Повесть о Ладе, или Зачарованная княжна

С виду девушка как девушка, никогда и не скажешь, что ведьма. А ведь этим ведьмам – им ведь только попадись! Заколдуют, зачаруют, превратят! Вот и превратили: кого в Кота, кого в Пса, а кого и в Жаба. И живут теперь в современной трехкомнатной квартире и Кот, и Пес, и Жаб, и Паук, и многие другие. А домовой у них за хозяйку – ведьмы в домашнем хозяйстве не очень-то разбираются.

Отрывок из произведения:

Началась эта история несколько лет назад, когда Союз уже не был Союзом, но рубль еще был деньгами.

Впервые я увидел Ладу зимой.

Неважно, куда я собирался, неважно, кого ждал, покуривая на крылечке. Я наслаждался приятным декабрьским утром и глазел по сторонам. Ночью выпал снежок – событие редкое в наших широтах – и лежал ровно и гладко, как чистая простыня. Из соседнего подъезда выскочил огромный белый пес неизвестной мне породы. Он пристально поглядел на меня, забежал за мусорный контейнер и задрал там лапу. Я не большой любитель животных, а от собак всегда старался держаться подальше. Не то чтобы я их боялся, скажем так: уважал. Даже маленьких шавок. Поэтому пес не привлек особого моего внимания.

Другие книги автора Светлана Фортунская

Первая часть продолжения повести про сказочную княжну Ладу, живущую на Украине начала XXI века.

Пока княжна почивает зачарованным сном, её волшебная свита разрешает магические и бытовые проблемы, встречает дорогих гостей, спорит, учится, влюбляется, безобразничает помаленьку…

История — полотно, сотканное из людских судеб.

Сколько людей, столько в полотне нитей.

Встречаясь, нити ведут себя по-разному.

Могут просто пересечься, не зацепившись.

Могут изменить свое направление и идти по жизни рядом, переплетаясь.

Могут завязаться узелком, и побежать каждая своей дорогой, а ткань изменит свой узор: иногда слегка, иногда очень.

Не с каждого узелка начинается история.

Но каждая история начинается со своего узелка.

Популярные книги в жанре Фэнтези

Когда рассеялись цветы ядерных взрывов, из праха цивилизации поднялся он — человек будущего — с жестокостью в глазах и с автоматом на груди.

Нет христианского города, где не празднуют Масленицу – хоть и говорят, что празник этот противен истинному благочестию. И, может быть, нигде в империи масленицу не отмечали так истово, как в Лауде. Но в первый день праздника сохранялось подобие красоты и даже, некоторым образом, благообразия. По главным улицам города двигалась процессия, открываемая герольдами, разодетыми в нарядные одежды, дующими в длинные трубы, украшенные бахромой и мишурой, и восседавшими на лошадях, крытых длинными пестрыми попонами. Далее черти и дикари влекли огромный корабль на колесах, на палубе которого комедианты представляли различные аллегорические сцены. А в самом шествии принимали участие не только все корпорации, цехи и гильдии города – даже дворяне, в особенности молодые, не считали для себя зазорным к нему присоединиться.

Когда в дверь постучали, сестра Тринита читала «Sci vias» Хильдегарды Бингенской. Это было довольно редкий список, получанный от настоятеля кафедрального собора, и оставлять книгу крайне не хотелось. Но что делать? Устав гласит: дела милосердия – превыше всего. Сестра Тринита со вздохом отложила творение святой аббатиссы и сказала:

– Входите, не заперто!

Вошедшей, как и ожидалось, оказалась женщина. Но, когда она миновала темную прихожую, сестра Тринита испытала некоторое удивление. Нет, не женщина, скорее, девочка. Лет тринадцати, а может, и меньше. Посетительницы сестры Триниты обычно бывали старше. Разве что … ну, предположим, опасно болен кто-то из родных.

Этот звук прокатился по лесистым отрогам подобно грому. Герцог Вайтин Бенэярд резко вскинул голову. Пронзительно голубое небо шатром раскинулось от неровного горизонта планеты Калферон до вершин дальних скал. Осеннее небо было так прозрачно, что лучи солнца беспрепятственно проникали даже на северные склоны. Засучив рукава, герцог Бенэярд с трудом прокладывал тропинку на склоне горы, по которой в последующие недели они будут втаскивать бревна, нарубленные у подножья, рядом с которым проходила граница владений Дейдона. Срубленные деревья так и так надо было втаскивать по склону вверх, потому что единственная дорога к лесопилке проходила по долине между двумя горными кряжами. Через небольшой пролом в скале на границе герцог видел тоненькую полоску облаков, предвещавших надвигающийся шторм. Облака были далеко. Слишком далеко.

Эта ночь началась как и другие, но она имела все-таки что-то особенное. Полная и роскошная луна поднялась над горизонтом и ее свет, как снятое молоко, разливался по каньонам города.

Остатки дневной бури образовали клочья легкого тумана, которые как привидения двигались вдоль тротуара. Но дело было не только в луне и тумане. Что-происходило в течении нескольких последних недель. Мой сон был тревожным. И дела шли слишком хорошо.

Я безуспешно пытался смотреть позднее кино и выпить чашку кофе до то, как он остынет. Но посетители все шли, беспорядочные запросы продолжались и телефон звонил постоянно. Я предоставил моему ассистенту Вику управляться со всем, с чем он может справиться, но люди продолжали толпиться у стойки — как никогда в другие дни.

Ночной кошмар отступил, но качка не прекращалась, как и этот странный назойливый звук, похожий на позвякивание миллионов бутылок.

Он чувствовал только сильную боль — все тело горело, как будто его высекли или ошпарили. Тусклый свет, проникавший сквозь воспалённые веки, заставил открыть глаза. И тотчас нахлынула слабость, словно вампир из ночного бреда высосал все силы и бросил здесь умирать. Сморщившись от боли, он попытался поднять онемевшую руку, чтобы прикрыть лицо, но не смог и снова закрыл глаза. Жаркий солнечный свет, казалось, давил всем весом раскалённых добела лучей. Где же он всё-таки находится?

То, о чем я хочу вам рассказать, не бред больного воображения. Я не сумасшедший. Все в моем рассказе основано на истинном знании, на памяти моего древнего народа. Ведь эта память — все, что осталось мне от моих предков, порабощенных, но не покоренных.

Сейчас я нахожусь в своем уютном офисе на пятнадцатом этаже. Внизу шумят и грохочут машины, порождения безумной технологической цивилизации белых людей.

Из окна я вижу только кусок неба между громадами небоскребов. Если же посмотреть вниз — видны лишь серые асфальтовые полосы, по которым змеятся потоки автомобилей и пешеходов.

— Скул!

Почерневший от дыма потолок содрогнулся от рева, рога и кубки громыхали по дубовым столам, собаки, скорее похожие на волков, с рычанием дрались за объедки. Во главе самого большого стола сидел Рогнар, прозванный Рыжим, гроза Северного моря. Он поглаживал в раздумье длинную бороду и внимательно наблюдал за пирующими — за столами сидело более сотни воинов, им прислуживали златокосые девы и рабыни. Стены зала покрывали ковры и шелк, на них висели золотые украшения, восточное оружие, рога и препарированные головы диких зверей.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Единственный луч света в эту тьму проливает психоаналитический опыт.

Отношение ребенка к животному имеет много сходного с отношением примитивного, человека к животному. Ребенок не проявляет еще и следа того высокомерия, которое побуждает впоследствии взрослого культурного человека отделить резкой чертой свою собственную природу от всякого другого животного. Не задумываясь, ребенок предоставляет животному полную равноценность; в безудержном признании своих потребностей, он чувствует себя, пожалуй, более родственным животному, чем кажущемуся ему загадочным взрослому.

Когда психиатрическое исследование, пользующееся обычно больным человеческим материалом, приступает к одному из гигантов человеческого рода, оно руководствуется при этом совсем не теми мотивами, которые ему так часто приписывают профаны. Оно не стремится «очернить лучезарное и втоптать в грязь возвышенное»: ему не доставляет удовольствия умалить разницу между данным совершенством и убожеством своих обычных объектов исследования. Оно только находит ценным для науки все, что доступно пониманию в этих образцах, и думает, что никто не настолько велик, чтобы для него было унизительно подлежать законам, одинаково господствующим над нормальным и болезненным.

Нордстром пристрастился танцевать в одиночку. В своем душевном здоровье он не видел ни малейшего изъяна, а ежевечерние танцы считал заменой скучной гимнастики. Последнее время он корил себя за то, что живет в покорном согласии со всеми своими заурядными представлениями о жизни. Танцы были чем-то новым, вносили в жизнь почти метафизическую остроту. В сорок три года он сохранил пусть не блестящую, но хорошую физическую форму, хотя ощущал некоторое размягчение, расплывчатость телесных контуров. Вымыв посуду после позднего обеда и притушив в комнате свет, он загружал стереопроигрыватель на час, а с недавнего времени нередко и на два; подбор музыки был эклектичный и зависел от настроения: в один и тот же вечер могли сойтись Мерл Хаггард, "Жемчужина" Джоплин, "Бич бойз", "Весна священная" Стравинского, Отис Реддинг и "Грейтфул дэд". Задача была – двигаться, выгнать пот, почувствовать, что тело стало раскованным и послушным.

Впервые напечатана в 1836 г. в первом томе «Современника» Пушкина; написана повесть в 1835 – начале 1836 г. В отличие от всего цикла петербургских повестей Гоголя, в основе «Коляски» лежит изображение провинциальной жизни.