Продается детская коляска

Федор Федорович Кнорре

Продается детская коляска

В последний раз перед отъездом он спустился в лифте, прошел мимо множества дверей по длинному коридору, устланному мягкой дорожкой, и, выйдя из пасмурного вестибюля на улицу, сразу за порогом остановился, болезненно морщась, ослепленный солнечными вспышками на автомобильных стеклах я в разливанных весенних лужах, по которым с громким плеском ходуном ходили волны под колесами мчавшихся машин.

Рекомендуем почитать

Федор Федорович Кнорре

Акварельный портрет

Только что прибывший в город фотокорреспондент Митя Великанов сошел с парохода и, отказавшись от такси и автобуса, бодро двинулся пешком вверх по бесконечно длинной лестнице, которая начиналась у самых пристаней на берегу Волги и круто уходила в гору по заросшему травой откосу - к подножию каменных башен старого кремля.

Ему легко дышалось, и он неутомимо отсчитывал ступеньки, помахивая в такт шагам легоньким чемоданчиком, где было гораздо больше запасной пленки и замысловатых объективов, чем носовых платков и рубашек.

Федор Федорович Кнорре

Олимпия

Длинный коридор коммунальной квартиры номер сто шесть с изгибом по самой середине, около кухни, прежде был похож на странную темную улицу поселка, где за каждой дверью как в своем доме жили отдельные семьи.

Но теперь минули те времена, когда по коридору трудно было пройти, не зацепившись за чей-нибудь сундук, педаль велосипеда или торчащие прутья разломанной корзины, а на кухне сквозь шум хлещущей из крана воды и громкое шипение вскипавших на тесной плите чайников и кастрюль все время слышны были крикливые, спорящие голоса.

Федор Федорович Кнорре

Родная кровь

В всякий раз после того, как "Добрыня", обогнув крутую излучину Волги, выходил на прямую и далеко впереди на желтом обрыве показывалась редкая сосновая роща, сквозь деревья которой розовели одинаковые домики Рабочего поселка, - над трубой, клубясь, возникал крутой столбик белого пара и гудок, тягучий и хриповатый, оторвавшись от парохода, летел над водой, к далекому обрыву на берегу.

И неизменно через минуту после гудка на пригорок к березе выбегала женщина, придерживая на голове пестрый шарф. Иногда ее опережала девочка или они бежали на пригорок вместе, держась за руки. Бывало, что с ними рядом оказывались двое мальчиков. Еще издали они начинали махать пароходу платками, руками или шапками, а с верхней палубы старший механик Федотов, приподняв над головой фуражку, сдержанно покачивал ею в воздухе и так же сдержанно улыбался (хотя улыбки его никто не мог видеть) - до тех пор, пока фигурки людей на пригорке не становились маленькими, как муравьи.

Федор Федорович Кнорре

Хоботок и Ленора

За окнами все бело от снега, а снег все идет и идет, и на оконной раме снизу наметает продолговатые сугробики. Если ветер с моря не переменится, к вечеру может совсем занести стекла, как было в прошлом году.

Старшие, Ленора и Петька, давно уже убежали в школу, замотавшись по самые глаза шарфами, и на весь дом теперь остались только двое: самый младший Ленька-Хоботок и отец, капитан Петр Петрович, который ночью где-то дежурил и потому не спешил на работу.

Федор Федорович Кнорре

Один раз в месяц

Под утро Саше приснилось, что она проспала, опаздывает, а с вечера ничего не приготовлено и неглаженое платье валяется, рукавами по полу, на стуле.

Она вздрогнула, приподнялась на локте и села, поджав под себя ноги, на постели, растерянно оглядываясь в темноте, еще плохо соображая спросонья.

Глаза слипались, она смутно понимала, что случилось, где она находится. В первый момент не могла даже вспомнить, кто она сама.

Федор Федорович Кнорре

Утро

Сережа разыскал себе свободное место в вагоне электрички и сел у окна, из которого ничего не было видно, кроме стоявшего вплотную, рядом, точно такого же электропоезда.

Торопливо подходили всё новые пассажиры, вешали на вагонные крючки сетчатые кошелки, в которых похрустывали пакеты с макаронами, стиснутые между пухлыми, обсыпанными мукой батонами, или эластично покачивался, высовываясь из-за коробки "модельных туфель", скользкий хвост судака.

Федор Федорович Кнорре

Кораблевская тетка

Сергей Федорович Апахалов давно уже был один в купе, однако мысли о людях, которые несколько часов назад, провожая его, толпились на платформе и махали вслед уходящему поезду, по-прежнему продолжали наполнять его.

Поезд уходил все дальше, а нити, связывающие Апахалова с городом, с оставленной работой, все никак не хотели обрываться.

На первой крупной станции он не выдержал и побежал на телеграф, чтобы послать своему заместителю Макеичеву телеграмму с напоминанием о слете, намеченном на следующую неделю.

Федор Федорович Кнорре

Шесть процентов

В поле было до того светло от солнца, что ему казалось, он видит с одинаковой ясностью все вокруг себя - и самое далекое и совсем близкое: громадные крутые облака, всплывающие в синем небе, и крошечную мохнатую пчелу, припавшую к желтому качающемуся цветку... И только когда на всем окружающем опять стал появляться мерцающий красноватый отблеск, он стал понимать, что теперь светло, пожалуй, вовсе не от солнца, а от растекающегося горящего бензина.

Другие книги автора Фёдор Фёдорович Кнорре

Повесть о приключениях храброго капитана Крокуса и его друзей — знаменитого циркового клоуна Коко, льва Нерона, музыкального поросенка Персика и многих других — это сказка.

В ней  рассказывается о громадном городе, которым правят такие жестокие, жадные люди, что они решают  запретить всех «живых» животных: дрессированных слонов и домашних собачонок, осликов и кошек, кроликов и львов — и превратить их всех в унылые заводные автоматы.

Весёлый клоун объявлен преступником, потому что в городе запрещён весёлый смех, отменены старые сказки, наконец, отменяется и само детство: все ребята должны пройти скоростные курсы и вместе с Дипломом Об Окончании Детства получить звание Маленьких Взрослых.

И вот о том, как ребята, не желающие лишиться детства, боролись, защищая свои любимые сказки, своих друзей-животных, помогали в неравной борьбе, полной опасностей и неожиданных приключений, мужественному капитану Крокусу и его неунывающему другу клоуну, и рассказывается в этой повести-сказке.

«Мысль написать этот рассказ родилась у меня зимним вечером в одном южном черноморском порту. Мы с несколькими матросами, сидя на покачивающейся палубе сейнера, разговаривали о том о сём, о сгоревшем подшипнике, мексиканской музыке и корабельных собаках. Снег лёгкими хлопьями садился на тёмную воду. Сигнальные огоньки на мачтах уже начинали свой долгий ночной танец, всё ниже кивая набегавшим с моря волнам. И на многих кораблях и корабликах, стоявших в порту, на разные голоса заливисто лаяли судовые собаки, перекликаясь перед сном, совсем как в деревне. Вот тогда-то я и решил написать об одной из них.»

Ф. Кнорре

Федор Федорович Кнорре

Ночной звонок

В шумном городе был еще вечер, хлопали, распахиваясь на остановках, дверцы полупустых автобусов, перескакивали, меняясь местами, цветные огни светофоров на перекрестках, из кино, где начались последние сеансы, сквозь стены неслись на улицу звуки гулких голосов, точно там галдели и ссорились великаны, а на пригородной даче пенсионера Лариона Васильевича Квашнина уже была ночь.

Свет в окнах давно был погашен, лягушки квакали по канавам, и мутно просвечивала сквозь дымные облака луна над вытоптанным дачным лесочком, где шелестели вершины старых, обломанных понизу берез.

Федор Федорович Кнорре

Мать

Задремавшие на рассвете в ожидании своей станции пассажиры зашевелились, стряхивая с себя сонливость, когда в купе постучал проводник.

Высокий чех со впалыми щеками и сердито торчащими рыжими усами открыл свои усталые добрые глаза, окруженные множеством морщинок, укоризненно закачал головой и протянул нараспев:

- Ай-ай-ай!.. Ай, как неладно! Так и не ложились совсем?

Пожилая женщина в темном платье сидела, повернувшись к окну, за стеклом которого в неясном утреннем свете едва начинали выступать из тумана непрерывно убегающие назад контуры деревьев, рассаженных по краям уходящего куда-то за холмы шоссе, кусок черепичной красной крыши, проглянувшей сквозь густые ветви цветущих яблонь, высокий шпиль костела...

Федор Федорович Кнорре

Шорох сухих листьев

Наконец все, все было закончено, и Платонов, директор Четвертой школы, с этого момента официально ставший бывшим директором, встал, тяжело опершись о знакомо скрипнувшие подлокотники расшатанного креслица, много лет простоявшего в его кабинете.

Новый директор Булгачев, ни за что не желавший садиться в это кресло, пока продолжалась долгая церемония подписывания актов и прочих документов о сдаче дел, - тотчас тоже поспешно встал, радушно улыбаясь, и они оживленно и бодро попрощались за руку, оба стараясь показать, что все происшедшее простая формальность, которой они не принимают слишком всерьез.

Детская повесть об одном путешествии, с приложением подлинных записей бельчонка Черничные Глазки (в переводе с беличьего) с примечаниями переводчика.

Мальчик, страстно мечтавший о необитаемых островах, кораблекрушениях, опасных приключениях в тропических лесах, благополучно вырос в большом городе.

Но однажды всё же на его долю выпало приключение не менее опасное, чем те, о которых он мечтал в детстве.

Ни голод, ни морозы, ни дикие звери и вьюги, но полное одиночество и оторванность от людей оказываются самым тяжёлым испытанием для этого городского жителя, оставшегося, точно на необитаемом острове, среди засыпанных снегами пустынных лесов.

Тоску, одиночество и отчаяние помогает ему побороть подобранный в лесу подбитый бельчонок, такой же беспомощный, как он сам. Начинается как бы совместная жизнь двух приятелей. Давно повзрослевший мальчик, для которого нисколько не потускнели его радужные детские фантазии, теперь старается проникнуть в мысли, в жизнь своего приятеля, понять его характер.

Долгими ночами, под вой вьюги, при свете маленького язычка пламени в фонаре, одинокий человек начинает писать. А бельчонок сидит тут же рядом, на столе, внимательно следит за кончиком бегающего по бумаге карандаша, а иногда вдруг прыгает, стараясь поймать его лапками.

Много дней спустя, закончив рукопись, где он описывает беды и радости, мысли и приключения своего приятеля, человек озаглавит её так: «Дневник бельчонка Черничные Глазки».

Федор Федорович Кнорре

Никому, никогда...

Конечно, он прекрасно слышал, как в соседней комнате ходят и разговаривают, пьют чай - звякают ложки, и чашки стучат о блюдца, - слышал, как под самым окном петух захлопал крыльями, набираясь духу, прежде чем закукарекать. Знал, что вот-вот войдет его будить мама, но все-таки лежал, чувствуя яркий свет сквозь закрытые веки, и почти спал. Ему не хотелось вылезать из сна, ему там было хорошо, руки в ноги не желали шевелиться, вязли в чем-то густом и тягучем, как оса в меду.

На деревянных мосточках маленький мальчик и толстая собака стоят тесно рядом, не шевелясь, и озабоченно следят за тем, как среди играющих по воде солнечных вспышек на середине реки плывет, перевертывается на спину и ныряет мама мальчика.

Мальчик еще совсем маленький — в его жизни это второе лето с того дня, когда он овладел искусством вполне свободно ходить, поворачиваться в любую сторону и даже бегать, семеня короткими, пухлыми ножками. Подстрижен он по-домашнему, мамиными ножницами — челкой, ровно настолько, чтоб соломенные волосы не падали на глаза. Точно так же подравнивают на лбу челку всем малышам: мальчикам, девочкам и маленьким лошадкам — пони.

Популярные книги в жанре Советская классическая проза

АЛБЕРТ БЭЛ

ВСЯ СИЛА В УСАХ

На складе не было окон, не было там и пыли. Кругом коробки с приемниками, телевизорами. Дверь в торговый зал слегка приоткрыта, за ней мелькали покупатели, звучали голоса вперемежку с музыкой. Где-то в глубине магазина стучала пишущая машинка - будто игрушечный барабанщик бил в бумажный барабан. Удары сыпались быстро-быстро, но вдруг все умолкло, три-четыре неторопливых всплеска, и опять шальная дробь.

Юрий Домбровский

Смерть лорда Байрона

I

Низкое серое небо, сплошь затканное тучами, глядело в окно, и очертания деревьев скрывались за плотным туманом. Барабаня по стеклу, Байрон смотрел на двор, вымощенный кирпичом, - и дальше, на серое ровное море. Дождя еще не было, но жесткий ветер раскачивал рогатые ветки кустарника и расплескивал лужи. Зябко пожимая плечами, - хотя в комнате было не холодно - Байрон подошел к столу.

Аркадий ГАЙДАР

НОЧЬ В КАРАУЛЕ

Рассказ

В караульном помещении тихо. Красноармейцы очередной смены, рассевшись вокруг стола, разговаривают так, чтобы не мешать отдыху только что сменившихся товарищей. Но разговор не клеится, ибо мерное тиканье маятника нагоняет сон, и глаза против воли слипаются.

Хлопнула дверь, вошел окутанный ветром разводящий и сказал, отряхиваясь от капель дождя:

- Ну и погодка! Темень, буря, тут к тебе на три шага подходи, и то не учуешь. Сейчас часовому собачий слух да кошачьи глаза нужны. Сейчас только берегись.

Аркадий Гайдар

Прохожий

Пьеса в двух картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Старуха.

Офицер.

Прохожий.

Мужик.

Писарь.

Ординарец.

Дубов.

Партизаны.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Внутренность избы. На сцене офицер.

Офицер (говорит по полевому телефону). Доношу: я с эскадроном в шестьдесят клинков занял без боя деревню Тумашово. Партизанский отряд красных под командой шахтера Дубова пока не обнаружен.

Аркадий Гайдар

Шумит Мудьюга

В лесу, недалеко от устья извилистой речки Мудьюги, сошлись кучкой деревни: Кушкушара, Горки, Наволок, Верховье, Патракеево и Кадь.

При въезде в любую из этих деревень, объединяемых Патракеевским сельсоветом, первое, что удивит глаз чужого человека, это множество больших, красивых домов. Они не похожи ни на городские домики рабочих окраин, ни на просторные, тяжелые избы северных деревень. Крытые железом, окрашенные в голубой или серый цвет, разделенные на несколько комнат, заставленных буфетами, шкафами, диванами и этажерками, они напоминают купеческие особняки бывшего уездного города.

Василий Семенович Гроссман

Птенцы

Горы над морем были высокими, и людям, глядевшим с берега на их вершины, приходилось придерживать рукой шляпы и тюбетейки. На берегу находились дома отдыха и деревня, где летом жили московские и ленинградские "дикари". На нижних склонах гор имелись клочки распаханной земли. Выше на горной круче росли заросли карагача, кизила, дикой груши, колючки; изредка по пустынной дороге скрипя ползла арба, груженная кривыми, как змеи, дровами. Еще выше на круче, среди каменистых обрывов, стоял сосновый лес. Лес всегда был сумрачным, пустынным, то печально, то грозно шумел. А над лесом высились отвесные скалы, шумели ледяные ручьи, в каменистых расселинах лежал зернистый снег, он не таял и в летнюю жару. Редко, раз в несколько лет, альпинисты добирались с помощью веревок и железных кошек до горных вершин. Взобравшись на вершину горы, человек испытывал гордость. Под его ногами лежало море, и казалось, глаз мог различить туманный, таинственный берег чужой страны. Победа над высотой доставляла людям счастье, но они почему-то стремились поскорей спуститься вниз. На скале жили орлы. Когда ревела буря, орлиные гнезда, сложенные из толстых сучьев, колыхались и поскрипывали. Орлы после охоты сидели на скалах, дремали, прочищали клювы, отрыгивали птичьи перья и заячьи кости, оглядывали каштановыми глазами пространство. Здесь, на каменных вершинах, они рождались, старились, умирали. Огромность простора, слепящий свет, жгучая чистота воздуха были привычны и милы им, как привычен и мил теплый чавкающий сумрак для болотных лягушек. Часами парили орлы в воздухе и вдруг, словно наискось пущенный с неба камень, падали на землю, и воздух выл от стремительной скорости их падения. В эти мгновения их клювы, веки, лапы холодели, а сердца горели. Схватив добычу, они спешили покинуть низину. Цветущие поляны были тошны им. Молодая орлица высиживала птенцов. Иногда, не выдержав томительного сонного покоя, она улетала вместе с орлом поохотиться. Он радовался, что подруга снова с ним, но материнская тревога заставляла ее возвращаться в гнездо. Старые орлицы, пролетая в отсутствие молодухи над гнездом, покачивали головами. Им многое не нравилось здесь. Необычного цвета были лежавшие в гнезде яйца. Неосмотрительно построил молодой орел свой дом на краю площадки, до которой добирались люди. Вскоре в гнезде будут птенцы, ведь к ним может подобраться человек, дикий кот, змея. Но опасения старух оказались напрасны. Молодая мать благополучно высидела своих птенцов. Ни у кого не было таких красивых, милых детей! На них были желтые пуховые шубки, их круглые глаза блестели весело и задорно. Они легко научились выбираться из гнезда, стремительно двигались по площадке, ловко прыгая с камня на камень, расшвыривали своими когтистыми ножками щебенку, выискивали высокогорных мошек и мелких жучков. Один птенец был побольше. Мальчик и две девочки - удачное сочетание. Сестры неотступно ходили за братцем, оглядывались на него. Соседи прилетали полюбоваться малышами, таких складных птенцов никогда еще не видели на горных вершинах. У малыша на голове появилась красная шапочка, он не сутулился, как другие орлята, ходил грудью вперед. Орлица, гордясь, все поглядывала на мамаш-соседок. Отец, после охоты сидя на камне, наблюдал, наблюдал своих детей. Он заметил, что высота, обычно влекущая детей, пугала его сына и дочерей. Если птенец в погоне за мотыльком подбегал к краю пропасти, он пятился и по-смешному, не по-орлиному топорщил крылышки. Крылья у детей были подвижными, но короткими. У детей оказались зоркие глаза, они замечали самую мелкую букашку. Но воздушную глубину, туман над морем, земную даль глаза детей не видели. Однажды орел сказал жене: - Наши дети видят не дальше своего клюва, а клювы у них короткие, ни у кого в нашем роду не было таких. Дедушка отличался особенно огромным кривым клювом, мы все пошли в него. - Я не понимаю тебя, - раздраженно сказала орлица. - О чем, собственно, твоя тревога: о дедушкином клюве или о зрении наших детей? - Не сердись, пожалуйста, - сказал орел, - право, кое в чем они странные: едва-едва в долине начинаются сумерки, а у нас еще солнце, и никто не помышляет о луне и вечерней звезде, они зевают, лезут в гнездо, топчутся, как слепые. - Нужно радоваться, что у детей хороший сон. - Они не глядят вдаль, вверх, а только себе под лапы. Их интересуют лишь мошки, что бегают меж камней. - Ведь они дети! Вскоре и их заинтересует небо. Орел сказал: - Помню, как ребенком я глядел на перистые облака и обмирал от желания подняться в небо, вонзить когти в облако, поросшее нежным пухом. - Сколько в тебе самовлюбленности, - сказала орлица. - Иногда я каждым перышком своим сожалею, что не послушалась подруг и мамы, пошла за тебя. Орел сжал клюв и после этой ссоры перестал говорить с орлицей о детях. А время шло. Уж кое-где над скалами неловко взлетали молодые орлы. Один паренек даже ухитрился пролететь над бездной и на восходящем токе воздуха взмыл вверх. Тревога вновь овладела отцом. Детей не интересовали успехи сверстников, их пугала пропасть над морем, они все поглядывали на горный склон, поросший соснами. То один, то другой птенец пытался спуститься со скалы, туда где начиналась тропинка, ведущая в долину. Сколько причин придумывали они, чтобы оттянуть начало полетов. Головокружение, дурные приметы, расстройство желудка, опухло в плече крыло, соседи ждут их в гости. Неужели орлица ничего не замечала? Но мать любила своих детей и не хотела видеть плохого в них. Она видела в них только хорошее. Орла особенно тревожил сын. Маленький, на коротких толстых лапках, с выпяченным брюшком, он проявлял большое умение добывать пищу, не знал усталости в своем трудолюбии. Родители кормили ребят клочьями птичьего, заячьего, козьего мяса, но парнишке этого было мало. Коротыш завел знакомства с соседними гнездами. Подолгу он мог слушать стариков, и старики ценили в нем хорошего слушателя. Он с какой-то особой чуткой остротой ощущал все прекрасное, величественное в орлах, в их охоте, обычаях. Коротыш изучал семейные истории знатных и древних орлиных родов, запоминал меткие словечки и выражения, стал не только хорошим слушателем, но и удивительно приятным собеседником. Хорошо было, полузакрыв глаза и время от времени отрыгивая, слушать складные рассказы Коротыша о далеком прошлом. Отца тревожило - не ради ли угощения ходит сын в гости? Плотно наевшись. Коротыш иногда вскарабкивался на камень, расположенный подальше от бездны, и беседовал с сестрами. Он говорил о счастье воспарить в небо, о горькой и тусклой жизни птиц в долине. Дуры слушали его, раскрыв клювы. Он воспевал небо, но он ведь боялся летать. Слова его трогали, орел, налетавший тысячи километров, не смог бы подобрать более точных, идущих от сердца слов. Коротыш удивительно понимал малоприметные тонкости орлиной души, умел выразить и передать самые сложные переживания летящего орла. Но все же это были слова. Как-то отец, глядя на сына, ощутил нехорошее, странное чувство. Каштановые глаза его расширились, огромный клюв щелкнул, железные когти затомились сын в нем вызвал чувство охотника, чувство, которое орел испытывал, глядя на кур. Орел испугался этого чувства. А Коротыш все чаще навещал соседей, рассказывал им легенды об охотах прошлого, воспевал орлов-богатырей. Коротыш ел и пил, а то, чего он не в силах был съесть, закапывал своими сильными короткими и толстыми лапами в расщелине, засыпал кладовки гранитной щебенкой. Как-то орлица сказала мужу: - Я не тревожусь, что дети еще не начали летать. Посмотри, как хорошо прыгают они по камням, а колченогие ребята соседей спотыкаются, падают. Наши орлята, научившись летать, опередят остальных птенцов, вот так же как они опередили их в прыжках по скалам. - Конечно, - сказал орел, он был под когтем у своей жены, - и я уверен в этом. Вот только несколько коротки у них крылья. Но это пустяки, они будут летать быстрее и выше всех.

Василий Семенович Гроссман

Тиргартен

1

Обитатели Берлинского зоологического сада волновались, слыша едва различимый гул артиллерии. Это не был привычный свист и гром ночных бомб, бабахающий рев тяжелых зенитных орудий. Чуткие уши медведей, слонов, гориллы, павиана сразу же стали улавливать то новое, от ночных бомбардировок отличное, что несли в себе эти едва уловимые звуки, когда битва была еще далеко от окружных железнодорожных путей Большого Берлина и круговых автострад. Тревога среди зверей происходила оттого, что чувствовался приход нового, измененного. Часто стал слышен скрежет проезжавших мимо стены зоологического сада танков. Этот скрежет не походил на знакомое шуршание легковых машин и звон трамваев, на шум проходившей над домами городской железной дороги. Новые звучавшие существа почти всегда передвигались табуном; от них шел жирный запах горелого масла, отличный от привычного запаха бензиновых существ. Звуки каждый день разнообразились. Гудение города, которое воспринималось жителями клеток как естественный и привычный шум жесткой степной травы, или шум дождя по кожано-плотной листве в экваториальном лесу, или шум льдин, шуршащих у берегов северного моря, - этот городской гул со своими очевидными, связанными с приходом дня или ночи усилениями и ослаблениями переменился, оторвался от движения солнца и луны. Ночью, в обычную пору городского затишья, воздух теперь был полон земного шума: человеческих голосов, топота, гуда моторов. Небесный свист и гром, монотонное жужжание, доносившееся с неба, - все это прочно связывалось раньше с ночным временем, ночной прохладой, звездами, луной. И вот теперь небесные шумы, почти не ослабевая, продолжали существовать при солнце, и на рассвете, и на закате. В мутном воздухе стоял запах, томительно тревожный для всех существ, в чьей крови жил вечный ужас перед степными и лесными пожарами, перед гарной мутью, поднимающейся над августовской тундрой. На землю недоверчиво опускался черный, хрусткий пепел: то жгли министерские архивы, - и животные в вольерах, пугаясь, посапывая и чихая, нюхали его. Изменение было и в том, что люди, с утра до вечера переходившие от клетки к клетке, вдруг исчезли. Остались железо и бетон - величественная, непознаваемая судьба. Три человека в течение дня прошли перед клетками - это были старуха, мальчик, солдат. Животные, в которых, как в детях, живет простота и наблюдательность, запомнили и отличили их. Глаза старухи были полны страдания; обращенные к обитателям клеток, они просили сочувствия. Из глаз солдата в упор смотрел страх смерти; звери уже не участвовали в жизненной борьбе, но сохранили существование, и солдат завидовал им. В бледно-голубых глазах мальчика, обращенных к медведям, к горилле, была восхищенная любовь, мечта уйти из городского дома в лес. Горе, ужас, любовь, с которыми пришли к животным старуха, солдат и ребенок, передавались от глаз к глазам и не прошли незамеченными. Были замечены еще два посетителя: раненый в госпитальном халате с апельсиновыми отворотами, с головой, обвязанной пухлым комом ваты и бинтов, с большой гипсовой рукой, лежащей в марлевой люльке, и худенькая девушка в крахмальном чепце с красным крестом. Они сидели на скамье и ни разу не оглянулись; жители зоологического сада не видели их глаз и лиц. Они сидели, склонившись друг к другу, изгрызанный войной молодой крестьянин и девушка. Изменились и сторожа, те существа, что внешностью походили на людей, но обладали большим могуществом. Они долгие годы делились с обитателями клеток мясом, добытым на неизменно удачной еженощной охоте. В эти дни охота сторожей оскудела; иногда они вовсе не приносили добычи. Может быть, дичь разбежалась, напуганная шумом и пожарами. Может быть, сторожа, испытывая голод, собирались переменить место охоты, сопровождать травоядных на их новые пастбища. Чувствуя голод, тигры, львы пытались охотиться на воробьев, шнырявших по клеткам, на мышей. Но воробьи и мыши их не боялись, давно уже зная, что эти сонные, безобидные существа лишь внешностью напоминают городских кошек. Была еще одна причина для волнения: в прелести утреннего воздуха, в молодой траве, взрывавшей асфальт, в потемневших, налившихся жизнью ветвях, в древесной листве, чья юность и нежность даже в плотоядных существах порождали желание стать травоядными. В полные очарования апрельские дни мир и для уставших дышать стариков становится новым и непривычным. Все, что скользит мимо, не оставляя следов, становится выпукло, внятно и осязаемо. В эту пору и утрамбованная земля на площади, и вода в канавах, и темный, вечерний асфальт, и капля дождя на мутном стекле автобуса - все приходит как праздничное, непривычное. И так случилось, что все это: и далекий подземный грохот, и запахи весны, и запахи пожаров - создало у многих жителей зоопарка чувство радостного и уверенного ожидания перемены, новой судьбы. Одни из них были пойманы детенышами и ничего не помнили о воле, другие родились в клетке. У некоторых отцы, матери, деды, бабки родились здесь, и, казалось, даже из крови испарилось у них ощущение воли. Но существа, забывшие свободу, не знавшие ее, существа, чьи деды уже не знали ее, от одного лишь смутного предчувствия ее метались по клеткам, охваченные томлением.

БОРИС ГУБЕР

ИЗВЕСТНАЯ ШУРКА ШАПКИНА

I Чубарову, заведующему совхозом Тешелово, исполнилось двадцать семь лет, но он был застенчив, как ребенок, легко краснел и в минуты смущения мучительно заикался, с трудом преодолевая каждое слово. Особенно робел он перед женщинами и даже с совхозскими работницами, которых видел каждый день, не мог говорить спокойно. С той странной девушкой, что так неожиданно вошла в его жизнь, он встретился впервые зимой, на открытии уездного Дома Крестьянина. Познакомил их председатель берновского вика Терентьев, огромный, пышно-бородатый и всем обличием своим похожий на соборного протодьякона. Было это перед самым началом торжественного заседания. Длинный коридор, украшенный гирляндами из еловых ветвей, уже опустел. Только мутно-лиловый остывший дым, да запахи овчин и дегтя напоминали о мужиках, минуту назад толпившихся и куривших здесь. Чубаров одиноко сидел на широком свеже-окрашенном подоконнике. Давно уже докурил он свою папиросу, но все не решался встать, войти в переполненный народом зал и, томясь, продолжал смотреть сквозь окно на улицу там, за двойными рамами, крупными мелькающими хлопьями вился по ветру снег. Рокочущий бас Терентьева неожиданно раздался за его спиной. - Здорово, друг, - проревел Терентьев громко, будто многолетие провозглашал, и опустил на плечо Чубарова свою лапу, такую большую, что на ней, казалось, можно было бы сажать в печку хлебы. Чубаров сердито оглянулся. - Эдак ты и убить можешь, - сказал он, краснея, отчего белокурая его борода стала светлее щек. - Ничего, агроном, выдержишь, - ответил председатель и продолжал, насмешливо подмигнув веселым серым глазом. - Вот, знакомься-ка с барышней. Он в бок кивнул головой. Чубаров посмотрел и только сейчас заметил его спутницу. Она, и без того невысокого роста, рядом с председателем казалась совсем подростком - голова ее, повязанная красным платочком, не доходила Терентьеву даже до груди. - Известная Шурка Шапкина, - сказала она звонким, мальчишеским голосом, протягивая Чубарову руку и глядя на него с едва заметной улыбкой. Чубаров мгновенно из красного стал багровым. Не зная, что делать, он соскочил с подоконника, схватил ее холодную ладошку и, от смущения удерживая ладошку эту в своей руке, с трудом выговорил: - П-почему же соб-б-бственно известная? - Почему? - она засмеялась, в смехе сощуривая влажно-блестящие глаза и морща нос: - почему?.. А так уж вышло. Она высвободила свою руку и, тряхнув головой, чтобы сбросить с косынки налипший, сырой снег, предложила ему: - Пойдемте? Чубаров ничего не ответил - он не в силах был произнести ни слова и только исподлобья смотрел ей в лицо. И, пожав плечами, она кивнула ему головой - уводя за собой добродушно-покорного протодьякона, пошла по коридору, невысокая, ладная, в новой куртке из оранжевых овчин и короткой зеленой юбке, открывающей ноги почти до колен. Щеки Чубарова медленно бледнели под бородой. В глазах его в одно пестрое пятно слилось оранжевое, зеленое и красное. Слушая, как постукивают по полу удаляющиеся каблуки, он вспомнил снег на ее косынке. "Как это ей не холодно?" подумал он - и, покачивая головой, повторил про себя: - Известная Шурка Шапкина... Ну-ну! Говорить с ней ему больше не пришлось. Только издали, урывками, видел он ее, да когда она выступала с приветствием от берновского волкома, слышал звонкий мальчишеский голос. II В совхозе жизнь Чубарова пошла по-старому. Как и прежде, он рано вставал и, напившись молока, выходил во двор в синие предрассветные сумерки. Еще заметными бывали в зеленом небе последние бледные звезды. Но усадьба уже просыпалась - повсюду краснели, как угольки на ветру, освещенные изнутри окна. Бороздя валенками мягкий напавший за ночь снег, Чубаров шел на скотный. Там, в коричневой темноте, тусклым пятном мерещился фонарь, а окна, высоко приподнятые под самый накатник, синели четкими четырехугольниками. Коровы звенели цепными арканами, звякали ведра. Скотники задавали корм, и от сена чудесно, по-летнему пахло скошенным лугом... И, дождавшись, пока кончат дойку, взвесив на старых лживых весах переполненный молоком ушат, Чубаров уходил в людскую, - в людской уже дожидались наряда рабочие. Чубаров распределял их по работам, кого посылал возить навоз, кого - пилить дрова в березовой роще. Из конюшни выводили лохматых, плюшевых лошадей, запрягали их в розвальни, испачканные примерзшим навозом. Девки гуськом тянулись по тропочке к подвалу, перебирать загнившую картошку... Недавние сумерки сменялись желтоватым утром. Начинался новый хлопотливый день. И так же, как прежде, весь день проводил Чубаров на ногах. Он, вслед за нагруженными возами, роняющими на дорогу влажные ошметья, выходил в поле, спускался в подвал, где приторно пахло брожением, заглядывал и в рощу - слушал визг пилы и грел руки над костериком, который пильщики разложили на толстом березовом пне... Но за всем этим простым, привычным, насквозь знакомым таилось нечто новое, придававшее всему новый, необычный смысл. Войдешь, например, в людскую, пахнет навстречу махорочным дымом - и сразу вспомнишь длинный, опустевший, прокуренный коридор. Начнется метель, замелькают, завьются на ветру белые хлопья, и встанет перед глазами окно, двойные рамы, уездная улица... Даже елки в лесу, и те своей тугой зеленью похожи на гирлянды, висящие под недавно побеленным потолком... А посреди всего этого - она: оранжевый полушубок, снег на косынке, блестящие, сощуренные в смехе глаза. III Чубаров помнил о ней постоянно, вернее он постоянно ощущал в себе какой-то образ ее, смутный и неопределенный. Напоминало о ней все - и снег, и дым, и стук каблуков конторщицы Ксении Васильевны, когда она подходила к Чубаровскому столу с ордерами на подпись... Но, в то же время, Чубаров никогда не думал о ней вплотную - никогда не загадывал даже, придется ли им еще свидеться. Ему казалось, что достаточно увидеть ее еще раз, или попросту припомнить, как следует, и пережить ее смех и свой дурацкий вопрос "почему же собственно известная?", - чтобы тут же, на месте, помереть от нестерпимого стыда... Это состояние продолжалось долго. И кто знает, во что бы вылилось оно, если б Чубаров однажды случайно не встретился с Терентьевым. Солнце скользило по чистому латунному небу, падало за черную, глухую стену леса, - и от леса, по розовым снегам, все росли, все длинней становились холодные, матовые тени... Чубаров возвращался с охоты. Он очень устал, едва передвигал лыжами и поминутно поправлял на плече веревку, к которой уже давно был подвязан застывший и тяжелый, как полено, русак. Ноги ныли, веревка резала плечо, да и охота с полдня не заладилась, - Чубаров думал только о том, как бы поскорее добраться до дому. Однако, итти было еще далеко. Выбравшись на дорогу, Чубаров прикинул в уме расстояние - оставалось верст пять... С грустью оглянулся он назад, на быстро катящие, догоняющие его санки - и только было успел позавидовать тому, кто спокойно едет в них, как различил из-за лошади пышную, седую от инея бороду и узнал берновского председателя. - Агроном, здорово! - загрохотал тот еще издали, - погоди-ка, не беги, подвезу. Чубаров сошел с дороги, чтобы пропустить мимо себя запотевшую лошадь. Поводя боками, лошадь остановилась напротив него. Терентьев придвинулся к краю и подмигнул: - Садись, садись. - Да ты куда едешь? - нерешительно спросил Чубаров, - может, и не по пути совсем? - Садись, не разговаривай! - притворно-грубо гаркнул на это Терентьев, - в город еду, в исполком, понятно?.. До самого совхоза доставлю. Чубаров беспомощно умолк, - скинул лыжи и полез в сани; лошадь тотчас же тронулась рысью, он повалился на сено и сразу почувствовал, какое это счастье сидеть... Устроившись поудобней, он поднял воротник, в рукава спрятал руки и, откинувшись на спинку сидения, беспечно следил, как плывут навстречу вешки и придорожные кусты... Однако тайная мысль, пришедшая в голову, как только он узнал Терентьева, уже мучила его: а что если Терентьев заговорит о ней? И точно: искоса поглядывая на Чубарова из-под заиндевевших бровей серыми смеющимися глазами, Терентьев спросил: - Ну, как, не забыл еще про Шурку про нашу? - Нет, помню, - быстро ответил Чубаров с решительностью, неожиданной для самого себя. - То-то... Хороша?.. Решительность Чубарова так же внезапно сменилась раздражением. - А тебе-то что? - огрызнулся он. Терентьев захохотал, замотал бородою. - Ну, чего серчаешь? - говорил он сквозь хохот, - я так, без умыслу... Вспомнил, как она об тебе интересовалась, ну и спросил. Чубаров поспешно повернулся к нему и весь стал медный в последних лучах заходящего солнца. "Как?" - хотел крикнуть он, но подавился вопросом этим и только недоверчиво, исподлобья поглядел Терентьеву в бороду. Тот опять подмигнул: - Ей-богу, интересовалась... Не веришь? - Нет, п-п-почему же... я в-верю, - с трудом выдавил из себя Чубаров, от усилий сжимая непомещающиеся в рукавах кулаки. - То-то... А уж я ей, брат, такого наплел - просто диву дашься... Он хотел продолжать, но, увидев, что Чубаров так страшно наливается кровью, будто его душат за горло - остановился на полуслове. - Ты что? Чубаров молчал... И, не дождавшись ответа, Терентьев рассердился. - Ну, ладно, сиди уж, не буду... Скромница рязанская. Он замолчал - и молчал до самого Тешелова, - только, спускаясь с крутого берега на лед Оки, кинул: - Держись крепче. Чубаров, хотя и почувствовал себя виноватым, был все же благодарен ему за это молчание. Он сидел, не шевелясь, блаженными невидящими глазами уставился куда-то вперед. Все внутри его дрожало от ликования. Усталость недавняя сгинула; так и порывало выскочить из санок, бегом пуститься по снегу, чтобы только лыжи шипели по насту, да ветер шумел в ушах... Вылезая из саней, он радостно, крепко пожал председателю руку и, заикаясь, поблагодарил. - Не на чем, - сумрачно прогудел тот, и, подхлестнув лошадь, тронулся в голубую полутьму вечера, но не выдержал, уже порядочно от'ехав, обернулся, заорал лукаво: - Привет-то передать? Чубаров, счастливый и легкий как во сне, только рукой махнул. IV С этого, собственно, и началось. Чубаров будто через стену какую перелез - свободно, помногу думал о ней, до мельчайших подробностей перебрал все, что случилось в ту первую встречу, и не только не умер, но, наоборот, чувствовал себя живым, как никогда. Еще недавно боявшийся людей и с трудом понуждавший себя войти в контору, где занималась сорокалетняя, подслеповатая Ксения Васильевна, он резко изменился стал разговорчивей, на работе шутил с молодыми парнями-пильщиками (правда, попрежнему краснея от их "сказок") и раздавал им папиросы из своего портсигара. Даже со скотного не торопился он, как бывало, уйти поскорее, хотя скотницы, знавшие его робость, и говорили при нем всяческий вызывающий вздор... Все веселило, радовало его, как бы подчеркивая прелесть той живой жизни, к которой теперь приобщился и он. Потому на людях ему было хорошо. Но и вечером, одиноко шагая из угла в угол по своей нескладной, холостяцкой комнате, он чувствовал себя не хуже. Он долго ходил, отражаясь в большом стенном зеркале и отбрасывая на стены и потолок подвижную изломанную тень, потом, утомившись, ставил самовар и садился к столу, - сидел над чуть отпитым стаканом, облокотившись на стол, соединив перед подбородком кисти рук и зажав между переплетенными пальцами потухшую папиросу, смотрел невидящими глазами в черные провалы ночных окон, - и думал. Всходила луна, заиндевелые окна искрились, зеленели, словно за ними жгли бенгальский огонь, умолкал самовар, а он все сидел, наслаждаясь мыслями своими, и чай не убавлялся в остывшем стакане. То, что произошло тогда, в пустом длинном коридоре, стало казаться пустяками. Не все ли равно, что именно было тогда, если она все-таки не забыла про эту встречу? "Как это он сказал, - думал Чубаров, - интересуется об тебе?.. Вот чудак!" - и хотя немного тревожило, что именно "наплел" ей Терентьев, - он чувствовал к этому грузному протодьякону нежность и в глубине сознания был уверен, что плохого он ничего наплести не мог. Думая о будущей встрече с ней, Чубаров решил разузнать это. Вообще он в мыслях своих стал необычайно смелым, развязным, придумывал для будущего бесконечные диалоги, в которых, конечно, он уже не станет заикаться, а будет находчив, остроумен... В том же, что будущая, грядущая встреча близка и неминуема, - он не сомневался. ...Однако время шло, с каждой незаметно пролетевшей неделей все приближалась весна, и днями, на солнцепеке уже сыпались с крыш капели, а о ней так ничего и не было слышно... И постепенно Чубарова перестали удовлетворять одни только нескончаемые мысли о каком-то, в сущности неясном, будущем. Он понял, что нужно что-то предпринимать, делать, иначе и будущего никакого не будет... И тут-то снова сказалась его застенчивость. "Нет, невозможно!" - думал он, стараясь представить себе, что он, например, уже собирается ехать в Берново - одевается, моет шею, потом едет по льду Оки, разыскивает ее по селу... Даже самый разговор с ней (хотя разговоров таких было придумано и забыто великое множество), опять казался чем-то ужасным. "Нет, невозможно, - твердил он, - не смогу я"... - И он вскакивал, принимался ходить по комнате, сердито хмыкая и теребя свою отросшую за зиму бороду - точно именно борода была виновата в его застенчивости. V Для Чубарова наступила мучительная полоса тех бесплодных колебаний, от которых пустеет голова, и перестаешь верить самому себе. Он то с отчаянной решимостью начинал собираться в Берново, уже готовый сказать, чтобы запрягали лошадь, то, напротив, окончательно падал духом и терял всякую надежду остановиться на каком-нибудь решении. И только после долгих размышлений он пришел к простому, казалось бы, выходу - написать ей письмо. Однако и на это ушло больше недели. Сначала Чубаров исписал и уничтожил всю имевшуюся в запасе почтовую бумагу, потом стал брать из конторы простую, писчую. А когда письмо было совсем закончено, он, недовольный какой-нибудь одной буковкой, вновь и вновь переписывал его набело... Но вот, наконец, письмо отправлено. В нем всего несколько строк. "Можно ли приехать к вам?" - спрашивал Чубаров. VI Прошло несколько дней, а ответа все не было. Чубаров, похудевший, истомленный ожиданием, сидел в конторе за проверкой февральского отчета. Он уже давно жалел, что послал письмо, не ждал ответа и старался не думать вовсе обо всей этой истории. Когда повезли почту, и мальчишка-конюх принес ее в контору, он вяло, нехотя потянулся к этой пачке газет и разноцветных конвертов. И первый же конверт, попавший ему в руки, синий, с тремя дешевыми марками, бросился в глаза своим коротким местным адресом: Тешелово Тов. Чубарову. С бьющимся, сразу задервеневшим сердцем схватил его Чубаров и молча, не обращая внимания на изумленную Ксению Васильевну, пошел к двери. Войдя во двор, он огромными шагами, напрямки по серому тающему снегу, напоенному водой, как губка, бросился домой, запыхавшись, влетел к себе и, остановившись посреди комнаты, разодрал конверт. Легкий листок выскользнул оттуда, покачиваясь, упал на пол. Он нагнулся за ним, близко поднес к глазам... Прямым, неустановившимся почерком написанные строки запрыгали перед ним и, жадно пожирая их, с трудом вникая в смысл каждого слова, он прочел: Тов. Чубаров! Я только что вернулась из Свердловской волости и потому не могла раньше написать свой ответ. Я не понимаю, зачем вы меня спрашиваете? Вы спрашиваете меня, можно ли вам приехать. Конечно, да, можно, я буду очень рада. Сначала я ждала, что вы и так приедете, а потом перестала ждать. Терентьев рассказал про вас, что вы меня якобы боитесь и чтоб я из-за этого сама приехала к вам в совхоз. Разве я такая страшная? Не думаю. Я бы приехала, но времени абсолютно нет, и пришлось бы итти пешком, потому что казенную лошадь нельзя брать по личным целям. Разве только можно заехать по дороге в город, когда все равно буду рядом. Так что лучше вы приезжайте как-нибудь в воскресенье, я тогда свободна и можно днем. А. Шапкину. Росчерк, похожий на "у", был наивный, детский. Чубаров долго вглядывался в него, и ему стало грустно. Неужели придется ждать до воскресенья, до послезавтра? Ему бы хотелось ехать немедленно... Но он еще раз перечитал письмо, и от грусти этой не осталось следа: "Я буду очень рада... я бы приехала"... - неужели все это правда? Он очумел от внезапного ликованья, затрепетавшего в нем. "Известная Шурка Шапкину" - воскликнул он, взмахнув шелестящим листком - и неумело поднимая ноги, заплясал перед зеркалом, гримасничая и показывая собственному всклокоченному отражению язык. VII Ночь Чубаров провел в сладком и странном полусне, в котором нетерпеливые мечты смешивались с дремотой и каким-то неуловимым беспокойством. Только утром, против обыкновения проснувшись довольно поздно, Чубаров понял причину этого беспокойства - и испугался. Уже несколько дней он не выходил к Оке, а при той теплой погоде, какая стоит последнее время, она может со дня на день вскрыться, быть может, уже вскрылась... Прощай тогда Берново, не попадешь в него до конца ледохода!.. "Вот глупо, - думал Чубаров, торопливо одеваясь и поглядывая на серый кислый полусвет за окнами, - ужасное легкомыслие" - и, прежде чем отправиться на запоздавший наряд, он забежал к реке, долго простоял под мелким, едким дождем, повисающим в воздухе, как туман, всматриваясь в обнавозившуюся дорогу, что спускалась вниз и вилась по льду подобно реке на географической карте. Лед на Оке был синий, набухший, но, повидимому, держался еще крепко. Вот только надолго ли? Вряд ли! - Заокский, далеко видный берег весь стал рябым от проталин, в придорожных канавах булькала невидная под снегом вода - во всем была заметна разрушительная работа весны... И беспокойство Чубарова не уменьшилось - еще несколько раз за день он выходил на берег, волнуясь и с трепетом ожидая, что лед уже тронулся. К вечеру дождь стих... Порывистый, теплый ветер разогнал тучи, и воскресенье началось солнечным, ясным утром. Ока еще держалась, и сейчас, под солнцем, выглядела даже надежней вчерашнего. Но снег за ночь осел еще сильней, проталин стало больше, и вниз, по склону берега, обильно и громко мчались ручьи. О том, чтобы пуститься в путь на лошади, нечего было и думать. Вспоминая о письме и чувствуя легкое превосходство над ней, Чубаров решил итти пешком. Он много времени потратил на то, чтобы подравнять бороду, приодеться и вычистить сапоги, и вышел из дому часов в одиннадцать. Через реку он перебрался без особых трудов. Правда, у берегов уже образовались закраины, но они были не широки, и через них можно было просто перешагнуть. Самый же лед, покрытый жидким месивом из воды и снега, хотя и промочил Чубарову ноги, был все же вполне крепок... И, выбравшись на другой берег, Чубаров весело зашагал по скользкой, мокрой дороге, глубоко вдыхая парной воздух, слушая галдение грачей и поглядывая на выпуклые деревенские полосы, выступающие горбами своими из-под снега... Ожидание томило его, но страха, нерешительности не было. С таким чувством вошел он в Берново и, увидав у самой околицы бабу в подоткнутой юбке, гонявшуюся за рыжим телком, - крикнул ей, ничуть не заикаясь: - Скажите пожалуйста, где здесь живет гражданка Шапкина? Баба остановилась. - Шапкина? - с готовностью откликнулась она, - это которая? Виковская, что ли? Она охотно оставила в покое теленка, который шалым галопом продолжал носиться по снегу, подошла поближе и принялась - многословно и путано - об'яснять дорогу. Чубаров все же понял ее - давно уже он пошел дальше, а она все кричала ему вслед: - Прямо, прямо ступай, за церквой она находится, внизу кооператив, а наверху эта самая общежитие. Это был, должно быть, единственный двухэтажный дом на все село. Чубаров, миновав невзрачную церковку с шатровым куполом, сразу угадал его... Неужели сейчас?.. Ноги его отнимались, пока он подходил к дому и читал вывеску кооператива, а сердце с каждым шагом становилось все тяжелей и неповоротливей... Он нашел ход на лестницу и, с трудом одолев ее, крутую, затоптанную - попал в узкий коридор, где пахло как на чердаке. Здесь, подле круглого окна, весь облитый солнцем, сидел какой-то старичок в валенках, с острой бородкой, сизой от седины. На маленькой бурой ладони он держал открытую тавлинку и пальцами другой, сжатыми в щепоть, подносил к малиновому носу понюшку. - Что, гражданка Шапкина здесь живет? - решительно обратился к нему Чубаров. Старичок ответил не сразу. Он задумчиво пожевал губами, потом быстро сморщился и чихнул, отчего бородка его дернулась, как козий хвостик. - Шурка? - коротко сказал он после этого, потягивая носом, - здесь. - Как же к ней пройти? Старичок закрыл тавлинку круглой крышечкой и спрятал табак в карман. - Пройти к ней, товарищ, очень просто, - не спеша ответил он, - да только нету ее сейчас... - Нет? - Ну да, нету... В городе она, на с'езде, еще третьего дня собралась. Все померкло в глазах Чубарова. - Как же это? - жалобным, умоляющим голосом произнес он, словно отсутствие ее можно было еще исправить. - Очень просто, - ответил старичок. - Да вы сами-то откуда будете? - Из совхоза я, из Тешелова. - Из Те-ше-ло-ва? - старичок сразу оживился, - да ведь она аккурат через Тешелово и поехала, на обратном пути заехать туда хотела... Разминулись, значит?

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Федор Федорович Кнорре

Весенняя путевка

На веранде чистенькой дачки конторы дома отдыха дежурная сестра стояла в дверях - ее фигуры как раз хватало, чтоб закупорить проход во всю ширину, - и напевала вполголоса хабанеру из "Кармен", потряхивая головой, чуть улыбаясь и поигрывая бровями.

Увидев подходившую с чемоданом Лину, оставила в покое брови, повернулась, заносчиво дернув плечами, тоже немножко из "Кармен", и пошла в дом. Коротенький белый халатик высоко открывал белые пухлые икры в детских носочках.

Федор Федорович Кнорре

Жена полковника

Полковник Ярославцев возвращался домой.

Он сошел с поезда на станции, поднялся в гору бульваром, по обе стороны которого тянулись прямые ряды обожженных тополей, и вот теперь осталось только пять минут ходьбы.

Мелкий дождик моросил по мокрому снегу, по черным лужам, отовсюду пахло мокрой гарью, и черные струйки сползали по мертвым стволам тополей.

С горы открылся весь город, изъеденный язвами недавних пожаров.

Константин Кныш

- Hy вот ты и попалась! - пpоизнес чyть хpипловатый мyжской голос.

Я так и оцепенел лежа в кpовати. Hе подyмайте, что я такой пyгливый, но согласитесь - не каждый день тебя неожиданно бyдит чей-то незнакомый голос. Если вспомнить, то это впеpвые. В следyющий pаз не надо ложиться спать днем...

- Hе пpитвоpяйся спящей, не поможет! - голос пpодолжал pазговаpивать со мной.

"Со мной?!!", я пpиоткpыл глаза от yдивления. В лицо мне смотpел yгpожающего вида пистолет стpанной констpyкции. Дyло было зловеще шиpоким.

Андрей Кнышев

Рейтинг 200 удовольствий

(ближайшее выступление: 20 февраля 2003 в ЦДХ)

ВСТУПЛЕНИЕ.

(восстановлено по стенограмме доклада).

В последнее время, лежа на диване и осмысляя пережитое, я стал более чутко прислушиваться к различным сигналам, которые посылает мне организм: ко всевозможным покалываниям, урчаниям, позывам, нервным тикам, метеоризмам и пр.

И среди них особо выделил такую группу ощущений, как УДОВОЛЬСТВИЯ, - т. е. всевозможные приятности бытия, радости и наслаждения нашего подлунного существования.