Принцесса, не желавшая играть в куклы

Жила-была на свете принцесса. Звали ее Лисе-Лотта. Волосы у нее были светлые, кудрявые, глаза голубые, почти как у всех принцесс. А еще была у нее целая комната игрушек. Чего там только не было: и чудесная маленькая мебель, и игрушечные кухонные плиты с настоящими маленькими кастрюльками и кофейниками. Были там и всякие игрушечные звери, и мягкие игрушечные кошки, и косматые игрушечные собачки, и кубики, и коробки с красками, и альбомы для раскрашивания, и настоящий игрушечный магазин с изюмом, миндалем, сахаром и леденцами в коробочках и много-много кукол. Но принцесса не желала играть в куклы. Не желала — и все тут.

Рекомендуем почитать

Сейчас я расскажу вам об одном самом удивительном событии, которое только что приключилось со мной в жизни. Это произошло два года тому назад. Тогда мне было всего шесть лет. Сейчас мне — восемь.

Зовут меня Бритта-Кайса. Хотя, собственно говоря, какое это имеет отношение к делу! Мама, папа и я живем в маленьком-премаленьком домике, окруженном таким же маленьким садиком. Наш домик стоит совсем одиноко. И поблизости никто не живет. Но перед домиком проходит маленькая и узкая шоссейная дорога, а в самом конце этой дороги — далеко, далеко — начинается город. Мой папа — садовник. Каждую среду и субботу он ездит в город и продает на рынке овощи и цветы. За них он получает деньги. Но не такие уж огромные. Мама говорит: так не бывает, чтобы денег всегда хватало. В то время — два года тому назад — я так ужасно, ужасно, преужасно хотела, чтобы мне купили куклу. Иногда в базарные дни я ездила с мамой и папой в город. Там, рядом с рынком, есть большой игрушечный магазин. И каждый раз, когда мне случалось бывать поблизости, я останавливалась перед витриной, смотрела на всех кукол и ужасно хотела купить хотя бы одну. Но мама говорила, что это совершенно невозможно. Ведь все деньги, которые папа выручает за овощи, уходят на одежду, еду и остальные совершенно необходимые вещи. Я понимала, что никакой надежды на куклу у меня нет, но все равно не могла не мечтать о ней.

Рассказ из сборника «Нет в лесу никаких разбойников». Издательство: журнал «Семья и школа». Перевод со шведского И. Новицкой. Иллюстрации Илон Викланд.

Во всех книгах Линдгрен — особенная атмосфера: фантазии, игры, душевная свобода и справедливость, — атмосфера, особенно желанная для детских умов и сердец.

Эта удивительная атмосфера — своего рода фирменный знак писательницы — царит и в произведениях, собранных в книге, которую вы держите в руках. Это ранние и, как правило, мало известные или не известные у нас произведения Астрид Линдгрен, к тому же публикуемые в новых и, смеем надеяться, лучших переводах. Но это не заготовки к её будущим произведениям крупных жанров, что еще предстояло ей написать, а скорее живые бутоны её будущих книг-цветов.

Грустно, если у тебя нет ни сестрёнки, ни братика и целыми днями ты дома один, когда и обмолвиться не с кем, не то что поиграть. Вот тогда в твоей жизни и появляются самые необычные друзья: крошка-домовой ростом не больше пальца, маленькая эльфа из яблоневого сада, деревянная кукушка из настенных часов, способная петь и веселить, и даже говорящая кукла, которая выросла на грядке из зёрнышка…

У меня болит нога. Она болит уже целый год. И уже ровно год я лежу в постели. Наверно, поэтому моя мама такая печальная. Конечно, всё из-за моей ноги. Однажды я даже слышал, как мама говорила папе:

— Знаешь, по-моему, Йёран уже никогда больше не сможет ходить.

Ясное дело, она не думала, что я услышу эти слова. И вот я целыми днями лежу в кровати, читаю, рисую либо что-нибудь строю с помощью моего конструктора. А когда начинает смеркаться, мама приходит и говорит:

— Нет, больше мне не выдержать, — совершенно, неожиданно сказала мама Гуннара и Гуниллы перед Новым годом.

— Да, и мне тоже, — подтвердил папа.

Гуннар и Гунилла, лежавшие в детской, все слышали. Они-то хорошо понимали, что именно не могут больше выдержать мама с папой. Ведь Гуннар и Гунилла были больны уже целых четыре недели. Нельзя сказать, что так уж опасно больны. Но все-таки им пришлось лежать в постели и чуть что — звать маму. Четыре недели — это много дней, и много-много часов, и много-много-много минут. И почти каждую минуту Гуннар с Гуниллой звали маму и просили то попить, то сказку почитать, то простыни перестелить, потому что они насыпали туда сухарных крошек. Гуннару и Гунилле казалось, что дни тянутся ужасно медленно; если приставать к маме было уже вовсе не с чем, они во все горло кричали:

Рассказ из сборника «Нет в лесу никаких разбойников». Издательство: журнал «Семья и школа». Перевод со шведского И. Новицкой. Иллюстрации Илон Викланд.

Во всех книгах Линдгрен — особенная атмосфера: фантазии, игры, душевная свобода и справедливость, — атмосфера, особенно желанная для детских умов и сердец.

Эта удивительная атмосфера — своего рода фирменный знак писательницы — царит и в произведениях, собранных в книге, которую вы держите в руках. Это ранние и, как правило, мало известные или не известные у нас произведения Астрид Линдгрен, к тому же публикуемые в новых и, смеем надеяться, лучших переводах. Но это не заготовки к её будущим произведениям крупных жанров, что еще предстояло ей написать, а скорее живые бутоны её будущих книг-цветов.

День рождения у Лены — в мае, когда цветут яблони. Весь сад в это время утопает в цветах. И не было такого, чтобы тетушки, которые приезжают из города поздравить Лену, не всплеснули руками и не сказали:

— Нет, до чего же здесь прекрасно!

И Лена видит, как ее мама радуется этим словам. В тот день Лене исполнилось шесть лет, и в гости к ним приехала тетя Эбба. Лена встретила ее на остановке автобуса. Потом пили кофе в саду, и тетя Эбба, всплеснув руками, как всегда, сказала:

Рассказ из сборника «Нет в лесу никаких разбойников». Издательство: журнал «Семья и школа». Перевод со шведского И. Новицкой. Иллюстрации Илон Викланд.

Во всех книгах Линдгрен — особенная атмосфера: фантазии, игры, душевная свобода и справедливость, — атмосфера, особенно желанная для детских умов и сердец.

Эта удивительная атмосфера — своего рода фирменный знак писательницы — царит и в произведениях, собранных в книге, которую вы держите в руках. Это ранние и, как правило, мало известные или не известные у нас произведения Астрид Линдгрен, к тому же публикуемые в новых и, смеем надеяться, лучших переводах. Но это не заготовки к её будущим произведениям крупных жанров, что еще предстояло ей написать, а скорее живые бутоны её будущих книг-цветов.

Другие книги автора Астрид Линдгрен

Юмористическая повесть шведской писательницы Астрид Линдгрен рассказывает о необыкновенной девочке Пеппи Длинныйчулок. В ней воплотились черты характера, о которых мечтает каждый ребенок: доброта, умение прийти на помощь слабому и наказать несправедливость, способность увлекательно фантазировать.

Иллюстрации А. Алешина.

В эту книгу вошли три повести известной шведской писательницы про обыкновенного мальчика Сванте Свантесона, по прозвищу Малыш, и его необыкновенного друга Карлсона.

Так звали мальчика, который жил близ Леннеберги. Эмиль был маленький сорванец и упрямец, вовсе не такой славный, как ты. Хотя на вид неплохой парнишка – что правда, то правда. И то пока не начнет кричать. Глаза у него были круглые и голубые. Лицо тоже круглое и розовое, волосы светлые и вьющиеся. Посмотришь на него – ну просто ангелочек. Только не умиляйся раньше времени. Эмилю было пять лет от роду, но силой он не уступал молодому бычку. Жил он на хуторе Каттхульт, близ селения Леннеберга, в провинции Смоланд. И разговаривал этот плутишка на смоландском наречии. Но тут уж ничего не поделаешь! В Смоланде все так говорят. Если ему хотелось надеть свою шапку, он не говорил, как ты: «Хочу шапку!», а кричал: „Хочу шапейку!“ Его шапка была всего-навсего обыкновенной, довольно неказистой кепчонкой с черным козырьком и синим верхом. Ее однажды купил ему отец, когда ездил в город. Эмиль обрадовался обновке и вечером, ложась спать, сказал: „Хочу шапейку!“ Его маме не понравилось, что Эмиль собрался спать в кепке, и она хотела положить ее на полку в сенях. Но Эмиль завопил так, что стало слышно во всей Леннеберге: «Хочу шапейку!“

Едва проснувшись утром, Мадикен сразу вспомнила, какой сегодня будет необыкновенный день. Таких особенных, веселых дней не так уж много бывает в году. Сегодня ночью, в канун дня святой Вальборг[1], люди празднуют встречу весны, и на Ярмарочном поле зажгут Майский костер. А еще Мадикен вспомнила, что ей сегодня обещали купить новые сандалии и что не надо идти в школу. Одним словом, именно этот день надо бы отметить в календаре красным цветом — так считает Мадикен.

Без издательской аннотации.

СОДЕРЖАНИЕ:

Бойкая Кайса и другие дети: Рассказы.

Все мы — дети из Буллербю.

Снова про детей из Буллербю.

Весело живется в Буллербю.

Расмус-бродяга.

Самуэль Август из Севедсторпа и Ханна из Хульта: Повесть.

Повесть-сказка Астрид Линдгрен про девочку Рони, дочь самого могучего разбойничьего атамана всех лесов и гор, и про неведомый мир, в котором все необычно, таинственно и странно. А еще она о приключениях, дружбе и любви.

Без издательской аннотации.

Содержание:

Мио, мой Мио! Повесть-сказка.

Братья Львиное Сердце. Повесть-сказка.

Ронья, дочь разбойника. Повесть-сказка.

Солнечная Полянка. Сказки.

В самом обычном шведском городке живет рыжая веселая девочка Пеппи — самая удивительная девочка на всем белом свете. Вот уже полвека рассказами о ее приключениях зачитываются во многих странах.

Переводчик: Лилианна Лунгина

Художник: Арсен Джаникян

Популярные книги в жанре Детская проза

Рассказ из цикла «Земля, где ты живешь».

Повесть старейшей татарской писательницы о школьной жизни, о школьниках. Главный герой её — озорник, лодырь, но человек, который никогда не солжёт, — попадает в разные ситуации, смешные и поучительные, постепенно обретая цельный характер.

Книга современного румынского писателя рассказывает о событиях первых послевоенных лет, происходящих в глухом горном селе. Непримиримее, смертельное противостояние двух враждебных сил показано через восприятие ребенка, умеющего претворить в счастье самые пустяковые, незаметные для взрослых вещи. Согретая юмором, книга глубоко серьезна и решает сложные вопросы человеческого бытия.

Рассказ изображает один из эпизодов партизанской войны с колчаковщиной в Сибири. Герой рассказа — мальчик Ефимка, случайно попав к партизанам, участвует вместе с ними в борьбе против белых; рассказ написан очень увлекательно и возбуждает в читателях целый ряд революционных мыслей и переживаний; динамичность фабулы и простота языка делают рассказ интересным и доступным детям 10-12 лет.

В книгу входят семь рассказов. Вы узнаете о маленькой хозяйке района — Жене; когда она работает на коммутаторе, её побаиваются даже взрослые; познакомитесь с Толей Кравцовым, которому всё на свете было скучно; выясните, кто такой Сёмка и каких только дел не натворил этот «красавец». Героями рассказов являются ваши сверстники — ребята, а также взрослые: молодой учитель, директор, комсорг. Все они делают первые шаги на своём трудовом пути и встречаются с трудностями, не предусмотренными никакими программами.

Збышек самый необычный мальчик на земле. Он много чего может, чего не умеют другие тинейджеры.

Начать хотя бы с того, что он очень сильный, выносливый и даже ростом выше всех своих одноклассников. И он никого не боится. Защищает не только малявок из начальной школы, но и своих друзей, старшеклассников и даже спас как-то одного взрослого дядю от бандитов.

А в прошлое воскресенье, когда прорвало плотину и городу угрожало ужасное наводнение, Збышек в два счёта всем помог, осушил улицы – и даже прореху в плотине залатал.

За столом сидит девочка в оранжевых тапочках и ковыряет ложкой манную кашу.

«Вот неблагодарная!» — думает девочкина мама и беззвучно растягивает рот.

Она сосредоточенно глядит в круглое зеркальце и красит губы. Тем временем девочка берёт пробу фунта на поверхности Луны. Давно остывший фунт прилип к ложке, и гравитация на него не действует, как и на Луне.

— С эдой баловаться — стыд и грэх, — бросает мама, дорисовывая растянутую в «Э» губу.

Повесть «Девушка в черном» не является, собственно, антирелигиозной, хотя главная героиня, Саале, находится в плену религиозных догматов. Эта книга о другом — о том, что человек не может жить в одиночестве.

Герои повести имеют реальных прототипов. Писательница жила на побережье среди рыбаков, где paзвертывается действие повести.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Давным-давно, во времена нищеты и голода, по всей стране водились волки. И вот однажды на хутор Капелу пришел волк и напал на овец. Проснулись утром хуторяне, глядь, а курчавые овечки и ласковые ягнятки лежат на лугу мертвые, и кругом разбрызгана кровь — всех волк загрыз, ни одной не оставил. Худшего несчастья для бедных людей невозможно и представить. Ах, как горевали, как плакали обитатели Капелы! Как проклинала вся округа кровожадного убийцу! Мужики собрались и с ружьями, с ловчей сетью отправились на охоту, выгнали зверя из логова и поймали в сеть. Там волку и смерть пришла. Поделом ему, злодею. Не будет больше овец губить! Да только плохое это утешение: пропали овечки — назад не воротишь! Ужасное горе случилось в Капеле.

Стив Линдли

Бегство с места происшествия

Перевела с англ. Л. Соколова

- Умерла, да?

Чарли Киннелман курил сигарету. Прижав трубку щекой к плечу, он освободил руку и почесал коленку, заляпанную смазочным маслом и краской, потом выглянул из окна. За бензоколонками виднелось шоссе, самое оживленное в Кентукки. Но Чарли не мог сосредоточиться: перед глазами маячило лицо Джины Татл.

- Нет, - сказал он. - Вчера я навещал мисс Татл в больнице. Никакой надежды... Кажется, в два часа ночи... Как вы знаете, в прошлом году мы с Джиной недолго встречались, ходили в кино... Да, ужасно. Трудно себе представить. Становится просто не по себе. Эта проклятая дорога плохо освещена, а сумасшедших ездит уйма. Следовало бы...

Стив Линдли

МЕРТВАЯ ХВАТКА

- Умерла, да? Чарли Киннелман курил сигарету. Прижав трубку щекой к плечу, он освободил руку и почесал коленку, заляпанную смазочным маслом и краской, потом выглянул из окна. За бензоколонками виднелось шоссе, самое оживленное в Кентукки. Но Чарли не мог сосредоточиться: перед глазами маячило лицо Джины Татл. - Нет, - сказал он. - Вчера я навещал мисс Татл в больнице. Никакой надежды... Кажется, в два часа ночи... Как вы знаете, в прошлом году мы с Джиной недолго встречались, ходили в кино... Да, ужасно. Трудно себе представить. Становится просто не по себе. Эта проклятая дорога плохо освещена, а сумасшедших ездит уйма. Следовало бы... Тут шериф перебил Чарли, и тот умолк, приглаживая пятерней волосы, размазывая по ним масло и краску. - Ее сбила красная машина? И это все, что вам известно? Нет, но в нашем графстве каждый второй грузовик выкрашен как пожарный драндулет. Во всяком случае, такое создается впечатление... Вы же знаете, что мой "рэмблер" зеленый. Всегда был и всегда будет зеленым. Не говоря уже о том, что движок второй день не заводится. Машина висит на подъемнике. Трансмиссия... Я понимаю, что вы должны проверить всех. Я тут безвылазно уже два часа и никого не видел. Обычно все, кто едет по шоссе, заглядывают ко мне заправиться, это для вас не новость... Конечно, позвоню, если узнаю что-нибудь. Не волнуйтесь, не такой уж я простак, дождусь, пока уедет... Продолжая смотреть на дорогу, Чарли переложил трубку в правую руку, а левой почесал лоб. - Понимаю, не беспокойтесь. Извините, мне надо идти, клиент ждет. Повесив трубку, он закрыл лицо руками, но образ Джины не исчезал, наоборот, вырисовывался еще четче. Толкнув ногой железную решетчатую дверь, Чарли вышел на улицу. Может, на ярком утреннем солнце станет легче. Надо же, что придумала эта Джина Татл! Черт бы ее побрал! Только ей могло взбрести на ум тащиться домой по обочине шоссе, да еще безлунной ночью. Да, конечно, она была смазливенькая, нравилась всем в округе, но требовала неусыпной заботы. Вечно с ней что-нибудь приключалось: то рука в гипсе, то похлебкой обольется, то еще что... Горе луковое. А теперь вот ее и вовсе нет. Наверное, рано или поздно это должно было случиться. Но эта мысль не подняла Чарли настроение и не улучшила его самочувствие. Чарли подошел к автомату и добыл из него банку "спрайта". Услышав его шаги, сидевший на цепи за гаражом доберман громко залаял. Чарли достал из кармана мелкую монету и запустил ею в железную ограду, чтобы пес помчался на звук и перестал действовать на нервы. Полез было в карман еще за одной, но тут услышал знакомое шуршание колес. Он обернулся и увидел багровый "понтиак" шестьдесят третьего года выпуска. Водитель притормозил у заправки, как бы раздумывая, въезжать или нет, потом медленно свернул и остановился у последней колонки, впритык к груде старых покрышек. Чарли не видел передний бампер, но без труда заметил вмятину на левом крыле. С минуту он стоял, ошеломленный, разглядывая "понтиак", потом судоржно сглотнул и медленно побрел к насосу.

Байрон Линдсей,

Университет Нью-Мехико

О современной волшебной сказке братьев Стругацких:

"Понедельник начинается в субботу"

Перевод выполнен А.Кузнецовой

Немногие официально признанные и публикуемые писатели владеют столь широкой читательской аудиторией в Советском Союзе, как научно-фантастические писатели Аркадий и Борис Стругацкие; их произведения никогда не печатаются в достаточном количестве и зачастую передаются от читателя к читателю1. Но в Америке их научно-фантастическое metier по-прежнему страдает от того, что к нему относятся традиционно как к низкому жанру, что затмевает и загораживает их замечательный талант сатириков и новаторов. В то время как преданные читатели научной фантастики считают их общепризнанными лучшими писателями этого жанра в Советском Союзе, их популярность не распространяется на широкого читателя; в отличие от советских любителей фантастики, для него маловероятно чувство созвучности разгадыванию литературного подтекста или особенного интереса к последнему, скрыто поднимающему вопросы, обычно табуированные в СССР. Подобным образом, все внимание критики, которым они здесь пользуются, ограничено несколькими учеными, углубленно занимающимися советской научной фантастикой2. С другой стороны, в Советском Союзе пренебрежение критиков может быть профессионально ценным качеством, которое сами писатели культивируют, чтобы избежать чрезмерного внимания со стороны политической и соответствующих издательских структур, и это временное пренебрежение было счастливым для братьев Стругацких. Но камуфляж научной фантастики, жанра, по крайней мере, внешне адресованного подросткам, не помог избежать горячей полемики об их наиболее дерзких работах в конце шестидесятых начале семидесятых. Консервативные идеологические критики были обеспокоены тем, что для Стругацких фантастика была только уверткой, которая при внимательном, "расшифровывающем" чтении подвергала сомнению некоторые священные советские доктрины. Обеспокоены они также были экспериментальным направлением их произведений, за которыми мог последовать весь заново возрожденный жанр3. После критической бури, разразившейся над их произведениями, братьев Стругацких стали публиковать много меньше, и их последние работы, как, например, "За миллиард лет до конца света", более традиционны в применении к научной фантастике и более осторожны в использовании сатиры. Однако, их последняя "фантастическая сказка" "Хромая судьба" (напечатанная в "Неве", №№ 8-9, 1986 г.) - явное отклонение от научной фантастики к чисто сатирической фантазии. Неважно, насколько то, что они относятся к писателям-фантастам, помогает Стругацким в Советском Союзе, это не извиняет пренебрежения ими на Западе. Подобное удивительное новаторство в избранном ими жанре, поднимаемые ими острые моральные проблемы, образы их призрачных пейзажей и жалящая сатира, чередующиеся светлые и темные видения человечества - все эти характеристики среднего, наименее ограниченного периода их творчества редко встречаются в любом жанре современной литературы и заслуживают большего критического внимания к братьям Стругацким, чем то, которым они до сих пор пользовались. Я сфокусирую свое внимание на работе переходного периода - "Понедельник начинается в субботу" (1965). Использование братьями Стругацкими жанра научной фантастики не может быть оценено безотносительно социально-исторического контекста того периода, в который произошло возрождение научной фантастики в СССР. Это возрождение, как и возрождение всей советской литературной жизни, пришло с хрущевской оттепелью. Первым и образцовым произведением была ефремовская "Туманность Андромеды" (1957-1958), которая, несмотря на энтузиазм читателей и полемику в критике, которую она породила, не выделялась сильно из главного потока социалистического реализма с его чопорными, одномерными героями, борющимися с обременительными морально-философскими излияниями a la Маркс. По контрасту, герои братьев Стругацких воспринимаются как современники, говорящие на сегодняшнем сдержанном, лаконическом разговорном русском языке. Характеризация является сильной чертой их произведений начиная с их первого романа "Страна багровых туч" (1959). В этом и последовавших вскоре произведениях герои "многослойны": они стремятся к познанию, и если в глубине они идеалистичны, то этот идеализм специфический - более практический, нежели риторический. Их герои также имеют слабости, подобно всем нам, приобретая, таким образом, убедительность. Далее, ироническое самосознание и чувство юмора смягчают их идеализм, представляя их не столько социальными образцами, сколько привлекательными людьми - главными героями, с которыми читатель может идентифицировать себя. А.Г.Громова, их главный защитник в критике, подчеркивает эти качества в произведениях братьев Стругацких. "Некоторая традиционность тем и сюжетов компенсируется вниманием к психологии и интеллектуальной жизни героев, стремлением к индивидуализации характеров, достоверностью, "реалистичностью" деталей фантастического мира, юмором"4. Набор изощренных научно-технологических концепций является другим проявлением силы таланта братьев Стругацких в их произведениях. Это важно для удержания читательского доверия в строю их воображения. Обладая скептическим, уэллсовским взглядом на научный прогресс, они должны облекать свои моральные и социальные идеи в заслуживающие доверия научные структуры. Сила как научного, так и литературного аспектов их творчества отличает братьев Стругацких от остальных советских писателей-фантастов, и, без сомнения, в этом отражены "дополнительные", внелитературные профессии братьев: Аркадий Натанович (род. 1925) работал переводчиком с японского и редактором; Борис Натанович (род. 1933) - математик-программист5. Дарко Сувин делит творчество братьев Стругацких на три периода: идиллический, описывающий "историю будущего" (1959-62), к которому относятся такие произведения, как "Полдень, XXII век (Возвращение)", напоминающие произведения американских фантастов Азимова и Хайнлайна; "экспериментальный" (1962-68), для которого характерны иносказательность, пессимистичность, а также мастерство отделки внешней формы, сатирическая тональность, а из тем - злоупотребление политической властью (к нему относится "Улитка на склоне" - 1968); и период с 1971 по настоящее время, для произведений которого характерно то, что они "отчуждены от мира и мрачны, хотя и сохраняют характер юношеской героики"6. Этот период включает в себя "Пикник на обочине" (1972), вероятно, лучшее их произведения. (Блестящий фильм Андрея Тарковского "Сталкер" основан на этом произведении). Можно оспорить конкретные даты периодизации Сувина, но, бесспорно, есть одна четкая граница - дискуссия 1969-70 годов о научной фантастике вообще и о братьях Стругацких в частности, после которой их произведения, возможно, стали более изысканными, но и более скучными. "Понедельник начинается в субботу" приходится на средний период, но написан он как раз перед "Сказкой о Тройке" и "Улиткой на склоне", вызвавшими скандал. Это одна из вечных, наиболее популярных их книг, и, с точки зрения советской цензурной бюрократии, одна из наименее спорных7. Общая маска ориентированности на юного читателя, подчеркнутая подзаголовком "Волшебная сказка для младших научных работников", скрывает под собой богатство сатиры и философской полифонии, смотрящей в лицо столь серьезным реалиям советского общества, как интеллектуальная свобода, качество жизни, формальное отношение к народным традициям и шарлатанство под маской науки. То, что в данном произведении пародируются фольклорные герои, а точнее - их пушкинские интерпретации, делает его типично русским национальным произведением и, возможно, именно этим объясняется его широкая популярность. Подобно волшебникам, братья Стругацкие используют поразительный своей полнотой набор литературных приемов, включающий пародию, мечту, фантастическое путешествие, философские споры, эксцентричное поведение персонажей и персонажи-двойники. Этот спектр приемов, столь необычный для советской литературы, сразу заставляет нас оценить всю многосторонность советской научной фантастики, по крайней мере появившейся в "экспериментальные" шестидесятые годы, а также связывает этот современный жанр с глубокой традицией менипповой сатиры, которая, по определению М.М.Бахтина, содержит те же самые гетерогенные элементы: "Жанр всегда тот же и не тот же самый, одновременно старый и новый, Жанр обновляется и возрождается на каждой стадии развития литературы и в каждом произведении данного жанра. Это дает жанру жизнь"8. Читая "Понедельник" с точки зрения Бахтина, мы можем соотнести его с древней огромной традицией менипповой сатиры. Это, в свою очередь, помогает нам отделить суть произведения от его "безвредной" оболочки - жанра подростковой фантастики, давшей возможность опубликовать его, - для того, чтобы осветить серьезный подтекст произведения и объединить его внешне разделенные элементы. Это произведение разделено на три свободно соединенные части - "истории": первая, "Суета вокруг дивана", является представлением главного героя и фантастических феноменов, в которые он оказался вовлечен; вторая, "Суета сует", ставит нравственную проблему - злоупотребления логической "наукой"; и третья, "Всяческая суета", наиболее традиционна с точки зрения научной фантастики и посвящена рациональному объяснению фантастической загадки. Все три части напоминают мениппову сатиру решением философских или нравственных проблем фантастическими приемами, но я хочу остановиться на первой из трех "историй", не только потому, что жанр фантастики используется в ней наиболее оригинально и эффектно, но и потому, что в ней с наибольшей силой проявляется литературный талант братьев Стругацких. Два аспекта этого произведения будут наиболее важны для моей работы. Это описание персонажа и его использование, а также текстуальное/субтекстуальное чередование повествования и сатиры. Главным героем сказки является Александр Привалов, молодой программист из Ленинграда (во многом похожий на самого Бориса Стругацкого в 1965), во время путешествия по русскому Северу (традиционно "фольклорному" региону) наткнувшийся на НИИЧАВО (сатирическая аббревиатура от Научно-исследовательский институт чародейства и волшебства), филиал Академии наук СССР, и ставший его сотрудником. Но Привалов - больше, чем "прямой" главный герой-разведчик, изучающий и познающий этот маленький фантастический мир, - он - вполне достоверный персонаж со своими правами. Испытывая взаимоисключающие чувства заинтригованности и раздражения как реакцию на вторжение фантастики в его жизнь, Привалов сохраняет и сильное чувство практицизма. Куда бы ни летели ведьмы в тот день, его машина должна быть смазана. Нет, он не хочет везти свою хозяйку-ведьму на Лысую Гору - он слышал, что состояние дороги плохое. Цветан Тодоров показал необходимость сохранения некоторой доли читательского доверия в фантастике: "Я почти достиг "точки веры": это формула духа фантастики. Как полная вера, так и полное неверие выводят нас за пределы фантастики; именно колебание поддерживает ее жизнь"9. В общем, Привалов выполняет эту жизненно важную функцию. Его здравый смысл и ясный ум вовлекают читателя в исследование фантастического. Своей сильной привязанностью к terra firma он представляет необходимую литературную функцию привязки к реальности, подталкивая читательское "колебание", как его назвал Тодоров, преодолевая желание отмахнуться от всего описываемого как от бессмыслицы. С другой стороны, Привалов - не просто Санчо Панса, разрушающий иллюзию здравым смыслом. Он в достаточной мере наделен интеллектуальной пытливостью, и он приветствует фантастику как подходящий объект для исследования с рационалистической позиции. Во внутренних монологах он приводит доводы в пользу фантастического. В конце концов, полагает он, разве деяния современной науки не более фантастичны сами по себе, чем все, что мог вообразить его прапрадедушка, скорее представивший бы себе поющего кота, нежели поющий деревянный ящик (радио)? Это, конечно, идеологическая база всей научной фантастики: наука может творить чудеса, так почему бы не поверить в чудеса литературные? Привалов олицетворяет этот распространенный аргумент, приспосабливая его к встреченному им фантастическому миру, им делает следующий шаг, бросая вызов самодовольному и ограниченному рационализму. Как можно слепо доверять брошюркам общества "Знание", утверждающим, что животные говорить не могут, доказывает он, в то время как волшебные сказки, знакомые с детства, утверждают обратное? Не следует a priori отрицать говорящую щуку, словоохотливого кота, людей, физически двигающихся назад во времени (особенно, когда последние - ученые или администраторы, сатирически предполагают Стругацкие). Здесь, как и в других местах, братья Стругацкие посредством интеллигентного персонажа Привалова показывают философскую ценность выдумки, которую они полагают составной частью настоящего мышления. Недаром эпиграфом к одной из глав они взяли слова не фантаста, а выдающегося советского физика Дмитрия Блохинцева: "Фактов всегда достаточно - не хватает фантазии" (с.198). Но в основном Привалов действует, пропагандируя ценность фантастики с одной стороны и рационалистически ее анализируя - с другой. Он как бы качается между двумя мирами - миром реальности/рационализма и фантастики/иррационализма, получая и анализируя для читателя информацию. Интеллектуальная сложность Привалова соотносится с его этическими и эмоциональными характеристиками. Возможно, решающим для публикации сказки в Советском Союзе оказалось то обстоятельство, что все решения он принимает в социально позитивном аспекте. Он благороден (подобрал голосовавших на дороге), терпелив с представителями власти (не схватил свой паспорт и не убежал, как, по его тоскливым размышлениям, непременно "сделал бы Ломоносов", когда его задержал милиционер, но, вместо того, следует велению долга и признается в экспериментировании с неразменным пятаком), уважительно он относится и к старшим (даже когда они оказываются ворчливыми ведьмами). Кратко говоря, он сохраняет голову, что бы вокруг фантастическое ни происходило, и может считаться приемлемым образцом для читателя-подростка, которому, по крайней мере, на первый взгляд, адресована сказка. Но он не стандартный "комсомолец". Его "прямые, правильные" качества уравновешиваются иррациональными. Он подвластен скуке, страстным желаниям, причудам, всегда демонстрирует развитое чувство иронии и юмора; и все вышеперечисленное сообщает ему сложность и, таким образом, делает его персонажем, достоверным своими человеческими чертами. Другим примером сложной характеристики в "Понедельнике..." является Наина Киевна, престарелая комнатосдатчица в ИЗНАКУРНОЖ (еще одна сатирическая аббревиатура - от Изба на Курьих Ножках, выдуманного строения русских народных сказок). На первый взгляд Наина Киевна выглядит чисто пародийным персонажем, ее имя ассоциируется с Наиной из пушкинского "Руслана и Людмилы". Пушкинская Наина была "неразрушимой и безвозрастной", жившей в волшебном времени, подобно Наине Киевне у братьев Стругацких. Наина была также носительницей "карнавальности", по определению Бахтина: занимает позицию "профанации... снижения статуса и приземления его"; в Наине Киевне отсутствует карнавальная чувственность пушкинской героини, но, возможно, показ "сексуально озабоченной" пожилой женщины, к тому же персонажа, извлеченного из национального фольклора, сделал бы публикацию книги в СССР невозможной. Однако, как мы дальше увидим, среди ее характерных черт будет и карнавальная насмешка над властью. Вводя ее в сказку, братья Стругацкие используют характерный пародийный прием - одевают мифологический персонаж в современную одежду. Наина Киевна носит платок с международной выставки в Брюсселе - немного гоголевской "пошлости", - вульгарная деталь, подчеркивающая безвкусицу ее нынешнего существа10. Но братья Стругацкие продолжают добавлять реалистические детали к ее характеристике, превращая ее в полуженщину-полуведьму, что, следуя определению Тодорова, является удачным фантастическим созданием, именно из-за своей "почти" убедительности. Конечно, Наина Киевна - один из наиболее привлекательных персонажей из всех героев братьев Стругацких. Для характеристики Наины Киевны они используют те же самые приемы, что и для характеристики Привалова, только выворачивая их наизнанку. Точно так же, как Привалов соглашается временно пребывать в фантастическом мире, так и Наина Киевна справляется с реальным миром, вечно принадлежа к фантастическому. Таким образом, оба персонажа действуют в двух мирах, противопоставляемых друг другу, и тем самым связывают их и перебрасывают мост через пропасть потенциального читательского недоверия. Детали характеристики Наины Киевны взяты как из фантастики, так и из реальности. Ее магический дар слегка потускнел, в отличие от повседневной хитрости. Она подозрительна и скупа, осторожна с посторонними и любит лесть. Своим ворчанием и действиями в конечном счете она напоминает читателю современную "бабушку", подлинный пережиток и связь с легендарным русским прошлым. Она выжила не только с помощью сверхъестественных сил, становящихся все более бессильными, но и с помощью приспосабливания, хитрая и, возможно, немного добросердечная, хотя ее едва ли можно назвать сентиментальной, видя, как она периодически продает на рынке говорящую щуку - постоянную обитательницу музея. Она обходит бюрократические правила, но не ломает их: она держит дома козла, зарегистрировав его по данному адресу как сотрудника. За существенную плату она сдает Привалову комнату в ее волшебном музее, предварительно составив опись обстановки комнаты (скатерть, инвентарный номер 245 и т.д.). Однако, именно ее волшебный диван переносит Привалова в ночные приключения в мире фантастического, ее обычная картошка поддерживает его в этих приключениях, она удаляется одна в свою постель бормотать обрывки старых заклинаний и удивительной чепухи. Двойственность ее характеристики усиливает ее сатирическую функцию, поскольку ее компромиссы с реальностью отражают условия советской жизни. Когда начальник канцелярии Вий (пародийная отсылка к гоголевскому фольклорному демону) приглашает ее на ежегодный слет ведьм на Лысой Горе, она польщена тем, что о ней вспомнили, и расстроена условием - добираться за свой счет. Ее жалобы могли бы принадлежать любому пережитку русского прошлого в советском настоящем. "Ах, скопидомы!... Метлу в музей забрали, ступу не ремонтируют, взносы дерут по пять рубликов на ассигнации, а на Лысую гору за свой счет!" (С.34) В более серьезных вопросах она высказывается прямо. Когда Привалов наблюдает тамошнего постоянного жителя дракона Змея Горыныча, силой вытаскиваемого на полигон для противопожарных испытаний, Наина Киевна сокрушается, что это происходит каждую пятницу. Ее фамилия тоже Горыныч (традиционное русское отчество дракона), и всю комедию ее отдаленных семейных связей с драконом завершает ее замечание: институт жестоко злоупотребляет "научными" экспериментами. "Все экспериментируют... Делать им больше нечего." (С.32). Наина Киевна первой из всех персонажей подняла вопрос об опасности шарлатанства в институте, и полнота ее характеризации, которая, как мы видели, важна для приостановки неверия в фантастику вообще, сообщает начальный толчок этой важной для всей повести теме. Фактически, она становится доминирующей во второй "истории", когда шарлатан профессор Выбегалло создает "универсального потребителя", который, если его не контролировать, может все уничтожить. "Но что страннее, что непонятнее всего, это то, как авторы могут брать подобные сюжеты, признаюсь, это уже совсем непостижимо, это точно... нет, нет, совсем не понимаю." Гоголевское заключение "Носа" является начальной точкой для братьев Стругацких - центральным эпиграфом "Понедельника". Возможно, эта связь с Гоголем имела вполне практический характер увеличить шансы этой сатирической фантазии на публикацию. Но, конечно, это и признание литературных связей, поскольку Гоголь - признанный талант в чередовании реалистического и фантастического, особенно как tour-de-force в "Носе". Мы видели чередование этих двух миров в характеристиках Привалова и Наины Киевны. Схожее чередование присутствует в повествовательной структуре первого эпизода. Верхний слой произведения представляет собой рассказ о приключениях Привалова при исследовании им института фантастического, которым ведает НИИЧАВО. Значительную часть текста составляет именно этот первый план авантюрное повествование о жутких встречах, о видениях, голосах и неожиданных появлениях, происходящих от традиционных народных рассказах о призраках. Эти фантастические образы являются не пародиями, а деривациями, и только недостаток специфических отсылок приводит их к сатире. В таких эпизодах братья Стругацкие идут на риск, доверяя удержание внимания читателя только "странности" описываемого. Но, пародируя традиционный русский фольклор, особенно его пушкинскую интерпретацию, произведение наплавляется на сатиру, скрытую в подтексте. Таким образом, "псевдожанр" подростковая научная фантастика - чередуется с тем, что можно было бы назвать "оригинальным жанром" - современной мениппеей. Реалистические детали, без лишних комментариев приданные пародийным образам, восходящим к классической русской сказке, создают подтекст, показывающий условия жизни в современном Советском Союзе. Иногда этот подтекст высмеивает советскую бюрократию, в остальных же случаях он поднимает важные вопросы ее опасности. "КОТ не работает" - гласит объявление, и Привалов считает, что КОТ - это еще одна советская аббревиатура. Но кот оказывается пушкинским "котом ученым", для которого, как и для всех в этом мире институционализированной фантастики, наступили плохие времена. В тексте приводятся отрывки из его репертуара песен и сказок, ставшего интернациональным в XX веке, но факты гласят, что кот ничего не помнил более чем наполовину, за исключением "Чижика-пыжика", известного любому русскому ребенку, и "Дома, который построил Джек" в переводе Маршака". Похоже, что это подразумевает упадок национальной памяти и ее устной традиции в целом, поскольку пушкинский кот символизирует собой весь русский фольклор. Говорящая щука, обитающая в колодце, рассказывает о том, как она выкупает себя из различных сетей за обещания радиотранзисторов и телевизоров, но недавно один счастливый рыбак попросил, чтобы она выполнила его годовой план на лесопилке. Эта деталь рисует сатирический набросок общества. Из более серьезных событий щука передает рассказ о том, что волшебная Золотая Рыбка - еще один пушкинский образ - убита глубинной бомбой. "Она бы и откупилась", - подробно рассказывает щука, - "да ведь не спросили ее, увидели и сразу бомбой" (С.30). Это ее сообщение вторит предшествующему замечанию Наины Киевны: "реальный" мир, в котором ныне существует сказка, абсолютно небрежно обходится с жизнью. Сатирический подтекст привязан не только к фантастике: он вновь появляется, уже с гоголевской тональностью, когда в повествовании чередуются реальные и сказочные эпизоды. В таких местах братья Стругацкие полагаются на реалистическую гиперболу для создания сатирического подтекста. В то время как Привалов изучает город Соловец, он видит тоскливую провинциальную действительность, в которой дефицитом является все, кроме скуки. В гоголевском описании сцены действия Стругацкие передают пустоту и ограниченность маленького советского городка, с его "книжным магазином, закрытым на переучет..., двумя киосками с газированной водой и мороженым..., столовой № 11, открывающейся с 12 часов и буфетом № 3, закрытым без объяснений" (С.35). Некоторые читатели, возможно, зададутся вопросом: является ли это описание сатирическим преувеличением или реалистическим изображением советского города. Описание отделение милиции, куда Привалов попал в результате своих экспериментов с неразменным пятаком Наины Киевны, тоже похоже на гоголевское: долгое изучение паспорта милиционером, плохие ручки, бюрократический мелочный педантизм и поглощенность описью предметов. Словно чтобы подчеркнуть связь с Гоголем, братья Стругацкие дают милиционеру имя сержанта Ковалева, отсылая читателей к майору Ковалеву из "Носа". Конечно, сержант Ковалев не имеет сходства с майором Ковалевым или с близоруким полицейским, нашедшим нос. У сержанта нет чувства юмора, он непреклонен и упорен в подчинении всех закону, который в его интерпретации не признает ни автономии сказки (Наина Киевна не имеет права использовать неразменные монеты), ни стремления к познанию ради познания (Привалов не имеет права экспериментировать с этой монетой). Возможно, подтекст этой сцены приписывает советской милиции авторитаризм и подавление. Бюрократический скандал, разгоревшийся, когда сержант Ковалев обвинил Наину Киевну в незаконном присвоении экспоната из государственного музея волшебных предметов, также выглядит гоголевским: ужас администрации НИИЧАВО напоминает таковой, охвативший городские верхи в "Ревизоре". Если Наина Киевна, их официальная сотрудница, обвиняется в хищении, то каково же их соучастие? В этом инциденте и в спорах администрации о подотчетности экспонатов - особенно старого волшебного дивана Наины Киевны - братья Стругацкие сатирически показывают уязвимость и страх перед ответственностью, присущий советским бюрократам. Главный бюрократ института выглядит вполне осознающим абсурдность его существования, но он бессилен что-либо изменить. "Безобразие, - вяло сказал Модест, безобразие" (С.68). Привалов вовлечен в конфликт между безжизненной провинциальной действительностью и бюрократами-волшебниками, управляющими институтом с одной стороны и яркой, дивой, подвергающейся опасности сказкой, воплощенной в образе Наины Киевны, - с другой. Этот конфликт, помимо своей сатирической функции, служит и структурным приемом, объединяющим в фарсовой развязке два раздельных плана сказки - реалистический и фантастический. Чередование текста и подтекста - повествовательной сказки и сатирической реальности - придает энергию и оживляет повествование, и, соединившись с привлекательными характерами Привалова и Наины Киевны, придает ему необходимую достоверность. Во второй и третьей частях "Понедельника" Привалов исследует мир "квантовой алхимии" уже изнутри, влившись в институтский коллектив. В подтексте можно усмотреть аналогию с успехами и неудачами, реальными и "поддельными" учеными, имеющимися в любом реальном советском НИИ. Рассказ о фантастических приключениях здесь имеет тенденцию к доминированию над сатирой, причем последняя более расплывчата и философична, чем в первой части. Отсутствуют реалистические детали, так заострявшие предшествующие сатирические эпизоды, равно как и второстепенные персонажи с внушающей любовь и в то же время функциональной смесью сказочных и реалистических черт, подобные Наине Киевне. Но эти части могут быть рассмотрены как другой вид все того же обширного жанра - менипповой сатиры, поскольку в них братья Стругацкие концентрируют внимание на Привалове в поисках истины в зачастую "ненастоящей" сказке. "Фантастика служит здесь не для позитивного воплощения истины, - писал Бахтин, - но для поисков истины, и, что более важно, для ее апробирования"11. В "Понедельнике" и его продолжении, повести "Сказка о Тройке", мрачной политической сатире, напоминающей Свифта, братья Стругацкие поднимают вопрос о "научном" доктринерстве, руководящем всеми советскими институтами, отнюдь не только научными. Работая под прикрытием современной подростковой научной фантастики, они расширяют ее "родовой" характер и, возможно, бессознательно, адаптируют его к большей традиции древней сатиры. Результат является примером той литературы, которая "становится правдивой с помощью абсурда и фантастики" и названа Абрамом Терцем (Синявским) в качестве альтернативы социалистическому реализму12.