Потешный двор

Силецкий Александр

Потешный двор

Левушка был законченным кретином.

Одного взгляда на его тупую рожу доставало, чтобы убедиться в этом.

Собственно, парень-то он был вовсе неплохой, по крайней мере нешумливый и, что отмечали абсолютно все, вполне безвредный.

И хотя ему стукнуло уже шестнадцать и любому из нас за все наши издевательства над ним он мог по шее накатать в два счета, на самом деле он ни разу никого и пальцем не тронул, и не оттого, что трусил, - просто был он редкостно спокойным человеком, вот ты хоть в лепешку расшибись, а все равно не выведешь его из себя.

Другие книги автора Александр Валентинович Силецкий

Преуспевающий столичный журналист Михаил Невский решил провести отпуск в маленьком санатории, затерявшемся в русской глубинке. Скучное `укрепление здоровья` не удалось. Сначала на пути героя встретилась поразившая его женщина, потом тихий городок потрясло известие о злодейском убийстве всеми уважаемого человека. Кем стал Михаил: добровольным помощником милиции, частным детективом? Наверное, это не важно. Главное, чтобы зло было наказано, а читатель получил ответ на щедро разбросанные по страницам книги загадки.

Роман написан в жанре классического детектива.

Александр СИЛЕЦКИЙ

КОГДА РАСТАЯЛИ ЦВЕТЫ

Рассказ

Я сидел один во всем Доме.

Холодные комнаты, будто галерея склепов, молчали, готовые в любой момент наполниться трескучим эхом, и я сидел не шевелясь, страшась невольных отзву­ков моих движений, слов и - кто их знает? - может, даже мыслей.

Камин погас, погас давно и не давал тепла. Дрова сгорели, угли перестали тлеть, безумный хоровод трепещущих огней остановился.

Александр СИЛЕЦКИЙ

Безнадёга

Фантастическая пародия

Звездолет гулко взревел двигателями, сильно накренился, дернулся в последний раз и уткнулся носом в мокрую почву. Они были на неведомой планете.

- Ай-ай-ай, - вздохнул командир Гы, - не тем концом сели. Но ничего: все живы, все здоровы. Это главное. - И он ликующе пропел: - Мы долетели, долетели, мы молодцы - удачно сели, и мир о нас заговорит.

Вошел звездный лоцман и доложил:

Маленький лирический рассказ о дырах во времени.

Книги выходили огромными тиражами, каждый год тиражи увеличивались, но книги были огромной редкостью, и принадлежали избранным. На долю остальных, оставались лишь плёнки с микрофильмами…

© mastino

Наш ненавязчивый сервис приобретает галактическую известность.

Силецкий Александр

Пустырь... Лизавета

Были безлунье и поздний час - наверное, к полуночи, когда мы, взмокшие под тяжестью треклятых рюкзаков, разбитые дневной ходьбой, добрались наконец до хутора.

Между прочим, это ерунда, будто случаются глухие ночи, когда уж вообще ни зги не видно даже на открытом месте. Мы различали, хотя нет, скорее попросту угадывали смутные очертания строений, странно похожих на склепы: таких же темных, безмолвных и неподвижных, будто вросших в камень и глину, прилипавшую, причмокивая, к башмакам, в которой каждый наш шаг, вероятно, оставлял глубокий след. Будь мы преступниками, любой начинающий детектив легко бы отыскал нас по этим следам, но преступниками мы не были и прятаться ни от кого не собирались - просто шагали себе напропалую через всю окаянную пустошь, лишь бы добраться до жилья, малость обсохнуть, поесть и поспать.

Популярные книги в жанре Детективы: прочее

Евгений Кукаркин

Смерть всегда движется рядом

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗНОЙ ПУСТЫНИ

Жара изматывает все тело. Мы сидим в танке совсем раздетые, до трусов. Бронь раскалена и притронутся к ней практически невозможно. Пот противно щиплет глаза и обволакивает тело масляным блеском. Вентиляторы не помогают, горячий воздух пустыни всасывается внутрь машины и тут же выталкивается обратно.

- А у них танки, говорят с холодильниками, - говорит мечтательно мой башнер, красный как рак от жгучего солнца здоровенный парень.

Виктор Леденев

Убийство по расписанию

Уильям Рухман любил читать крутые детективы. Особенно ему нравились похождения Майка Хаммера, который в одиночку расправлялся с целыми бандами, без промаха поражал немыслимые цели и выходил сухим из воды в самых безнадежных ситуациях. Билл тоже был частным детективом, однако ни разу не испытал подобных приключений - сфера его интересов была совершенно иной.

Билл отложил книгу и взглянул на Джоан. Его секретарь не уступала ни в чем литературной подружке Майка Хаммера, однако стоило один раз взглянуть в ее серые глаза, как вы тут же ощущали, что имеете дело не с женщиной, а сверхновой моделью мощного компьютера, который по ошибке или с холодным умыслом поместили в тело богини. Джоан была предана своему шефу душой и телом, однако Билл не рисковал заниматься с нею сексом при свете - только в темноте и только в постели в ней просыпалось то, что романисты именуют чувствами.. Любовью это даже романтичный Билл вряд ли назвал бы, но такие отношения устраивали обоих и на этом обычно дискуссия заканчивалась.

Виктор Иванович Леденев

Улыбка

Дом казался пустынным. Впрочем, так оно и было. Единственный обитатель дома сидел в кресле, его руки и ноги были связаны, а голова слегка запрокинулась. Безжизненный взгляд, многочисленные раны, ожоги и порезы на теле ясно говорили, что жилец этого дома вовсе не жилец уже на этом свете. Разбросанные предметы вокруг не оставляли сомнений, что человека пытали...

На лице покойника застыла саркастическая улыбка, словно он смеялся перед тем, как умереть и смерть навсегда оставила ее на его лице...

Михаил Литов

Кто как смог

Город не отличался завидными размерами. Он продолжительное время жил в чрезмерной тишине, лежал бесцветно под умолкшим небом. Но потом словно в одно мгновение засияли, даже, наверное, живее, чем в ставшей уже книжной старине, купола и кресты, и все увидели, дивясь, как велико их множество. Хрупко, как было бы, когда б навсегда вместо солнца выкатилась ущербная полупрозрачная луна, установилось то обстоятельство, что человек мог с обычной тяжеловесностью выйти из дома по своим дневным делам, совсем не думая ничего религиозного и мистического, - и тут же вдруг попадал будто в заколдованный мир бесконечных и предположительно летних вечеров и какого-то таинственного свечения из неведомых источников. На все легла как бы дымка с некоторым оттенком сумеречности. Наш прохожий призадумывается, у него возникают вопросы к бытию. Начиная ощущать себя несколько призраком, он непременно оказывался либо у монастырской стены, либо у голосисто звякающей колоколенки, или у хмурящегося пока, какого-то невостребованного еще остатка церковной древности. В тихом переулке, где он шел, отдуваясь, погруженный в серую злобу дня, его обгонял внезапно бойкий, сверх всякой своей телесности веселый монашек, да также, глядишь, навстречу уже поспешала монашка, понурившая голову в отвлеченной задумчивости, и поневоле человек принимался не без замешательства соображать, что же у него за место в этой черноодеянной сутолоке, присматривался между прочим, - а за листвой в прояснившемся небе что-то делают возле креста пасмурные, надутые вороны, и даже как будто еще какой-то человек темнеет, усмехаясь, на верхней площадке колокольни, примеряясь, видимо, вовремя зазвонить в большой колокол. Нас уже двое, думает прохожий, продолжая увязать в своих путях-дорожках; для того, который у колокола, он тоже всего лишь темнеется, только что внизу, и вот он прежде размышлял, не пойти ли от своих тягот в пивную или в баню, а теперь у него медленные и невнятные мысли о странным образом переменившейся действительности. Странно ему, и сам он невнятен, а все вокруг чуть ли не на его глазах схватывается какой-то упрямой и дивной гармонией. Ему надо устроиться в этом новом положении вещей, но куда же подевать свои общие, вызванные и прошлыми и нынешними обстоятельствами неустройства?

Михаил Литов

Люди Дивия

"ЛЮДИ ДИВИЯ... они пришли черт знает откуда... поселились в книжных баснях, и не только в оных... жутковатые монстры, среди которых можно встретить даже субъектов с крылами, с мышиными головками... не надо думать, будто они сыны исключительно Индии, хотя что с нее, Индии, взять, если все мы в сущности оттуда... они "нечистые", но в высшем смысле... оригинальный народец..."

(Из "Опытов", недавно обнаруженных в рукописном наследии Ивана Левшина)

Михаил Литов

Не стал царем, иноком не стал

Однажды Зоя будила своего мужа Милованова, выводя на его лице узоры какой-то щекочущей пуховой вещью. Она посмеивалась, как птичка, звонко и рассыпчато, так что выходил уже щебет.

- Ваня!

Иван терпел, цепляясь за сон, а потом вдруг сердито вскинулся:

- У меня почти что бессонница, и по жизни это для меня беда, а ты будишь! Что за неуважение? Обнаглела, да?

Иными словами, не принял во внимание, что у жены могли быть веские причины потревожить его. Но большой вклад Зои в сокровищницу семейной жизни достойно венчался объемистой и задорной гористостью зада, путь превращения которого из более или менее обыкновенной материалистической штуки в несомненный символ в глазах мужа интересно было бы проследить, да только тут важнее прежде всего отметить, что этому символу Милованов имел давнюю привычку поддаваться как предвкушению большого и сильного наслаждения. Вопреки сказаниям о неохватности жены, а она сама весело и охотно их распространяла, Милованов легко заключил в объятия ее талию и, не задумываясь в этот раз о безуспешности поисков очертаний последней, опрокинул толстуху на диван. Она с дрожащим писком повалилась в пропасть утех.

Михаил Литов

Первенец

ГЛАВА ПЕРВАЯ

С некоторых пор в нашем районе мое внимание привлекал старый трехэтажный дом, стоявший в окружении глупых высотных коробок современного градостроительства. Он предназначался на снос, и жильцы давно выехали. Как водится в таких случаях, шпана выбила стекла, рамы и двери исчезли словно по какому-то волшебству, и вообще все, что по тем или иным причинам не было вывезено, очень быстро растащили окрестные жители.

Михаил Литов

Почти случайное знакомство

У Обросова был некий словно бы устав посещения Новоспасского монастыря. Приближаясь к нему, он всякий раз неизменно прокручивал в голове то соображение, что обитель несколько раз переносили с места на место, да и подвергалась она, бывало, опустошениям и поруганиям от врагов, а ныне стоит твердо и величаво над московской рекой. За тем, что такой он знает историю монастыря и таким, как сказано выше, видит его в современности, для Обросова, при всей его склонности к не слишком-то оптимистической философии, вырастала полная и безусловная убежденность, что не только сегодня и завтра он обнаружит Новоспасский в хорошо уже ему известном виде, но и в самом неизмеримо далеком будущем, когда он, Обросов, давно уж перейдет в иные миры, монастырь будет исключительно тем же великолепным видением, каким он предстает нынче перед ним с набережной. А подступал к обители Обросов почти всегда со стороны реки, что было, можно сказать, частью ритуала. Обросов был высокий и красивый человек, пожилой в несколько отличительном роде, поскольку не скорчился под грузом лет, как это водится, а имел даже прыть и бодрую поступь, хотя ступал на самом деле прежде всего с необычайной величавостью, иногда и как натуральный патриарх. Уверенность в будущем монастыря означала для него, в сущности, любовь к России и веру в нее, а также некий предлог помыслить о том, что слова и рассуждения о Святой Руси не надуманы, не вполне лишены под собой почвы.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Силецкий Александр Валентинович

Пыльная дорога, звездные дожди

Пятую неделю стояла жара. Листва на деревьях пожухла, серое небо, казалось, беспомощно льнуло к земле, не в силах вынести всей массы зноя, что выплескивало за день солнце... Над дорогою вздымалась пыль. Слева высился лесистый холм, и справа высился лесистый холм, а дорога лежала как раз посередине. Ни начала, ни конца, только крошечный отрезок пути, по которому временами пробегали машины - до полудня в одну сторону, а потом, до вечера, в другую. Ночью дорога пустела. Никогда еще никто не проезжал по ней при свете звезд. Со стороны это казалось странным, непонятным. А она не удивлялась - привыкла видеть мир всегда таким. Она жила в нем, в этом мире, как и все живут, но доступно ей было немногое: два лесистых холма да пыльная дорога, связанные навеки между собой светом солнца, луны и звезд, который заполнял все пространство от замшелых валунов до беспредельной дали, куда уходило небо. Если ночью тучи клубились до горизонта и темень стояла непроглядная, связь эта разрывалась, мир распадался на отдельные, ничего не значащие сами по себе части, и тогда ей делалось тоскливо, неуютно и страшно, потому что именно в эти часы она особенно отчетливо сознавала свою беспомощность и непричастность даже к таким -- разрозненным - частям обозримого мира. Она теряла сон и еле-еле сдерживала себя, чтобы не закричать от ужаса и одиночества, терзавших и опустошавших ее совершенно, покуда не наступал рассвет. Если бы спросили ее: "Где ты живешь?", она бы точно не могла сказать. Она, вероятно, ответила бы: "С краю" и была бы по-своему права. Все было где-то там, впереди, позади, но - там, далеко-далеко, наверное, так далеко, что слишком трудно оттуда добраться до нее, иначе бы, конечно же, хоть кто-нибудь, хотя бы раз, да и свернул с дороги, проезжая мимо, и навестил ее, но нет, такого не случалось, значит, даже от дороги, которая, казалось, проходила рядом, за окном, и то к ней путь лежал неблизкий. Она сидела у окна в инвалидной коляске и смотрела, день за днем, год за годом, как мимо бегут машины, как стелется над дорогой пыль, как зеленеют, обнажаются и снова зеленеют деревья на холмах, и время для нее шло только днем - не минута, не час, а машинный интервал, тоже странная вещь, - ночью же время совсем замирало - редкие капли звездного света прибивали его к земле, как дождь - дорожную пыль. Собственно, пыль над дорогой, поднимаемая машинами, и была для нее связана с временем. Однажды она поймала себя на удивительной мысли: если прервется вдруг привычный бег автомобилей, тогда все кончится - и она умрет. Сначала она рассмеялась, а потом, сама не зная отчего, проплакала всю ночь. Со временем этот случайный эпизод почти забылся, потускнел, и все же смутная тревога сохранилась, и шум моторов, несущийся издалека, и клубы пыли, и запах бензина теперь приводили ее в особенное состояние, ни объяснить, ни назвать которое она не могла. Просто ей было нужно все это, как, скажем, сон, еда или питье. Из картинок в старинных журналах она знала, какие люди населяют мир вокруг нее, и знала также, что уродлива - необычайно. Нельзя сказать, чтобы это очень ее огорчало. Разглядывая себя в тусклом настенном зеркале, она не ужасалась ничуть зависть к тем, кто красив, не просыпалась в ней, ибо красавцев и красавиц она наблюдала только на картинках, а мир, где эти картинки выпускали, ей не принадлежал. Равно как и она ему. Они словно жили бок о бок и не нуждались друг в друге, вернее так: их пути разошлись, едва она появилась на свет, и никому из того огромного мира даже в голову не приходило протоптать к ней хотя бы узкую тропку. Она же и шагу не умела сделать навстречу. Порою странное желание овладевало ею. Даже не желание, но какая-то смутная, робкая мечта. Вдруг что-то такое случится - всему вопреки - и тогда какой-нибудь автомобиль, несущийся мимо, затормозит и свгрнет к ее дому, и тот, кто сидит за рулем, заговорит с ней, дружески и ничему не удивляясь, а после посадит рядом с собой и повезет... Куда? Зачем? Этого она не знала. Она вообще не была уверена в том, что ей уж так необходимо попасть за холм, в далекий мир людей, где все-все по-другому, где все прекрасны и заняты делами, которых, наверное, ей не понять. Но понемногу тайное желание увидеть сворачивающий к дому автомобиль стало тревожить все чаще, и наконец, почти страдая, она принялась провожать взглядом каждую машину, и досада поднималась всякий раз в ее душе -смешно, неужто она всерьез надеется на чудо?!. Да ведь ей на роду написано - родиться, жить и умереть одной! Одной? Она влюбилась, вот что. Не зная и не видя никого, она влюбилась в некоего сказочного принца, живущего в прекрасном мире за холмами, и трепетно ждала, когда же этот принц придет, чтоб одарить ее и лаской, и любовью. Она уродлива? Ну что ж, пусть так... Но кто-то должен же найтись на свете, кого ее уродство не смутит, кто вдруг проникнется счастливой верой в доброту ее - да, и за эту доброту в конце концов полюбит!.. Хоть один-единственный во всей Вселенной... Она мечтала о любви... Не представляя, что это такое, не в силах даже слова подыскать пригодного, чтоб как-то все назвать и объяснить, - все старые слова не выражали и десятой доли сути... Она глядела из окна на пыльную дорогу, солнце било ей в глаза, зной безжалостно дурманил голову, но ей было все ровно - ничего, кроме дороги и машин, она не замечала. Годы шли, а она все сидела и ждала, сидела и ждала, погруженная, будто в болезненное оцепенение, в свою невыразимую мечту. Старела ли она? Кто знает... Когда упорно ждешь прекрасное и веришь, что оно придет, то долго-долго остаешься все таким же, каким ты должен быть, чтобы прекрасное тебя признало, чтоб ты достойным оказался этой встречи. И наконец она дождалась. Пятую неделю стояла жара, знойное солнце в малиновом закате падало за горизонт, дорога была пустынна и тиха, ни ветерка, ни звука. И вдруг... Дальний треск мотора распорол тишину, ворвался в распахнутое окно, взлетел к вечернему оплавленному небу. А потом, клубя оранжевую пыль, из-за холма возник какой-то совершенно непонятный экипаж и затанцевал, запрыгал на дорожных ухабах - мимо, мимо, чтобы скрыться через минуту за другим холмом. Но не успел... Завизжали тормоза, и автомобиль, еще подпрыгнув пару раз, внезапно стал. Затем съехал медленно на обочину и, стреляя мотором, сквозь стену пыли покатил прямехонько к дому. К ней! Теперь она знала это абсолютно точно. Дрожа от возбуждения, она всем телом навалилась на подоконник и вглядывалась в приближавшийся автомобиль. Кто там, за рулем? Не видно, пыль закрывает все... А что за странная машина? Болтается влево и вправо, трещит и трясется все части так и ходят ходуном... Смех, да и только! Хотя... не все ли ей равно? Теперь, когда желание сбылось... Машина замерла неподалеку. Еще с минуту, наверное, глухо чавкал и стрекотал мотор, но тут последовал щелчок, и наступила тишина. Со скрипом отворилась боковая дверца, кто-то тяжко вздохнул на сиденье, потом из машины показались ноги, вслед за ними метнулись и уперлись в землю костыли, и вот уже странная пародия на человека - горбун не горбун, паралитик не паралитик, карлик не карлик - так, что-то непонятное, безобразное и жалкое, чему одним словом и названия не дать, стояло на лужайке перед домом. Она вскрикнула и сползла с подоконника. Ей сделалось страшно, она почувствовала, что сейчас расплачется, что сейчас ей будет плохо, - она задыхалась, комната закружилась, мир обесцветился и превратился в крошечную точку, из которой неотвратимо выползал и обволакивал со всех сторон какой-то сладковатый звон, звон, звон... Это был шок. Мгновенная реакция на годы одиночества, безумные мечты и веру - господи, во что?!. Несколько минут она сидела с закрытыми глазами, приходя в себя. А когда распахнула веки вновь, то увидела, что непрошеный гость уже неловко поднимается по узким и крутым ступенькам крыльца. В передней раздался короткий звонок. - Войдите. Не заперто, - с напряжением произнесла она и торопливо развернула свое кресло-коляску, чтобы сидеть спиной к окну. Дверь отворилась, пропуская незнакомца, костыли забарабанили по полу, и вечерний гость, точно порождение дурного сна, возник на пороге. - Добрый вечер, - приветствовал он, и ей почудилось, будто в горле у него в беспорядке перекатываются и сталкиваются металлические шары. - Добрый вечер, - отозвалась она. Странная слабость и безразличие внезапно овладели ею. - Я очень хочу пить. Вы не могли бы... - Да, сейчас, - коротко бросила она, подкатила к буфету и наполнила стакан холодной водой. Он принял его обеими руками, всем телом навалившись на костыли, и долго пил, лишь изредка поглядывая на нее. Первый и единственный гость... Она никак не могла определить выражение его глаз, и от этого испытывала к нему неприязнь, еще большую, чем прежде... Она тяготилась его присутствием, его видом. "Уйди!" - кричала она про себя, но не издала ни звука, а он все стоял на пороге и пил... Наконец он вернул ей стакан. -- Вот спасибо, - произнес он удовлетворенно. - Нельзя ли мне немножко посидеть у вас? Знаете, жара сегодня адская, я так устал... - Отдохните, - согласилась она и, встретившись с ним взглядом, поспешно добавила: - Вы проходите, садитесь - вот здесь, к столу. Он тяжело проковылял через комнату и боком опустился на стул. Она вежливо расположилась напротив. Все-таки это был гость. Пусть и незваный, но единственный за многие-многие годы... Увы, не добрый и прекрасный принц, как она мечтала, ну да бог с ним, с этим принцем, хоть кто-то посетил ее - и на том спасибо! Если не смотреть на него, а только слушать, то можно в общем-то смириться и даже вдруг вообразить... - Вы, верно, приехали издалека? - спросила она, чтобы как-то начать разговор: ведь глупо сидеть и молчать, она еще успеет намолчаться. - Издалека, - кивнул он, метнув быстрый, испытующий взгляд в ее сторону. Она мечтательно улыбнулась. Из-да-ле-ка, - повторила она, раздельно выговаривая каждый слог. - Правда, красиво звучит? Из-да-ле-ка... А я вот здесь живу. И нигде не была... - Еще не все потеряно, - откликнулся он необыкновенно живо. - Не думаю... - покачала она головой. --- Кому я там нужна? - Вот-те раз! - засмеялся он. - Вы говорите так, будто вам сто лет. - А может быть, и больше. Я давно уже сбилась со счета. И потом: какой смысл считать? - Что-то я вас не понимаю, - вздохнул он сокрушенно. - Ведь вы еще так молоды!.. - Правда? - искренне удивилась она. - Да что вы, зеркала никогда в руках не держали?! Молоды, красивы... - Вы смеетесь надо мной! -- И не думал, Я сроду не встречал таких красавиц, правду говорю! Прикажите мне хоть двести раз взбежать на этот холм - и я немедля... - Вы? - Ну, не господь же бог! Какая вы, право, странная. Удивляетесь самым простым вещам. - Но вы... - она замешкалась и с усилием договорила: - Но вы еле стоите на ногах. - Ничего подобного. Конечно, я немного устал от жары и долгой езды, но в остальном... Или я, по-вашему, совсем похож на старую развалину? -- Нет,.- коротко ответила она и опустила голову. Это чудовищно, ужасно, решила она про себя, он издевается надо мной, я сейчас его прогоню. Но она вдруг поймала себя на том, что совершенно не обижается на него. Что-то мешало ей указать ему на дверь то ли его интонация, то ли непонятное веселье, горевшее в его глазах, то ли сами слова... Но ведь все - абсолютнейшая ложь! И тем не менее она не могла его оборвать, сказать ему резкость... Я схожу с ума, подумала она с отчаянием, это все глупая игра, и я -господи, неужто я хоть вот настолечко способна ему верить?! - Почему вы свернули именно сюда? - спросила она тихо. - Я много повидал на своем веку, - отозвался он задумчиво. - И много красивых женщин я встречал. Но сегодня, когда я проезжал мимо и случайно обернулся... - Это неправда, -- прошептала она еле слышно. - Вы стояли в окне, поправляя на голове прическу, солнце играло в ваших волосах, а это поразительное платье... Нет, я должен был остановиться! Потому что понял: я окажусь несчастнейшим из всех людей, если не услышу от вас хотя бы слова... Вы не представляете, как я волновался, когда свернул с дороги! Если вы верите, что существует на свете любовь с первого взгляда, то поймете меня... Ведь я увидел ту, о ком мечтал всю жизнь!.. Вы - понимаете? Что же вы молчите? - Да, - ответила она глухо и вдруг расплакалась, закрыв лицо рукой. - Господи, да что с вами такое? - заволновался он. - Я вас обидел? Она не ответила. - Выпейте-ка воды, - предложил он и, неловко поднявшись со стула, медленно, с трудом заковылял к буфету. Наполнил стакан, расплескав из графина воду, и так же медленно добрел до стола. - Вот, -- сказал он, выпейте и успокойтесь. И объясните мне... Она благодарно кивнула и отпила полстакана. Потом утерла слезы и попыталась улыбнуться. - Ничего, - проговорила она, будто извиняясь. - Это я так. Просто не привыкла... - К чему? - обеспокоенно спросил он. Она слегка пожала плечами, подавляя невольный вздох. - Не знаю. Слишком многое не так... Не так, как я себе представляла. И не так, как кажется вам. - То есть... вы хотите сказать, что я заблуждаюсь? Что все - иллюзия? - Мы оба не правы, - сказала она и отвернулась к окну. Несколько минут они сидели молча. Он не спускал с нее глаз, а она, чувствуя этот взгляд на себе, старалась показать, что ничего не замечает. - Но я не мог ошибиться! - произнес он наконец. - Я же вижу! Никогда еще я не был так уверен... Или вы видите все в ином совершенно свете? Но как это может быть? - Боюсь, что именно так и может быть, - глухим голосом отозвалась она, не поворачивая головы. - У каждого свой взгляд на вещи. - Не верю! - объявил он твердо. - Ерунда! Есть взгляд со стороны. Я много странствовал, но лишь теперь... Теперь я знаю, что нашел свою мечту! - Так уж и мечту? - горько усмехнулась она. - В том-то и дело! Когда я впервые увидал вас, я был поражен... До чего все гармонично, просто... И в этой гармонии я наконец-то ощутил себя! - Вы говорите о немыслимых вещах, - со вздохом возразила она. - Ну, хотите, я посажу вас в автомобиль, и мы уедем... - Куда? - Да куда угодно! Мы исколесим весь мир, поднимемся за облака, пересечем океаны, будем скакать верхом... Все станут преклоняться перед вами, перед вашей красотой!.. - Это похоже на сказку, - прошептала она. - Неужто вы и вправду... - А вы не верите? Ну, что за человек! А то, хотите, я останусь с вами, и мы будем здесь вдвоем? Хотите, я принесу сейчас воды, наколю дров, очищу поляну перед домом от камней, разведу огонь в камине... Он сидел напротив нее, маленький, убогий, жалкий в беспомощности своей, но глаза его горели неистовым огнем, и в судорожных жестах сухоньких, скрюченных рук вдруг проступила какая-то странная, почти неуловимая мягкость и сила. Там, под этой корявой и уродливой оболочкой, жила, и билась, и клокотала неистребимая жажда действовать, любить и наслаждаться... На секунду, глядя в его глаза, она словно бы забылась, ей показалось, что и впрямь она прекрасна и добрый принц, которого она ждала столь долго, явился наконец за ней. Но миг мечтания прошел, мир сжался, возвратясь в свои обычные пределы, и чудное видение угасло, как будто его не было совсем... Краем уха она еще слушала его, но смысл, тот высокий смысл слов, что кружились по-прежнему в завораживающем танце, ее уже не достигал. Она опять воспринимала только звуки и лживую их суть... - Я молод и силен. Не сочтите это за похвальбу, но вы же видите: я не урод, и голова моя ясна... И я люблю вас... Я не мог не полюбить! - Свою мечту? - спросила она неожиданно резко. На мгновение он опешил. Но тотчас с жаром заговорил: - Вовсе нет! Вы - воплощение моей мечты, да-да, и полюбил я вас и только вас! Иначе не могло быть. Это вы напоминаете мне мою мечту! - Все только кажется, - покачала она головой. - Вы хотите сказать,- печально отозвался он,- что вам безразлично? Вам все равно - сиди здесь я или другой... - Не в этом дело, - прошептала она. - Как раз не все равно. Но я не вижу вас, как удалось вам увидать меня. Вы, должно быть, удивительный человек. - Просто надо очень захотеть... - Что толку? Я старалась изо всех сил. Всю жизнь готовилась к этому моменту, но... У меня не получилось. Простите меня. Вам, наверное, не нужно было сворачивать к моему дому. Лучше бы вы проехали мимо своей мечты... - Но почему? Что сказать ему, как объяснить? Ведь не могла она признаться, что он урод, что он беспомощен и что сама она - ужасна, что случилась непонятная, жестокая ошибка, причины которой им обоим не узнать. Словно два мира столкнулись, и каждый глядел на другой своими глазами, и каждый видел только свое, не в силах преступить роковую черту... Сказать ему, что он не нужен ей - такой, - он не поверит, не поймет. А все его слова... Нет, доказать ей собственную правоту и убедить ее он тоже не способен - ни сейчас, ни после, никогда. Мечты, мечты... А общих точек нет. Хотя мечтают оба об одном... - Вы очень славный, правда, - заговорила она наконец. - И вы так добры ко мне... Я верю, что вы и в самом деле полюбили. Но... - Да-да, я слушаю. - Ведь это вы пошли навстречу своей мечте. - Но вы ожидали, когда она придет к вам! Мы оба стремились навстречу друг другу. - Нет. Теперь я поняла. Вы прежде увидели меня, а чувство родилось в вас потом. А у меня все - по-другому. Я просто не думала, что могу так ошибиться. Извините. Он закрыл глаза и с минуту сидел не шевелясь. Затем начал медленно, с невероятным трудом подниматься. А ему кажется, что он непринужденно встал - конечно, огорченный, что и говорить, но - сильный и красивый, вдруг подумала она. Ведь он и из машины тогда выпрыгнул быстро и легко. И ловко, не пролив ни капли, поднес мне стакан воды... А я ничего не увидала... - Я тоже об этом не подумал, - произнес он глухо. - Это вы извините меня. Но, может быть, все-таки... - Нет-нет, - сказала она поспешно. - Что ж, благодарю. Мне было здесь чудесно. Хоть полчаса наедине с мечтой... Прощайте. Он проковылял к двери, открыл ее и вышел. Уже забираясь в машину, он в последний раз оглянулся. Она сидела у окна и грустно улыбалась. Он махнул ей рукой. - Я заеду еще раз. Можно? Она отрицательно покачала головой. Она все еще улыбалась, но в глазах ее он вдруг заметил слезы. - Прощайте, - сказала она, однако он уже не слышал. Дверца с треском захлопнулась, затарахтел мотор, и машина, резко развернувшись, помчалась прочь, трясясь и гремя на ухабах. Через несколько секунд стена желтой пыли поглотила ее, а когда пыль наконец рассеялась, дорога была пуста.

Силецкий Александр Валентинович

Скворечник

Дебри кончились. Бэр Лактион, устало приминая траву, вышел на опушку. Прямо из-под ног с протяжным криком выпорхнула птица. После ливня все вокруг сверкало, распрямлялось, словно вырастая на глазах. С листвы деревьев, что остались за спиной, с хрустящим звоном падали на землю капли. Тучи уходили. Солнце из полуденных высот сияло мощно, ровно и пекло нещадно. Мир вокруг, умытый и как будто иззолоченный открывшимся светилом, пел, гудел, жужжал на мириады голосов. Вот благодать-то! А еще какой-то час назад Бэр Лактион сидел, спиной прижавшись к мшистому стволу, до нитки мокрый, злой, усталый, и молил богов, чтоб этот окаянный ливень прекратился наконец, чтоб мрак ушел, чтоб сырость, от которой беспрестанно бил жестокий кашель, сгинула к чертям, навек, и можно было продолжать свой путь. Недолго уж идти: до звездолета, если по прямой, - часа четыре, самое большое. "Ты дурак, Бэр Лактион, - сказал он сам себе тогда. - С твоим-то опытом, в твои-то годы... Ведь и так понятно, видно за версту: жизнь на планете есть, отличнейшая жизнь, а разума вот - нет. И не было. И, как знать, может, и не будет... Нет следов. Пятнадцать экспедиций до тебя планету прочесали вдоль и поперек. Все ясно. Так чего же ты поперся в эти дебри, заблудился под конец, чуть не пропал?! Зачем? Ей-богу, как мальчишка... Ты же ас, экстрапилот, Бэр Лактион! Неужто старость незаметно подкатила? Нет уж, знаешь, рановато". Так, рассуждая сам с собой, он вышел на опушку, огляделся и... внезапно замер. Чуть поодаль, на открытом месте, возвышалось исполинского размера дерево, немного походившее не то на корабельную сосну, не то на древнюю секвойю. Мощный и шершавый, тронутый лишайниками ствол кончался наверху ветвями с листьями, как длинные кинжалы, - на ветру они тихонечко звенели, и протяжный этот звук тревожил, непонятно почему. Таких деревьев на планете он встречал немало. Впрочем, не размеры дерева заставили Бэр Лактиона замереть в благоговейном изумленье, нет! Он заприметил нечто, отчего на миг себя почувствовал нехорошо. "Не может быть!" - твердил рассудок. "Да ведь вот, перед тобой", - с усмешкой возражали широко раскрытые глаза. Там, наверху, под толстыми корявыми ветвями, на стволе висел... скворечник. Самый заурядный. Разве что размерами побольше всех своих земных собратьев... "Это ж надо, - с горечью мелькнуло в голове Бэр Лактио-на, - неужели брежу? Вот и доигрался..." Но приборы в ранце за спиною тотчас подтвердили все в порядке - есть скворечник. Не галлюцинация, не бред. Тогда откуда, для чего? И - главное: кто тут его повесил? Ведь скворечник на Земле не птичка себе строит, это, так сказать, прерогатива "хомо", да еще такого, кто чего-то там соображает... Перво-наперво Бэр Лактион перепутался. И понять его нетрудно. Все пятнадцать прежних экспедиций утверждали: на планете разумом не пахнет, хищники, конечно, есть, но если б только хищность и была единственным критерием!.. И вот теперь... Так что же, вышла грандиозная ошибка? Ничего себе!.. Бэр Лактион тревожно огляделся. Всюду - дикая природа, ни намека... А скворечник - вон, висит. Такой весь аккуратный, крепкий, ладный. Сумасшедшая загадка! По своей натуре и по воспитанию Бэр Лактион был в лучшем смысле изыскатель и педант. Хоть и с заскоками, конечно. Впрочем, все ученые, способные на новые открытия, - немножечко такие. Словом, долго рассуждать Бэр Лактион не стал. Надев поверх ботинок вакуум-присоски, он деловито принялся карабкаться наверх, резонно положив: уж если что и может проясниться, то, несомненно, там, в скворечнике, а не на травке, у подножия ствола. Скворечник был большой и очень чистый. Много света и на удивление уютно и тепло. Бэр Лактион устал, карабкаясь сюда, и потому как должное воспринял, что в углу скворечника стояло кресло, мягкое, удобное и прямо-таки завлекавшее в свои объятия. Бэр Лактион немного посидел, вздремнул, а после понял, что проголодался. И тогда с немалым удовлетворением отметил: подле кресла стоит стол, а на столе - хорошая еда и доброе питье. Бэр Лактион со вкусом пообедал, выкурил недурную сигару, оказавшуюся здесь же, рядом с вазой, где лежали фрукты, и еще немножечко соснул. Проснувшись, он увидел, что на улице стемнело, и как раз над головой зажегся неназойливый торшер, а в мраморном камине, расположенном в стене напротив, беззаботно запылали толстые поленья, с тихим треском рассыпая золотые искры. "Что ж, - сказал себе Бэр Лактион, - здесь в общем-то неплохо. Очень милое устройство у скворечника, весьма. Ну ладно, на ночь глядя в звездолет я не пойду, мне все равно там делать нечего - вот разве что отсюда стартовать. А это ни к чему сейчас. Когда такой скворечник я открыл, подумать только! Нет, отсюда выходить не стоит. Я раскрою эту тайну. Ведь снаружи - ветер, звери, дождь, жара, лететь куда-то, возвращаться... Ну, а здесь - под боком все и все удобно. Вот что: я - внутри загадки, и при этом мне на удивленье хорошо. И это - основное. Только тогда исследователь двинется вперед, когда ему никто нисколько не мешает. Решено: я тут останусь до полнейшего решения проблемы". Тут Бэр Лактион в углу заметил вытяжную печь и рядом с ней - лабораторный стол, а чуть поодаль - маленький, но, видно, очень неплохой компьютер. И халат рабочий, белоснежный, на крючке висел, и в приоткрытом гардеробе было много чистого белья для смены, и журчала в ванне ласково зеленая вода, и мягкая постель ждала, когда он утомится... "Я внутри загадки, - вновь сказал себе Бэр Лактион, - и я найду ее первооснову. Мне как ученому здесь славно. Нет ни глупых раздражителей, ни суетных забот". Он для начала тщательно провел анализ воздуха. Состав был превосходный, точно на курорте. После он проверил, нет ли пакостных микробов - в овощах, на фруктах. Там микробов вообще не оказалось. Трепетно волнуясь, он поставил себе градусник, давление измерил. Идеально, лучше не придумать! День прошел под знаком вдумчивых работ. Бэр Лактион ложился спать вполне счастливый. "Да, и завтра, - бормотал он, раздеваясь, - и потом... И сколько будет нужно. Я отсюда не уйду. Мой долг ученого - быть тут. Внутри загадки, на переднем крае. Разумеется, меня начнут искать. И кто-то будет волноваться... Это пустяки. Меня увидят и поймут. А если не поймут... Что ж, доля всех первопроходцев, видно, такова". И дом ему сказал: - Спокойной ночи. Будто съел.

Силецкий Александр Валентинович

Смотрела в прорезь синевы...

- Поиграйте со мной, - неуверенно сказала она и потянула его за рукав. - М-м?.. - Он рассеянно глянул на нее сверху вниз. - Чего тебе, детка? - Поиграйте со мной, - повторила она. - А сама ты не можешь? - Но вы только взгляните! Они просили, чтобы я показала их кому-нибудь... - Кто - они? - Марсиане. Они... такие тоненькие, и маленькие, и блестящие, что я называю их лучиками. А они - откликаются. Правда, смешно? Серыми неуклюжими птицами над пляжем носились обрывки газет. Иногда они пролетали так близко, что можно было прочесть заголовки каких-то статей, шапки передовиц, различить фотографии, где с сухой дотошностью фиксировались разные события во всех концах земли. Наверное, все это имело глубокий смысл для тех, кто выпускал материалы в свет, а также и для тех, кто ежедневно прочитывал эти материалы, еще пахнущие свежей типографской краской, - имело смысл, как и все вообще, созданное на злобу -дня в тот же самый день. Но теперь, когда десятки, сотни глаз торопливо или внимательно пробежали по одним и тем же строчкам, выловили из них все необходимое для себя, когда эти строки, мелькая на шелестящих листах, серыми птицами принялись носиться над опустевшим пляжем, смысл написанного бесследно испарился, потому что никто уже не нуждался в нем. Тени умерших витали над землей, чтобы воскреснуть на следующее утро. Брезентовые тенты на длинных тонких ножках нелепо и одиноко торчали вдоль линии морского прибоя, отделенные от него несколькими метрами тусклого влажного песка. Пасмурные сумерки на взморье - унылая пора. Словно внезапно накатила осень... А лето и солнце отлетели в прошлое, когда газеты еще чинно шелестели в чьих-то руках, когда под тентами лениво шевелились и изнывали от жары и пляжной скуки сотни обнаженных тел. Родившись вместе с утром, летний день к трем пополудни выдохся, увял, не дотянул до финишной черты... Полдня он убил на поиски жилья. В гостинице останавливаться не хотелось - он опасался неожиданно столкнуться с кем-то из знакомых: расспросов и разговоров потом не оберешься, - а домики на морском берегу уже были все сданы. В итоге пришлось располагаться в дорогом и неуютном "люксе" - такие помпезные номера администрация всегда оставляет "про запас", на случай появления какой-нибудь Личности; он же, имея в кармане свое писательское удостоверение, вполне мог сойти за таковую. Две комнаты, сверкающая ванная, отдельный туалет, широкая двухспальная кровать, тяжелый гардероб, диван, картина на стене (паршивенькая репродукция "Мадонны" Рафаэля), радиола, ковер на полу, полированный письменный стол с массивной лампой и чернильным бронзовым прибором - все это сразу запечатлелось в его мозгу, лишь только он захлопнул за собою дверь. Он усмехнулся, открыл окно, плюхнулся в кожаное кресло в углу и как-то вдруг сразу обмяк. Он устал. И от дурацкой бессонной ночи, проведенной в душном вагоне, и от бесплодных блужданий в поисках жилья, и, главное, от всего, что было до этого: до внезапной смены настроения и неожиданного бегства - в ночь, подальше, к морю, неизвестно зачем... Он исписывал каждодневно груды листов, издавая одну книгу за другой, изобретая всевозможные чудеса, которых не было и быть не могло, по вечерам собирался с друзьями и дурил, развлекался, старел... Все было. Не хватало лишь одного. Ему не хватало Чуда. Он понял это только теперь, когда вырвался из круга постоянных дел и настырных знакомых, бежал за сотни километров, точно глупый мальчишка, очертя голову летящий из-под родительского крова, чтобы где-то там, в неизвестном направлении и в неизвестном измерении времен, найти нечто удивительное и желанное, чему навряд ли можно подыскать четкое определение в человеческом языке. Ему казалось, что он знает жизнь, понимает людей, что изобретать невероятные истории, от которых у простаков голова кругом идет, - его счастливая судьба. Он заблуждался. Годы летели, и чувство удовлетворения пропадало, таяло, и на смену ему все чаще приходили неуверенность, мучительное ощущение - "пища о возвышенном, о чудесах, я не оставил им места в своей жизни: иные миры давно уже кормушка для меня, и только..." И вот он здесь, у моря. Сидит и ждет. Чего? Он вздохнул. Пожалуй, все закончится банально, ну, а в общем - как всегда: пробудет здесь еще немного, погуляет и вернется, и вновь замелькают привычные лица - должно быть, посмеются чуток над его внезапным исчезновением и забудут, до другого дня рождения, - и прежние заботы утянут в свой круговорот, и он напишет новую книжку, не очень хорошую, но и не слишком плохую, занимательную, средненькую, с крепкой фигою в кармане, вовсе не шедевр. Шедевр будет после, наверное не скоро, или так и останется ненаписанным просто руки не дойдут: он создал себе репутацию заурядного, но преуспевающе-уважаемого писателя, может быть модного в какой-то мере... Сам в этом виноват. Всю жизнь он боялся, что у него ничего не выйдет, его забудут - в лучшем случае, когда он умрет. И он писал, писал до полного изнеможения, и знал, что пишет ерунду, возможно более красивую и внешне более глубокомысленную, чем это удается другим, но все равно - не это будет жить. Не это! А браться за иное не хватало духу... Тот момент, когда он расправит наконец-то плечи, сминая ту серость, в которую сам себя засадил, поднимет голову и увидит синее небо над собой, хотя бы клочок, прорезь синевы, - да, тот момент отодвигался в бесконечность. Новая книга, за ней - еще одна, еще... Все - завтра, завтра... Желая глянуть в прорезь синевы, он опускал взор долу. Вздорный фантазер! Играл словами, точно кубиками, а кто-то возводил из них дворцы... Да, выстроить себе дворец и поселиться в нем... Зажечь повсюду свечи, устраивать балы, изысканные званые обеды... Музыка - негромкая и нежная, причудливо-зовущая игра вина в бокалах, тончайшие запахи невиданных кушаний и - благообразные, почти святые лица тех, кто призван был на трапезу в парадный зал дворца... А он боялся, трусил воздвигать дворцы, воздушные соборы и постоянно опасался - вот чудак! - что мессы в них служить придут другие. Он возвел бы мавзолеи, но не мог смириться с тем, что в каждом из них остальные отгородят место для себя. Это казалось кощунственным, бесчестным. И в собственное оправдание он думал так: что же останется мне самому? Подвалы, сырые кельи и темные ниши, где я смогу незаметно, спокойно истлеть? Он не мог взять в толк, что так великие и выживают. Наверное, и впрямь он не был гением. Увы! И вот теперь он бежал, постыдно бежал, прорвавшись сквозь ночь к морскому берегу, к уютному креслу, в котором сидел уже битый час, не зная, чем заняться, бежал с тяжелым сердцем от всего знакомого и надоевшего, чтобы отринуться от этой тяжести здесь и - вместо нее - поселить в своей душе чудо... Какое? Он сам не представлял. Верующий, чья религия - поиски веры. Да-да. Слишком много было слов. Он устал от них. От всей обстановки, в какой они произносились. Он поднялся с кресла. Прошелся несколько раз по комнате, попробовал, как задвигаются шторы, отворил дверцу пустого шкафа и снова закрыл, потом заглянул в ванную, проверил краны, слепо уставясь в зеркало перед собой, потом бесцельно поиграл ключами от номера и наконец, круто повернувшись, вышел в коридор. Он решил прогуляться к морю и полюбоваться на закат. Он двигался неторопливо по этажу, по лестнице, а из-за дверей то доносились звуки рока, то негромко, под гитару, пели романтическую песню, то возбужденно о чем-то говорили - если закрыть глаза и только слушать, можно было представить себе на мгновение, что находишься в космическом корабле, и голоса эфира, эти блуждающие осколки чьего-то далекого и, вероятно, уже угасшего сознания, яростно бомбардируют, сплетаясь и расходясь, усиливаясь и затихая, обшивку корабля, и проникают внутрь, и тщетно взывают, взывают, взывают... Но вскоре резкие, крикливо-беспорядочные звуки смолкли, им на смену пришло ровное, глухое рокотание, и он обнаружил тогда, что стоит по щиколотку в пене морского прибоя, а кругом на пляже - ни души, и небо сплошь затянуто тучами. Никакого заката не было. И тут он вдруг понял, что никуда отсюда не уедет, что каждый вечер - есть на небе тучи или нет - будет выходить, как сейчас, к морю, слушать шум волн и смотреть туда, где должно зайти солнце. Что это даст ему? Успокоение? Вряд ли. Чувство радости? Абсолютно никакой. Нужно просто смотреть, ни о чем не думая, любоваться и интуитивно постигать гармонию, краски, движение волн, все, что находится перед глазами, - а смысл искать во всем этом, право, ни к чему. Если во всем отыскивать смысл, каждому шагу приписывать какое-то значение, то очень скоро либо запутаешься совсем, либо, наоборот, придешь к такому ясному пониманию происходящего, что жизнь внезапно сделается разделенной на мельчайшие, геометрически правильные фигуры, которые словно выложены в одной-единственной плоскости, и даже больше того - в одном-единственном измерении. А это уже никуда не годится. Он будет приходить сюда и глядеть на закат. И - ждать чуда. Такого, которое нельзя понять, даже если этого очень и очень захотеть. И тогда он, быть может, успокоится... Он даже не заметил, как сзади, неслышно печатая следы на влажном песке, подошла маленькая девочка и остановилась рядом с ним. - Марсиане? Как лучики? Он усмехнулся..... Пожалуй, это тема для рассказа, подумал он. Игра в чудо - в то самое время, когда ожидаешь его с минуты на минуту и знаешь: ничего не произойдет. Вероятно, он напишет об этом - сегодня же, как только вернется к себе в номер. Постарается все разложить по полочкам, всему найдет свое объяснение и посмеется между строк: вот - чудо, которое я разобрал на составные части, теперь-то вы видите, что это уже вовсе не чудо, во всяком случае для меня, иначе бы я не сел за пишущую машинку. - Что ж, - сказал он, беря девочку за руку, - если тебе так хочется... Покажи мне твоих марсиан. Они шли по пляжу довольно долго, покуда не очутились наконец перед полуразвалившимся каменным домом. Унылое запустение царило кругом. Ветер гулял между щербатыми стенами, и сухо шуршал под ногами песок. - Вот здесь, - сказала девочка. - Нужно спуститься в подвал, и там мы их увидим. Они каждый вечер приходят сюда. - А ты не боишься? - Что вы! Нет, конечно. Они очень добрые. Когда вы познакомитесь... Он обернулся. По-прежнему серыми неуклюжими птицами над пляжем носились обрывки газет, и брезентовые тенты на длинных тонких ножках, похожие на гигантские поганки и увядшие цветы одновременно, толпились в отдалении, и раньше времени потемневшее небо, сплошь обложенное тучами, тяжелым пологом скатывалось к горизонту, туда, где должен пламенеть закат, - все в мире осталось по-старому, ничто не предвещало надвигающегося чуда, которое впоследствии будет описано и, тем самым, беспощадно выведено из разряда сверхъестественного. - Идемте же, - нетерпеливо проговорила девочка. - Уже - пора! Это длилось какое-то мгновение: мимолетный, случайный поворот головы - и все... Давным-давно придумал он себе лицо - даже не лицо придумал он, а так, одно лишь выражение, два-три штриха к портрету Чуда, в которое пытался верить и не смог... И вот теперь давно забытые черты вдруг проступили, ожили на миг, из подсознания рванувшись в явь, по прихоти судьбы - мелькнули и пропали, и растворились в летних сумерках, как сигаретный дым. Лоб внезапно покрылся испариной - нет-нет, не может быть, конечно, ерунда, все глупая игра теней. Поскольку, если здраво рассуждать... Но выражение! - Да, я иду! - с неожиданной решимостью сказал он. - Я - сейчас. Они спустились по стертым каменным ступеням, перешагнули через кучу глины и щебня, повернули направо и очутились в совершенной темноте. Он машинально полез в карман - брякнули спички, но девочка крепко схватила его за рукав. - Нет, - прошептала она. - Свет зажигать нельзя. А то мы не увидим... - Ну ладно, - согласился он. - Как знаешь... Где же они, твои марсиане? Он все еще пытался быть ироничным - игра, игра... Девочка замерла - и вдруг звонкий голос прорезал тишину: - Вот они! Идут сюда! Видите? Он уставился в темноту и покачал головой: - Нет, ничего не вижу. - Ну, как же так?! - с отчаянием воскликнула девочка. - Глядите, впереди, прямо перед вами, открывается дверь. Видите? Синее небо и зеленая трава, и солнце светит... И они стоят на пороге - как маленькие лучики! Синее небо, подумал он, светит солнце... Господи! А за спиной на самом деле - вечер, и облака стелются над морем... Ты хочешь, но боишься... Глянуть в прорезь синевы, когда кругом все серо. Ну, почему, почему я не могу? Или действительно забыл совсем, как ждал когда-то... Замкнулся в скорлупе, уютной, тесной? Вздор? И тут он понял, что никакого рассказа сегодня не напишет, потому что всю жизнь умел писать только о чудесах, в которые не верил сам, потому что он вообще в чудеса не верил и помчался за ними за тридевять земель. Все было. Не хватало одного. Чуда наяву. Чуда! - Как ты это делаешь? Как ты можешь видеть их? Покажи. Нужно маленькое усилие, совсем крошечный толчок - всего-ничего... - Дайте руку, - сказала девочка. - Не бойтесь. Ладно? И тогда он УВИДЕЛ...

Силецкий Александр Валентинович

Снег

Снег падает. Падает снег. Снег, снег, снег... Как застывшие звезды... Они сыплются вниз и укрывают землю, будто бессчетное множество искрящихся булавок, воткнутых в асфальт холодных улиц и крыши заиндевевших домов. - Здравствуйте. Добро пожаловать. В ответ - легкий кивок или просто равнодушное молчание. К подъезду подкатывают автомобили - из них выходят люди, старые и молодые, грациозные девушки и важные матроны, и галантные кавалеры, как домашние роботы, бережно ведут их по лестнице. Скользко. Не оступитесь, дорогая. Обопритесь на меня - и вы будете в полной безопасности. Вот так. А снег падает - все как в тумане. И фигуры людей, и лица - спокойные и довольные, и движения - размеренные и точные, и даже слова - все как в тумане, снег, снег... - Здравствуйте. Добро пожаловать. Люди прибывают. Они спешат. Еще бы, ведь сегодня такой праздник - Новый год!.. Говорят, его придумали давным-давно, чтобы люди, встречая Новый год, забывали все печальное и плохое и мечтали - только о хорошем... В доме тепло... Сквозь стеклянные двери видно, как в вестибюле суетятся роботы, стряхивая с прибывших снег, как мчатся к вешалкам блестящие автоматы, с осторожностью неся пальто, и стремительно возвращаются с золотыми пластиковыми номерками. Движущаяся лента лестницы неслышно уносит дам и кавалеров в зал, наверх, где стоят празднично накрытые столы и сверкает разукрашенная елка. А снаружи холодно. Он торчит у подъезда уже час, и два, и три, и каждому отвешивает ласковый поклон, и каждого приветствует: "Добро пожаловать", и вслед за тем торжественно распахивает тяжеленную, с зеркальными стеклами дверь. В этом нелепом наряде душно. Сегодня - царство роботов, и он одет под робота. Сегодня - новогодний маскарад, и любой должен одеться, загримироваться так, чтобы его не узнали. И старик - тоже. Он работает здесь много лет, на его глазах всех служащих со временем сменили роботы: они проворнее и терпеливей, а эти два качества в жизни ой как важны!.. Снег, снег... Падает и падает. Будто все небо укутали громадной толстой периной с замерзшими перьями, и они вылетают друг за другом в одну, две, сто дыр - перина, наверное, старая, как и сама Земля, немудрено, что продралась, а зашить некому... Вот и снег падает. Падает снег. Старик закрыл глаза и прислушался. Справа раздались легкие шаги и шелест вечернего платья - рука автоматически вытянулась, отворяя дверь. - Добро пожаловать. Здравствуйте. Как же они надоели ему!.. Ведь целый вечер точно заведенный... Швейцар в гостинице... В век роботов - экзотика: живой швейцар. Вот и поставили его будто игрушку, ну, а если деликатно, на старинный лад, тогда и просто замечательно: оставили на службе. Это, знаете, звучит... Что-что, обида и досада, жизнь не сложилась? Полноте! Он всего только выполнял служебные обязанности и давно уж понял, что свое, человеческое, в них вкладывать вовсе ни к чему. А место не из худших, это точно. Людям знающим не надо объяснять. Зато после, когда часы пробьют одиннадцать, его проведут внутрь дома, спрячут в маленькой комнатке, чтобы он мог переодеться, скинуть наконец дурацкий металлический скафандр,- и вот тогда-то подлинно произойдет великое преображение. Он явится в душистый, сияющий мир елки и веселящихся людей, и каждый шаг его будет отмечен восторгом - как малые дети, взрослые захлопают в ладоши, и в этот миг для них и для себя, для всех на свете он будет царь и бог, который дарит счастье и надежду, дарит щедро, без разбору. Он встанет под елку - самый прекрасный во Вселенной Дед Мороз - и улыбнется людям, ласково ловя ответные улыбки; им и невдомек, что перед ними тот, кто лишь недавно, открывая двери, кланялся и монотонно повторял: "Добро пожаловать..." Уже который год в урочный час он лицедействовал; сначала, выступая, волновался, а потом сообразил, что ныне и его считают автоматом и хлопают в ладоши только потому, что думают: "Как это мило - приклеить роботу бороду и усы! И до чего смешная маска - ну, точь-в-точь лицо живого человека!.." Правда, поговаривали, будто бы он людям малость надоел - такой вот, чересчур живой. Но он не обращал внимания. И чувство пьянящего восторга оставалось все равно.. Уж тут он был бессилен что-либо поделать... А снег не перестает. Он падает, вспыхивая в лучах фонарей, пританцовывает в воздухе, летит... Холодно. И отчего-то - душно... Идиотский маскарадный костюм! Железные суставы почти не гнутся, руки и ноги затекли, нельзя даже сделать несколько шагов по площадке, пока нет гостей, - с каждым движением железный панцирь больно впивается в тело, и приходится стоять, почти не шевелясь, и тоскливо смотреть в узкие прорези для глаз в тяжелом колпаке, глядеть, как мимо идут, ничего не замечая, довольные гости, как они поднимаются по лестнице в зал - им тепло и уютно... Почему-то болит сердце, с самого утра. Отвратительное самочувствие, слабость во всем теле. Он даже подумывал: идти ли на работу? Но потом пошел. Он очень дорожил этой своей нехитрой ролью - "Ведь кто же еще, кроме меня, человек должен быть, непременно!" - целый год он дожидался, целый год... А когда он сегодня явился, ему тотчас велели переодеться: "Если роботы, так уж все; пусть все думают, что и ты - робот. До вечера, сам понимаешь", - сказали ему, и он согласился. Как всегда. Уж таков был ритуал. - Здравствуйте. Добро пожаловать. Снег падает. Снег... Плохо. Совсем плохо. Сердце болит так, что невозможно шевельнуть левой рукой. Скорей бы все кончилось, скорее бы одиннадцать - тогда он скинет наконец этот проклятый костюм... Чистый воздух - как же не хватает... Боже мой, сухой, холодный, не машинный!.. Если б можно было снять колпак, ну, хоть немного приподнять его, чтоб только щелочка была, совсем чуть-чуть - всего-то на один-единственный глоток чистого воздуха!.. Нельзя, никак нельзя... Ведь считают, что и он робот. Разве у роботов может болеть сердце? Ноги мягкие, как сугробы. Ледяной пот струится по лицу. Тело дрожит, вибрирует, словно там, внутри, что-то одно за другим обрывается, и падает, и мечется в пустоте, сталкиваясь меж собой. Во рту железный привкус... Внутри железо и снаружи... Он весь становится железным!.. Ну, потерпи, держись, какая ерунда. Скоро конец. Просто стар уже, слишком стар... Теперь недолго ждать. Часы пробьют одиннадцать, и ты будешь там, Дед Мороз; елка, люди, все улыбаются, а он добрее всех, он лучше всех: "Глядите-ка, робот с усами, и маска-то, маска - вот потеха!.." Снег падает. Падает снег... Бессмысленный хоровод снежинок... Тело размякло, исчезло, и только боль, мучительная боль груди - осталась только она. Перед глазами все поплыло, заскрежетала по железной спине шершавая стена, уходя невообразимо вверх... Ледяной воздух разом обдал мокрое лицо и защипал щеки, нос, уши... "Я сейчас, мне лучше... Вы не прогоняйте... Ведь кто же... вместо меня?.." И тотчас, неведомо откуда, повеяло теплом и свежестью, словно ночь улыбнулась ему, далекие миры придвинулись вплотную, и каждый, на свой лад, шептал ему что-то, баюкая и облегчая боль в груди, и снег, снег все падал, путаясь в его седых волосах, а где-то там, в тепле и лете, в прошлом, в будущем, цвели тюльпаны, шелестела зеленая листва - нескончаемый шорох, шорох, а потом - тишина... Когда пробило одиннадцать, пурга утихла, небо разъяснилось, и в его далеких черных закромах затрепетали слабые и поначалу неуверенные огоньки пробудившихся звезд. Под елкой стоял робот, крутил головой, весь блестящий и холодный, и только там, где должно быть лицо у людей, на гладком месте смешно топорщились ватные усы и борода. Новый Дед Мороз всем понравился сразу. Было что-то в нем такое... Без ненужных выкрутасов. Настоящий Дед Мороз!.. Всему- свое Я был тогда совсем маленький. В тот день, как сейчас помню, я играл в саду. Погода выдалась чудесной. Я бежал по высокой траве и вдруг увидал под деревом какой-то гриб огромный, с золотистой шляпкой, будто и не гриб совсем, а бутон волшебного цветка. Я было наклонился, чтоб сорвать его, и тут гриб внятно произнес: - Что тебе проку, если ты меня сорвешь? Повторяю, я тогда был маленький, и то, что гриб заговорил, меня ничуть не удивило. Даже обрадовало - вот, можно с кем-то поболтать, еще один приятель в моих играх появился... - Я сорву тебя и отнесу домой, - ответил я. - И покажу всем. Может быть, тебя зажарят со сметаной, или засолят на зиму, или засушат - просто так. - Ну нет! - возразил гриб. - Я не согласен. Я тут расту и не мешаю никому. Давай-ка лучше так с тобой договоримся. Ты меня не тронешь, а я за это выполню любые три твоих желания. Идет? - Идет! Я был тогда еще так мал, что уже твердо знал, чего хочу, и потому потребовал, немедля: - Пусть мама и папа живут всегда. И пусть я живу всегда. И пусть всем на свете будет хорошо. - Что ж, - проговорил гриб, - разумно. Всему - свое. Я тебе обещаю. С тех пор прошло много-много лет - я даже и считать устал. Папа с мамой живут, как прежде, ничуть не постарели. Я тоже молод и вполне здоров. Дел у меня по горло. Каждый день я смотрю на потухшее Солнце - это очень важно - и отмечаю, между прочим, сколько за сегодня на небе погасло разных новых звезд: сжимается Вселенная, пора уже, пора... И еще мне надо раз в день - там и тут - перегребать мириады песчинок на планете, чтобы они не слипались и всем им было просторно. Это не песчинки - это те, с кем я когда-то жил... Ветер времени развеял их и подравнял ряды. Я смотрю на них и понимаю: им действительно всем очень хорошо. Только, пожалуйста, не говорите им об этом.