Предместье

Кочетов Всеволод Анисимович

Предместье

Аннотация издательства: Книгу известного советского писателя Всеволода Кочетова составили повести: "На невских равнинах" (о ленинградских ополченцах), "Предместье" (о содружестве фронтовиков и тружеников тыла во имя победы над фашистскими оккупантами), "Профессор Майбородов" (о созидательном труде бывших воинов в первые послевоенные годы), и другие произведения.

С о д е р ж а н и е

Глава 1

Другие книги автора Всеволод Анисимович Кочетов

Роман «Журбины» хорошо известен советскому читателю. Он посвящен рабочему классу, великому классу творцов. В нем рассказывается о рабочей династии кораблестроителей, о людях, вся жизнь которых связана с любимым делом, с заводом, который стал для них родным. В образах героев романа писатель показывает новый тип советского рабочего человека с его широким кругозором, принципиальностью, высоким чувством ответственности за свое дело.

Роман «Секретарь обкома» — страстная книга, ратующая за творческое отношение к жизни, к труду во имя коммунизма, против всего косного, отжившего, что мешает нашему продвижению вперед. Глубокая убежденность автора в правильности отстаиваемых им идей придает произведению большую эмоциональную силу.

Основная удача романа — это образ его главного героя, секретаря обкома КПСС Василия Антоновича Денисова. Человек высокой культуры, смелых поисков и большого личного обаяния, он являет собой пример подлинного партийного руководителя, отдающего все свои творческие силы борьбе за счастье народа. В решении задач коммунистического строительства он находит новые формы руководства и партийного воздействия на умы и сердца людей.

Кочетов Всеволод Анисимович

На невских равнинах

Аннотация издательства: Книгу известного советского писателя Всеволода Кочетова составили повести: "На невских равнинах" (о ленинградских ополченцах), "Предместье" (о содружестве фронтовиков и тружеников тыла во имя победы над фашистскими оккупантами), "Профессор Майбородов" (о созидательном труде бывших воинов в первые послевоенные годы), и другие произведения.

С о д е р ж а н и е

1

Марина опустилась на табурет возле окна, распахнутого в палисадник, прильнула щекой к холодному косяку, вздохнула.

В июньской ночи за окном цвел шиповник. Большая рыжая кошка с коротким и толстым, как у рыси, хвостом терлась боком о ствол молодой вишенки, подергивала влажным носом, щурила желтые глаза и так посматривала снизу вверх на Марину, будто звала ее сойти с крыльца, наломать в палисаднике колких черенков с пахучими розовыми цветами.

Последний маршрут по Прибалтике сложился у меня так, что в числе множества других городов и селений он захватывал и Нарву, живописный древний городок Советской Эстонии. Я постоял над вьющей водовороты и водоворотики студеной Наровой, которая отделяет город Нарву от Ивангорода, походил среди руин средневековой крепости, поразглядывал расщепленную бомбовыми ударами каменную башню неимоверной вышины и зашел в конце концов в местный музей — небольшой домик на пустынном, заросшем травой крепостном дворе.

Книгу известного советского писателя Всеволода Кочетова составили повести: «На невских равнинах» (о ленинградских ополченцах), «Предместье» (о содружестве фронтовиков и тружеников тыла во имя победы над фашистскими оккупантами), «Профессор Майбородов» (о созидательном труде бывших воинов в первые послевоенные годы), и другие произведения.

В романе «Молодость с нами» В. Кочетов обращается к жизни советской интеллигенции, показывает борьбу передовых ученых против косности и рутинерства. Впервые опубликованный в журнале «Звезда» в конце 1954 года, роман этот значительно доработан автором для настоящего издания.

Популярные книги в жанре Советская классическая проза

Василий Семенович Гроссман

Лось

Александра Андреевна, уходя на работу, ставила на стул, покрытый салфеточкой, стакан молока, блюдце с белым сухариком и целовала Дмитрия Петровича в теплый, впалый висок. Вечером, подходя к дому, она представляла себе, как томится и одиночестве больной. Завидя ее, он приподнимался, пустые глаза его оживали. Однажды он скачал ей: - Сколько ты встречаешь людей в метро, на работе, а я, кроме этой траченной молью головы, ничего не вижу. И он указал бледным пальцем на бурую лосиную голову, висевшую на стене. Сослуживцы жалели Александру Андреевну, зная, что муж ее тяжело болеет и она ночами дежурит около него. - Вы, Александра Андреевна, настоящая мученица, - говорили ей. Она отвечала: - Что вы, мне это совсем не трудно, наоборот... Но двадцатичасовая служебная и домашняя нагрузка была непосильна для пожилой, болезненной женщины, и от постоянного недосыпания у нее поднялось давление, начались головные боли. Александра Андреевна скрывала от мужа свое нездоровье; но иногда, идя по комнате, она внезапно останавливалась, словно стараясь о чем-то вспомнить, приложив ладони к нижней половине лба и к глазам. - Саша, отдохни, пожалей себя, - говорил он. Но эти просьбы огорчали и даже сердили ее. Приходя на службу в фондовый отдел Центральной библиотеки, она забывала о тяжелой ночи, и светленькая Зоя, недавно окончившая институт и стажировавшаяся в отделе фондов, говорила: - Вы присядьте, ведь у вас ноги отекают. - Я не жалуюсь, - улыбаясь, отвечала Александра Андреевна. Дома она рассказывала мужу о рукописях и документах, которые разбирала на работе, - она любила эпоху семидесятых - восьмидесятых годов, ей казались драгоценными любые мелочи, касавшиеся не только Осинского, Ковальского, Халтурина, Желвакова, Желябова, Перовской, Кибальчича, но и десятков забытых революционеров, находившихся на близких и далеких орбитах чайковцев, ишутинцев, "Черного передела" и "Народной воли". Дмитрий Петрович не разделял увлечения жены. Он объяснял это увлечение тем, что она происходила из революционной семьи. Семейный альбом был заполнен фотографиями стриженых девушек со строгими лицами, в платьях с тонкими талиями, с длинными рукавами и высокими черными воротничками, длинноволосых студентов с пледами на плече. Александра Андреевна помнила их имена, их печальные, благородные, всеми забытые судьбы - тот умер в ссылке от туберкулеза, та утопилась в Енисее, та погибла, работая в Самарской губернии во время холерной эпидемии, третья сошла с ума и умерла в тюремной больнице. Дмитрию Петровичу, инженеру-турбинщику, все эти дела казались возвышенными, но не очень нужными. Он никак не мог запомнить двойные фамилии народников - Иллич-Свитыч, Серно-Соловьевич, Петрашевский-Буташевич, Дебагорий-Мокриевич... Он запутался в обилии имен - одних Михайловых было трое: Адриан, Александр, Тимофей. Он путал чайковца Синегуба с народовольцем Лизогубом... Он не понимал, почему жена так огорчалась, когда во время их летней поездки по Волге им встретился возле Васильсурска пароход, прежде называвшийся "Софья Перовская", а после ремонта и новой окраски переименованный в "Валерию Барсову", - ведь у Барсовой замечательный голос. Когда-то, во время поездки в Киев, он сказал Александре Андреевне: - Вот видишь, большущая аптека названа именем Желябова! Она рассердилась, крикнула: - Не аптеку, а Крещатик нужно назвать именем Желябова! - Ну, Шурочка, это ты хватила, - сказал Дмитрий Петрович. Ему был чужд аскетизм народовольцев, их почти религиозная одержимость. Они ушли, их забыли новые поколения. Дмитрий Петрович любил красивые вещи, вино, оперу, увлекался охотой. И в пожилые годы он любил надеть модный костюм, хорошо подобрать и хорошо повязать галстук. Казалось, что Александре Андреевне, равнодушной к нарядам, дорогим вещам, эти склонности мужа должны быть неприятны. А ей все нравилось в нем, все его слабости и увлечения. Она делилась с ним мыслями о восхищавшем ее времени, о трагической борьбе народовольцев. И теперь, когда он лежал больной в постели, она рассказывала ему о своих огорчениях. - Знаешь, Митя, на собрании наша стажерка Зоя, очаровательное молодое существо, раскритиковала меня - я ее перегружаю ненужной работой, связанной с семидесятыми и восьмидесятыми годами... Слушая жену, глядя, как розовеют от волнения ее щеки, Дмитрий Петрович думал, что ведь она единственная неразрывно связана с ним мыслью, чувством, постоянной заботой; остальные, даже дочь, лишь вспоминают, а не помнят. Странно делалось при мысли, что в те минуты, когда Александра Андреевна, увлекшись работой, перестает о нем думать, никто не помнит о нем, и даже самая тоненькая ниточка не связывает его с людьми во всех городах и селах, в поездах... Он говорил об этом Александре Андреевне, и она возражала ему: - Твои турбины, твой способ расчета прочности лопатки - все это существует. Женя к тебе очень привязана, она редко пишет, но это ничего не значит. А друзья разве забыли тебя? Из-за суматошной жизни устают очень, а вспомни, сколько внимания оказывали тебе сослуживцы, когда ты слег... - Да, да, да, да, Саша, - отвечал он и утомленно кивал головой. Но и она понимала, что дело тут не только в мнительности больного человека. Конечно, друзьям его, людям уже пожилым, трудно ездить на службу в набитых автобусах и троллейбусах, у них заботы, летняя дачная страда, служебные неприятности. И все же ему больно, что старые друзья редко справлялись о нем, а посещают его не ради живого интереса и даже не ради него, а для самих себя, чтобы совесть не мучила. Сослуживцы на первых порах, когда он заболел, привозили ему подарки: цветы, конфеты, но вскоре перестали его посещать... Движение его болезни их не интересовало, да и его перестала интересовать жизнь института. Дочь, переехавшая после замужества в Куйбышев, раньше слала ему подробные письма, а теперь пишет лишь матери. В своем последнем письме Женя писала в постскриптуме: "Как папа, очевидно, без изменений?" Дочь обижается на Александру Андреевну, ее сердит, что все свое время мать тратит на ненужных семидесятников и народовольцев, а теперь еще и на него, тоже забытого и ненужного. Правда, почему Шура так привязана к нему? Может быть, это не только любовь, но и чувство долга? Ведь когда ее высылали в двадцать девятом году, он, обожавший Москву, бросил все - и любимую работу, и удобную комнату в центре, и друзей, - поехал на три года в Семипалатинск, жил в деревянном домике, служил на кирпичном заводишке. Шура говорила: "Твои турбины, твои методы расчета живут" - и так далее. Турбин его конструкции нет, это Шура хватила, а его методом расчета прочности сейчас уже не пользуются, предложены новые. Нельзя постоянно состоять в больных, надо либо выздороветь, либо перечислиться в умершие. Даря ему конфеты, сослуживцы как бы говорили: "Мы хотим помочь тебе преодолеть болезнь!" И когда его друг детства Афанасий Михайлович - Афонька - рассказывал об охоте, он подразумевал: "Мы еще будем с тобой, Митя, вместе ходить по лесам и болотам..." И дочь первые недели его болезни верила, что отец поправится, приедет к ней летом на Волгу, будет нянчить внука, поможет ее мужу инженерским советом и связями, десятками способов коснется граней жизни... Но время шло, а в жизни Дмитрия Петровича уж не случалось то, что бывало со здоровыми людьми, которые работали, ухаживали за хорошенькими сослуживицами, спорили на совещаниях, получали зарплату, поощрения и выговоры, танцевали на именинах у друзей, попадали под дождь, забегали, идя с работы, выпить кружку пива... Его занимало, будет ли принесено лекарство из аптеки в облатках или порошках, придет ли делать укол приветливая сестра с легкими деликатными пальцами или угрюмая, неряшливая, с холодными каменными руками и тупой иглой, что покажет очередная электрокардиограмма... И то, что занимало Дмитрия Петровича, не интересовало его друзей и сослуживцев. В какой-то день и дочь, и сослуживцы, и друзья перестали верить в выздоровление Дмитрия Петровича и потому потеряли к нему интерес. Раз человек не может выздороветь, ему нужно умереть. Как жестоко! Для окружающих смыслом существования безнадежно больного человека становилась одна лишь смерть, она занимала здоровых людей, а жизнь обреченного больного уже никого не занимала. Интересы безнадежно больного человека не могли совпасть с интересами здоровых. Его жизнь не могла вызвать никаких событий, действий, поступков - ни на службе, ни среди охотников, ни среди друзей, привыкших с ним спорить, пить водку, ни в жизни дочери. Но его смерть могла стать причиной некоторых событий и изменений и даже столкновений страстей. Поэтому сведения о том, что безнадежно больной чувствует себя лучше, всегда менее интересны, чем сведения о том, что безнадежно больной чувствует себя хуже. Предстоящая смерть Дмитрия Петровича интересовала широкий круг людей соседей по квартире, и управдома, и дочь, бессознательно связавшую с его смертью свой возможный переезд в Москву, и регистраторшу в районной поликлинике, и охотников, совершенно бескорыстно любопытствовавших о судьбе его уникальной охотничьей винтовки, и дворничиху, приходившую раз в две недели убирать места общего пользования. Его безнадежное существование интересовало лишь одного человека Александру Андреевну. Он безошибочно, без тени сомнения чувствовал это, он ловил в ее лице смену радости и тревоги в зависимости от того, говорил ли он, что одышка стала меньше и днем не было загрудинных болей либо что у него был спазм и он принял нитроглицерин. Для нее он и безнадежно больным был нужен, да что нужен - совершенно необходим! Он чувствовал - ее ужасает мысль о его смерти, и в этом ее ужасе и была спасительная для него живая нить. Был тихий субботний вечер, соседи в этот вечер обычно уезжали на дачу. Дмитрий Петрович радовался воскресенью. В этот день с утра и до вечера он видел жену, слышал ее голос, шорох ее домашних туфель. Он приоткрыл глаза и вздохнул - пора бы Александре Андреевне уже быть дома. Но он вспомнил, что она собиралась, идя со службы, зайти в аптеку и продуктовый магазин. Он пытался задремать, во время дремоты не так ощущалось томительное движение - течение времени, а к концу дня он с силой, равной силе голода, испытывал потребность услышать знакомый звук ключа, потом услышать голос жены и увидеть в ее глазах то, что было для него важнее камфары, - живой интерес к его никому не нужной жизни. - Ты знаешь, - сказал он несколько дней назад, - когда ты подходишь ко мне, у меня возникает чувство, словно мама рядом, а я, крошечный, в люльке. - Я соскучилась по тебе, - говорила Александра Андреевна. Он открыл глаза, в ночном мраке, просветленном уличными фонарями, на постели напротив спала жена, и Дмитрий Петрович припомнил, что Шура приехала с работы, напоила его чаем и он уснул. Несколько мгновений он лежал в полудремоте, с каким-то неясным и тревожным ощущением тишины. И вот он разобрался, понял - ощущение тишины шло со стороны постели, на которой лежала Александра Андреевна... Страх ожег его. Он ошибся! Ему померещилось, будто жена, придя домой, поила его чаем, отсчитывала в рюмочку капли лекарства. Это было вчера, позавчера, всегда, а сегодня этого не было. Испарина выступила у него на груди и на ладонях... Дмитрий Петрович напрасно считал себя самым несчастным существом в мире - умирать, согретым любовью жены, казалось ему счастьем теперь. Вот Шуры нет рядом с ним. Его пальцы медлили повернуть выключатель - темнота была надеждой, темнота защищала. Но он зажег свет, увидел застеленную утром постель Александры Андреевны. Ее нет, она умерла! Что было в его последнем смятении: горе о погибшей - ее дыхание, ее мысль и каждый взгляд были драгоценней всего в мире... или жгучая сила его отчаяния была в том, что погиб человек, единственно любивший Дмитрия Петровича, такого беспомощного, одинокого... Он попробовал сползти с постели, стучал сухонькими кулачками в стену, лежал мгновенье в беспамятстве, снова стучал кулаком. Но квартира была пуста, лишь в воскресенье вечером приедут с дачи соседи... Сестра из районной поликлиники придет в понедельник утром. Воскресенье вечером... послезавтра утром... Эти сроки бессмысленно огромны. Где Шура? Разрыв сердца... сшиблена автомобилем, а может быть, Шура только что перестала дышать, и ее тело кладут на носилки, несут в анатомический театр. Дмитрий Петрович уже не сомневался в смерти жены. В тот миг, когда он зажег свет и увидел ее пустую постель, он, продолжая существовать, стал, как ему казалось, безразличен для всех людей на земле. Шурино преклонение перед народовольцами... Какая сила влекла ее к этим юношам и девушкам, к их короткой дороге, кончавшейся плахой... А его, своего больного мужа, Александра Андреевна любила не ради своего жалостливого сердца или ради своей совести и душевной чистоты, а вот так... Этого "так" он не мог понять. Мысли возникали из тьмы и порождали еще большую тьму. Шура, Шура... Хватило бы силы добраться до окна, он бы бросился вниз, на улицу. Но смерть не только влекла его, она и страшила. Все вокруг молчало - и сухой свет электричества, и скатерка на столе, и прекрасное задумчивое лицо Желябова. Сердце болело, пекло, пронзенное горячей, толстой иглой. Дмитрий Петрович искал дрожащими пальцами пульс на руке, бессильный перед страхом смерти, которую он же призывал. И вдруг глаза Дмитрия Петровича встретились с чьими-то медленными, внимательными глазами. Многие годы видел он эту голову на стене и давно уж перестал замечать ее. Когда-то он привез голову лосихи от препараторщика зоологического музея, и, казалось, она заполнила все пространство. В утренней спешке, стоя в дверях уже в пальто и шляпе, он, прежде чем уйти, поглядывал на голову лосихи, а в трамвае вдруг вспоминал о ней... Когда приходили знакомые, он рассказывал о том, как убил зверя. Александра Андреевна совершенно не выносила этой жестокой истории. Шли годы, голова зверя покрылась пылью, глаза Дмитрия Петровича все безразличие" скользили по ней. И наконец эта мощная, длинная голова, с дышащей узкой пастью, окончательно отделилась от сумрачного осеннего леса, от запаха прели и мха, перешла в страну домашних вещей - и Дмитрий Петрович, вспоминая о ней лишь в дни квартирных уборок, говорил: "Надо голову лося посыпать ДДТ, сдается мне, в ней завелись клопы". И вот в страшный час его глаза вновь встретились со стеклянными глазами лосихи. В октябрьское, холодное утро он вышел на лесную опушку и увидел ее... Это было совсем близко от деревни, где ночевал Дмитрий Петрович, и он даже растерялся - так неожиданно произошла эта встреча, в месте, где, качалось, не могло быть зверя: ведь с этой опушки видны были дымки над избами. Он видел лосиху совершенно ясно и рассматривал ее черно-коричневый нос с расширенными ноздрями, большие, привыкшие ломать ветки и отдирать древесную кору широкие зубы под немного приподнятой, удлиненной верхней губой. Лосиха тоже видела его: в кожаной куртке, в австрийских ботинках и зеленых обмотках, сильный, худой, с винтовкой в руках. Она стояла возле лежащего среди кустиков брусники серого теленка. Дмитрий Петрович стал наводить винтовку, и была секунда - все вокруг исчезло - красная брусника, гранитное небо над головой - остались лишь два глаза, обращенных к нему. Они смотрели на него, ведь Дмитрий Петрович был единственным живым существом, свидетелем несчастья, постигшего лосиху в это утро... И с ощущением силы, счастья, с не обманывающим охотника предчувствием прекрасного выстрела, медленно, плавно, чтобы не погнуть деликатно-паутинную линию прицела, он стал нажимать на курок. Потом, подойдя к убитой лосихе, Дмитрий Петрович разобрался, в чем дело: лосенок покалечил переднюю ножку - она застряла в расщепленном ольховом стволе, - и телок, видимо, очень боялся остаться один; даже когда застреленная мать упала, теленок все уговаривал ее не бросать его, и она его не бросила... Сейчас Дмитрий Петрович, присмирев, лежал подле лосихи, как тогдашний прирезанный в осеннее утро покалеченный теленок. Она внимательно смотрела сверху на человека с подогнутыми под одеялом высохшими ногами, с тонкой шеей, с лобастой лысой головой. Стеклянные глаза лосихи подернулись синевой, туманной влагой, ему показалось, что в этих материнских глазах выступили слезы и от их углов наметились темные дорожки слипшейся шерсти, когда-то выдернутой пинцетом препаратора... Он посмотрел на постель жены, на свои высохшие пальцы, потом на скорбное и непреклонное лицо Желябова, захрипел, затих. А сверху на него все глядели склоненные добрые и жалостливые материнские глаза.

Лев Владимирович КАНТОРОВИЧ

ДОКТОР

Рассказ

В год, когда, по древнему закону, Яков Абрамович стал совершеннолетним, убили его отца, старого сапожника в местечке. В местечке был погром. Яков Абрамович на всю жизнь запомнил этот день. Отец лежал на полу, неудобно и странно подвернув голову и раскинув руки. Черная лужа медленно растекалась под ним. Свет в подвал, где они жили, проникал через маленькое косое окошко, и свет был красным от пожара. Местечко горело. Потом выстрелы загремели на улице, и, прижав лицо к расколотому стеклу, Яков Абрамович снизу вверх видел, как прошли рабочие. Евреи и русские, они шли вместе. Они шли спокойно и стреляли из револьверов, и погромщики разбегались. Это было в тысяча девятьсот пятом.

Валентин Петрович Катаев

Случай с гением

("Понедельник")

Комедия в четырех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

К о р н е п л о д о в  Е в т и х и й  Ф е д о р о в и ч - известный писатель.

К о р н е п л о д о в а  С о ф ь я  И в а н о в н а - его супруга.

В е р а - их старшая дочь.

Н а д е ж д а - их младшая дочь.

В а с и н - молодой ветеринар, муж Веры.

М и х а и л  Б у р ь я н о в - начинающий беллетрист.

Юрий Павлович Казаков

НИ СТУКУ, НИ ГРЮКУ

I

Старик, хозяин сарая, в первый же вечер пришел к нам заспанный, босой и забормотал, поддергивая спадавшие штаны:

- Поскольку, конешно, я разрешил... Только по летнему времю то есть... Оно ничего, живите, вам чего ж - развлечение! Только поскольку сушь, извините, это я насчет курева, значит, чтобы упаси бог...

А через минуту уже сидел с охотниками на пороге сарая, курил, вздыхал, сморкался и говорил, что пастухи каждый день видят волков, что в Заказном лесу спасу никакого нету от тетеревов и что в полях, за ригами, жуткое дело перепелов.

Федор Федорович Кнорре

Ложь

Юный партизанский разведчик Лева Подрезов, взорвав мчавшиеся на фронт машины с боеприпасами, умело петляя, кинулся к роще и уже добежал до оврага, когда, поскользнувшись на самом дне его, упал и был схвачен фашистами.

Теперь он стоял на опушке рощи, нетерпеливо подергивая связанными руками, весь переполненный возбуждением борьбы, тяжело дыша после бега, и презрительно повторял:

- Чем хочешь мне угрожай, все равно не боюсь тебя!

Федор Федорович Кнорре

Одна жизнь

Она давно сидела не двигаясь в плетеном кресле посреди непросохшей лужайки, закутанная туго, до ощущения какой-то детской беспомощности, в одеяла и теплые платки.

От насквозь промерзшего за зиму, опустелого особняка, как-то уцелевшего после всех бомбежек и пожаров, садовая дорожка спускалась к реке, через заросли мечущихся на ветру голых кустов.

Еще вчера запоздалые, обтаявшие льдины все шли и шли по течению бесконечной, редеющей вереницей, а сегодня вода уже совсем очистилась и теперь, странно напоминая своим звуком о лете, потихоньку плескалась о черные берега.

Федор Федорович Кнорре

Орехов

Еще в войну на пустыре за железнодорожными путями были выстроены для рабочих эвакуированного завода эти одинаковые бараки странного розового цвета. Война кончилась, но все вокруг еще полно было ее отголосков. Завод уехал обратно в свой город, как бы раздвоившись, и оставил на месте такой же завод, только поменьше. Старых рабочих большей частью переселили на другие квартиры, так что теперь весь этот барачный квартал был населен до того разными людьми, что и объяснить-то было трудно, какая судьба свела их вместе в этих одинаковых унылых и длиннющих домиках, шелушащихся розовой краской посреди бывшего пустыря с протоптанными по всем направлениям пыльными тропинками, громадной лужей у водоразборной колонки летом и молочными ледяными торосами зимой.

Федор Федорович Кнорре

Весенняя путевка

На веранде чистенькой дачки конторы дома отдыха дежурная сестра стояла в дверях - ее фигуры как раз хватало, чтоб закупорить проход во всю ширину, - и напевала вполголоса хабанеру из "Кармен", потряхивая головой, чуть улыбаясь и поигрывая бровями.

Увидев подходившую с чемоданом Лину, оставила в покое брови, повернулась, заносчиво дернув плечами, тоже немножко из "Кармен", и пошла в дом. Коротенький белый халатик высоко открывал белые пухлые икры в детских носочках.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Евгений КОЧНЕВ

ПЕРВЫЕ АВТОМОБИЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

События нашего рассказа совершенно достоверны и вошли мировую историю как первый в мире автомобильный пробег. Они тем более удивительны, что их героем стал не какой-нибудь славный богатырь, а хрупкая, далекая от автомобильного дела женщина. Звали ее Берта и носила она никому не известную в те годы фамилию Бенц. Это сегодня любой житель Земли знает, что такую фамилию имел знаменитый создатель первого в мире бензинового автомобиля. Осенью 1885 года Карл Бенц, скромный техник из немецкого городка Мангейм, разработал трехколесную самодвижущуюся повозку с двигателем внутреннего сгорания мощностью всего лишь около одной лошадиной силы. В январе 1886 года он построил ее и запатентовал свое изобретение, даже не предполагая, что его самобеглая тележка станет прародителем всех современных автомобилей. Фрау Берта как могла помогала мужу, выполняя часто роль простого подмастерья: подносила Карлу инструмент, поддерживала непослушные детали мотора, закапывала топливо в карбюратор и вдувала воздух в него. Нередко родителям помогали сыновья-погодки Ойген и Рихард. Так совместными семейными усилиями Бенцы построили несколько моторов и похожих друг на друга колясок на велосипедных колесах. Но они не произвели никакого впечатления ни на обывателей, ни на промышленников как в родной Германии, так и за ее пределами. Карл Бенц не делал рекламы своим работам, автомобили показывал только друзьям и почти никогда не появлялся за рулем в городе. Как практически мыслящая женщина, Берта не раз выговаривала мужу: "Слушай, Карл, никогда не добьешься успеха, если будешь только сидеть дома и корпеть над своими моторами. Сядь на трехколеску, съезди в город, покажи ее публике и газетчикам, заплати им, пусть напишут о тебе. Люди должны узнать, что ты не зря работаешь!.," Но Карл оказался упрямым. Ему было легче сутками напролет доводить до совершенства все детальки своего детища, нежели показаться с ним на публике. Но и фрау Берта была упряма. Она уже давно, совсем не полагаясь на предприимчивость мужа, вынашивала сумасшедший план, откладывая его воплощение со дня на день. Однажды, когда почти все семейные деньги были на исходе, а у Карла все время что-то не ладилось, он вдруг вышел из себя: "Сил моих больше нет! И денег нет! Брошу все. Видно, надо забыть об этих несчастных самоходках! А ты твердишь, Берта, чтобы я заплатил прессе. Нет и нет! Ни пфеннига они не получат!.." И тогда Берта окончательно решила осуществить давно задуманную идею, чтобы помочь несговорчивому мужу и поднять его моральный дух. В одно прекрасное августовское утро 1888 года, когда городок еще крепко спал, а сам герр Бенц громко храпел у себя в кровати, она тихо встала, разбудила обоих сыновей, они наспех перекусила и двинулись к сарайчику, где хранился последний, третий автомобиль Бенца. Они его тихонько выкатили на улицу и оттолкали подальше от дома, чтобы шум мотора не разбудил хозяина. Там они, раскрутив тяжелый маховик, завели машину, и фрау Берта, одетая в длинное белое платье и шляпку с косынкой, взобралась на высокое сиденье и устроилась за рукоятками руля, торчавшего из пола прямо перед нею. По бокам уселись сыновья, одетые в простые дорожные костюмчики и шапочки с большими козырьками. Ойгену к тому времени исполнилось пятнадцать, Рихарду четырнадцать лет. Итак, поехали! Первое автомобильное путешествие с приключениями началось. Быстро проскочили пустые улочки Мангейма и выехали на загородную дорогу. Начались рытвины и колдобины, тряска усилилась, рукоятки чуть не выскакивали из рук Берты, а переднее колесо никак не хотело слушаться руля. Рихард обернулся назад, где стоял мотор, и, прикоснувшись к цилиндру ладонью, проверил, не перегрелся ли он. Другой рукой он отодвинул от мотора непослушный электропровод, чтобы тот не перетерся. Старший сын правой рукой ухватился за рукоять руля, помогая матери справиться с управлением и не угодить в придорожную канаву. Так проехали несколько километров. Вдруг Рихард взмолился: "Мама, может, вернемся? Папа будет страшно рассержен, когда проснется и узнает, что мы уехали без разрешения". Но Берта была непреклонна: "Нет, Рихард, и не думай об этом. Будь посмелее. Мы сделаем то, что задумали. А домой вернемся только после того, как погостим в Пфорцгейме у бабушки и дедушки. Держись!" "Но ведь это больше ста километров,- снова заканючил младший,- мы никогда не доедем дотуда!" "Будь наконец мужчиной! - отрезала мать.- Мы едем не просто в гости, а должны испытать папину машину, показать ее людям и доказать, что она лучше, чем повозка с лошадьми. Вперед!" Первый в мире автомобильный пробег продолжался. Прошло уже полтора часа, как выехали из дома, а машина все тянула и тянула вперед. "Недаром папа сказал, что эта трехколеска его лучшее творение,- задумчиво произнес Ойген.- Работает как часы". "Молчи уж, все еще впереди",- резко одернула его мать. Вот и первый населенный пункт Рейдельберг. Людей уже побольше. Некоторые со страхом отскакивают от невиданного трещащего чудища на колесах. Другие, их большинство, с интересом провожают бойко бегущее удивительное сооружение, каким правит симпатичная женщина в белом развевающемся платье и с трепещущей по ветру косынкой. Вслед машине несутся самые благие пожелания, но нередко и проклятия "дочери дьявола" да лай придорожных собак. Автомобиль эскортируют велосипедисты, провожающие путешественников до окраины городка. Безо всяких приключений добрались до Вислоха, и тут пришлось остановиться - кончился бензин. Завернули к аптеке Вилли Эккеля, где у остолбеневшего старичка хозяина скупили весь его запас бензина, служившего для лечебных примочек и протираний. "Мне не бензина жалко,- бубнил про себя аптекарь, перебирая стеклянные банки на полках.- Жалко такую красивую фрау, которая может взлететь на воздух вместе со своей стальной машиной и детишками..." Потом дорога пошла в гору. Мощности слабенького трехсильного моторчика явно не хватало. И тут Берта убедилась в справедливости народного изречения "Баба с возу, кобыле легче". Она соскочила с сиденья, передав руль Рихарду, и вместе с Ойгеном уперлась сзади в раму машины, не давая ей скатиться назад под уклон. Так они вытолкали автомобиль на вершину холма и с облегчением вздохнули, но тут неожиданно появилась иная, не менее опасная трудность. Машина быстро понеслась вниз, и Берта со старшим сыном изо всех сил стали давить на тормозную педаль. Папа Карл не думал, что его полностью груженная трехколеска сможет бегать так резво, и сделал самые простые тормоза: два деревянных башмака, обитых кожей, прижимались прямо к резиновым шинам-обручам задних колес, как теперь делают на велосипедах. На небольшой скорости их хватало, но на спуске машина с полным экипажем и заправленным баком не тормозилась и, разгоняясь, неслась к долине, где маячил крутой поворот к городку. Из-под тормозов пошел дым, резко запахло паленой кожей, но машина разгонялась все сильнее. Что делать? Спрыгивать и оставлять ее на произвол судьбы? Жалко. Да и прыгать на такой скорости уже опасно. Мальчишки не на шутку испугались и закричали от страха. Вот уже и поворот, а скорость все растет. И тут Берта вновь проявила неженскую стойкость и изобретательность. "Спокойно! - прикрикнула она на сыновей.Замолчите! Пересядьте на сторону к центру поворота и как можно дальше высуньтесь из машины". Сама Берта всем телом отклонилась в ту же сторону и, крепко ухватившись за рукоятку, сильно повернула ее. Машина задрожала, но послушалась руля и вписалась в поворот, только внутреннее колесо чуть оторвалось от дороги. Высокая машина вновь опустилась на все три колеса и бойко побежала дальше, миновав самый опасный участок пути. Еще два-три спуска, и кожа тормозных башмаков сгорела начисто. Она превратилась в угольки и отпадала кусочками. Теперь уже с ветерком съехать с очередной горы не удается. Без тормозов это слишком рискованно, но ехать все же надо. Теперь все втроем слезают с машины и, упираясь спинами о раму, буквально на своих плечах медленно сносят ее вниз. Несмотря на внешнюю легкость и воздушность папиного детища, на плечи женщины и подростков пришелся немалый груз - около трехсот килограммов. Но что не сделаешь ради семейного благополучия и престижа! А может быть, ради всего автомобильного прогресса будущего. Ибо именно в том легендарном путешествии родились первые навыки дальних пробегов и опыт вождения автомобилей в трудных условиях. На очередном подъеме чуть не случилось беды. В то время как Берта со старшим сыном изо всех сил упирались сзади, подталкивая экипаж вверх, Рихард дал сильный газ, мотор взревел, и тут вдруг раздался громкий металлический звук. Машина на секунду вздрогнула, застыла на месте и вдруг всей своей массой налегла на подпиравших ее своими плечами людей. Рихард быстро сообразил, что случилось неладное, соскочил вниз и тоже уперся плечом о раму. Совместно остановили автомобиль, подложив под колеса по камню, отошли к обочине, устало присели и отерли пот со лба. Оказалось, лопнула одна из цепей, вращавших задние колеса. Кое-как потом скатили повозку в долину, в местечко Брюхштале, и тут фрау Берта не пожалела, что взяла сыновей в дорогу. Они ловко поставили новую цепь, которую, к счастью, сообразили взять с собой. Тут сказалась выучка отца, постоянно учившего детей управляться с техникой. Пока подростки работали, мать смогла отдохнуть в тени под деревом, а машину уже окружила толпа любопытных, не видавших никогда ничего подобного. Среди них были и репортеры, не преминувшие сообщить об этом событии на следующий день в своих газетах. Собственно, и это тоже было целью путешествия. Между тем дорога тянулась дальше. Мотор начал барахлить. Берта, хорошо знакомая со всеми конструкциями супруга, быстро обнаружила, что засорилась трубка подачи топлива в карбюратор. Ничего страшного! Она уверенно сняла с себя шляпную заколку и прочистила ею трубку. Потом все-таки перетерлась изоляция провода и тот стал искрить. Тоже ничего! Вновь пригодилась женская изобретательность и... важный атрибут женского туалета. Берта решительно сняла с себя резиновую чулочную подвязку и обмотала ею поврежденное место на проводе. Поехали дальше. Но теперь пробуксовывает на шкивах приводной ремень. Не страшно! Надо посыпать его мелким песком, который прочно прилипает к замасленной поверхности ремня. Совсем сгорели тормоза? А вот и местечко Баушлотт, а в нем мастерская сапожника. Он мигом раскроил из обувной кожи два нужных куска и гвоздиками аккуратно прибил их к деревянным тормозным башмакам. Снова в путь! Но что это? Пищит ось переднего колеса, оно с трудом катится, и чувствуется запах дыма, который въется из втулки. Ее срочно нужно смазать. И в ход пошли бутерброды, взятые в долгое путешествие. Точнее, сливочное масло, которым они были обильно намазаны. Пришлось им пожертвовать ради дела. Так в заботах одолели весь 120-километровый путь, и вскоре после полудня автомобиль с эскортом веселых велосипедистов и конных экипажей въехал в Пфорцгейм, где его уже ожидали сотни любопытных горожан, стоявших вдоль улиц. Их успели заранее предупредить из соседних городков по телеграфу. Все с восторгом взирали на необычную повозку, обдававшую обывателей сизым дымом и оглушавшую их невероятным треском. Но не меньшее изумление вызывала гордо сидевшая на ней женщина в испачканном грязью и маслом платье, сбившейся шляпке и спадавшем до колена чулке. Лицо ее, тоже чумазое от пыли, светилось счастливой улыбкой. Одной рукой она придерживала руль, а другой прижимала к себе сыновей, грязные лица которых тоже озаряла уставшая улыбка победителей, каким победа досталась в трудной и долгой борьбе. На центральной площади они увидели огромный лозунг "Добро пожаловать в Пфорцгейм!". Под ним радостно улыбались сам бургомистр и почетные люди города. На следующий день местные газеты вышли с шапкой: "Вчера Пфорцгейм пережил свой самый великий день!" Об этом событии потом все газеты Германии писали целую неделю, хотя никто из журналистов не смог разглядеть в этом событии истоков будущего автомобильного спорта. В том далеком 1888 году это было всего лишь экзотическое и удивительное путешествие, героиней которого стала обычная слабая женщина и подростки. Поразительно было и то, что на такой "гигантской" дистанции она развивала невиданную до тех пор скорость - 20 километров в час, обгоняя по пути самые резвые кареты. Карл Бенц, коварно обманутый собственной женой и сыновьями, страшно разгневался, но после обеда по телеграфу до него дошли новости о триумфальном приезде его семейной команды в Пфорцгейм и ликовании его жителей. Тут-то Карл и понял, что Берта сделала невозможное, но очень важное дело. Об автомобилях Бенца заговорили как о самых надежных и простых машинах, способных совершать длинные поездки. Таких простых, что даже женщина и дети могут с легкостью с ними управиться. Нельзя было представить себе иной лучшей рекламы, к тому же бесплатной, если не считать стоимости бензина, кожи для тормозов да вконец испорченной чулочной подтяжки... Чере два дня с таким же триумфом Берту Бенц с сыновьями приветствовали жители Мангейма, когда они благополучно совершили обратное 90-километровое путешествие. На них вновь обрушились приветствия и букеты цветов, но важнее всего было то, что на папу Карла обрушился не менее бурный поток заказов на его машины, просьб о закупке лицензий на них и предложений о сотрудничестве. Его дела быстро пошли в гору. Легендарный автомобиль-путешественник показывали по всей стране на выставках и наградили его золотой медалью. Сам Бенц от имени Великого князя земли Баден получил "дозволение на пробные поездки на изобретенном им экипаже". А что получила сама героиня первого пробега? Пожалуй, ничего существенного, кроме всемирной известности и морального удовлетворения за быстро улучшающиеся дела мужа. И это было самое главное. Ведь именно с тех дней берет начало триумфальная история известного автомобильного концерна "Мерседес-Бенц".

Евгений КОЧНЕВ

Тайны "ВОЛЧЬЕВА ЛОГОВА"

ВЗРЫВ В СВЯТЫНЕ РЕЙХА

Ночь на 20 июля 1944 года заговорщики провели без сна. Почти никто на свете не мог предположить тогда, что на следующий день может решиться судьба воюющей фашистской Германии, да и всей второй мировой войны. Как только рассвело, участники заговора двинулись в путь. Через несколько часов они приземлились на секретном аэродроме где-то в болотистом крае Восточной Пруссии. Как только двухмоторный "Мессершмитт-110" с черными крестами на бортах прокатился по траве и остановился, открылась дверца в фюзеляже, и из самолета на землю спрыгнули двое в офицерской форме. Один из них - высокий подтянутый человек с волевым, покрытым шрамами лицом полковник Штауффенберг. Вторым был его адъютант и единомышленник Гефтен. Они бегло осмотрелись, глубоко вдохнули и сели в подкативший тотчас же черный "мерседес". Полковник, как всегда, был спокоен и собран. Сидел прямо, держа на коленях большой, туго набитый документами портфель, с которым он обычно ездил на доклад к фюреру. Но на этот раз, кроме бумаг, в нем притаилось смертоносное оружие. Прошло несколько минут, и машина затормозила перед перегородившим дорогу полосатым шлагбаумом. Рядом, закрытое камуфляжем, притаилось зенитное орудие. Все это выглядело настоящим анахронизмом в этом глухом, девственном лесу. Солдаты-эсэсовцы с автоматами наперевес подошли к машине, заставили пассажиров выйти из нее, проверили их документы и придирчиво осмотрели машину внутри. Все оказалось в порядке,- Снова сели, шлагбаум взмыл вверх, и "мерседес" понесся дальше. Теперь он пересек границу святая святых германского рейха - секретной ставки фюрера "Вольфшанце". Еще минута, и снова шлагбаум. Снова унизительная проверка. На втором КП документы проверяли уже не солдаты, а офицеры-эсэсовцы. Стоял жаркий полдень, но здесь вились тучи комаров и пахло соседними болотами. Тут и там в зелени деревьев и маскировочных сетей выступали массивные каменные громады, тоже сплошь увитые камуфляжем серо-зеленого цвета. Проезжая по узкой внутренней дорожке, пассажиры "мерседеса" обратили внимание на веселую группу военных, выходивших из небольшого размалеванного бункера, длинного и приземистого. - Что это там происходит? - поинтересовался Гефтен у шофера.- Наверное, закончилось какое-нибудь важное совещание? - Нет,- ответил тот.- Это просто закончился сеанс в кино. - Что? - не выдержал Штауффенберг, отозвавшийся с заднего сиденья.- Это кинотеатр? Не может быть, чтобы тут под боком у самого фюрера его подданные так веселились.- А про себя подумал: "Кинотеатр! Это в то время, как на фронте гибнут целые армии, они тут развлекаются! Паршивые штабисты!.." - Да, раньше в ставке ничего подобного не было,- ответил водитель. - Не слишком ли тут много таких жизнерадостных офицеров? - уже не тая свои мысли и не скрывая возмущения, спросил полковник.- Ведь дела на фронте не столь веселые, да и офицеров там не хватает! Лейтенант за рулем резко оглянулся, бросив на него короткий взгляд, и замолчал. Штауффенберг ясно увидел в его серых глазах неподдельный страх. Вот снова шлагбаум и проверка документов, третья за столь короткое путешествие. В это время где-то совсем неподалеку прогремел громкий взрыв и завыла сирена. Штауффенберг вздрогнул и машинально проронил: "Что это?" Офицер СС на секунду оторвался от бумаг и махнул рукой: "Не обращайте внимания, господин полковник. Это, наверное, заяц забежал на минное поле и подорвался". Наконец, миновали и этот контрольный пункт, повернули налево и остановились на стоянке, где уже было немало огромных черных машин. Было ровно 12.15. Дальше пришлось пройти пешком метров сто, где у небольшого деревянного строения уже толпилось несколько высших офицеров. Среди них Штауффенберг узнал Кейтеля, Иодля, Хойзингера, адъютанта Гитлера генерала Шмундта. При входе в здание стояли эсэсовцы и вновь придирчиво проверяли документы, но заглянуть в портфель полковника никому из них не пришло в голову. Совещание у фюрера началось в 12.30, на два часа раньше обычного. В тот день Гитлер изменил установившийся порядок, так как к вечеру ждал в гости Муссолини. Посреди комнаты вокруг массивного стола с оперативными картами расположились 24 участника совещания. Гитлер, стоявший через три человека от Штауффенберга, напротив окна, нервно теребил очки, слушая доклад Хойзингера об обстановке на фронтах. Было около 12.40, когда Штауффенберг, незаметно раздавив кислотный взрыватель, поставил портфель с миной под стол. Под предлогом срочного телефонного вызова он быстро вышел из комнаты. Через две минуты, когда Штауффенберг уже отъехал на автомобиле со стоянки, раздался взрыв. В воздух полетели обломки дерева и стекла, здание загорелось. Раздались испуганные возгласы: "Партизаны! Партизаны!" Чуть с запозданием завыли все сирены. Оглушенные, в разорванном обмундировании, офицеры выбегали из барака, выкрикивая: "Нападение! Покушение!" Покрытый копотью Кейтель вопил: "Где фюрер?.." Он нашел своего фюрера в весьма жалком состоянии - прижатым тяжелой дубовой доской стола и с черными от копоти лицом и руками, спутанными волосами, дрожащей челюстью... А в это время на контрольном посту на выезде из ставки отметили в журнале: "12.44. Полковник Штауффенберг выехал..."

Коданев Юрий

Diary

Этого человека я pаньше никогда не видел. Он тихо (что удавалось, увы, немногим) пpиоткpыл двеpь и мягко, ступая с носка на пятку, зашёл в кабинет. Я в это вpемя знакомился с новым очеpком одного из моих жуpналистов, пишущего о жизни бывших офицеpов в ветеpанских госпиталях. Мой нежданный гость как нельзя точно совпадал с обpазом, навеянным pассказом.

Он пpедставился Hиколаем. Голос у него был стpанный, он пpоглатывал звуки, словно едва научился говоpить. В pуках этот человек деpжал что-то завёpнутое в непpозpачный антистатический пластик, потёpтый и местами поpванный, я не стал интеpесоваться содеpжимым, pешив что гость сам всё pасскажет. Hиколай мягко улыбнулся, поймав мой взгляд, и спpосил не в этом ли издательстве будет выпущена книга о восстании Двеннадцати Звёзд. Я ответил утвеpдительно. Матеpиал был почти собpан, но он носил по большей части объективный, статистический хаpактеp, так как книга писалась по заказу и не обещала большого коммеpческого успеха.

Кодочигов Павел Ефимович

Второй вариант

Аннотация издательства: Повесть написана на основе реальных событий Великой Отечественной войны. Автор - сам фронтовик и однополчанин своих героев. Героические страницы книги найдут добрый отклик в душе читателя, заставят задуматься о своем месте в жизни, о своей ответственности за судьбу Родины в наше тревожное время.

Андрей Мятишкин: Повесть о командире взвода полковой разведки.

Содержание