Посылка, или Жизнь после жизни здесь

История из прошлой жизни…

Отрывок из произведения:

Итак, я умерла. Это было ужасно тяжело и невообразимо нам обычным смертным, не говоря уже о том, что я не была к этому готова вовсе. А случилось сие отвратительной холодной весной 1969, очень напоминающей зиму. В России, точнее тогда в СССР, всегда такая весна – холодная, промозглая, местами склизская, скользская и снежная, как зима на Аляске. Я умирала в ужасной гадкой советской больнице всего лишь от пневмонии, правда со мной были мои близкие, сходившие с ума и абсолютно потерянные. Мне было почти 75, и я была еще довольно крепкой, но во всем этом виновата только я одна. Не буду рассказывать о своей жизни, это совсем другая история, скажу лишь, что я наделала очень много ошибок и самая огромная и непростительная из них состоит именно в том, что, когда все мои знакомые, друзья и родственники покидали эту ужасную страну после революции с последним пароходом в 1922 г., я ждала два платья от портнихи и надеялась уехать в Париж с мужем и двумя крошечными детьми, как только они будут дошиты полностью, но они никогда не были дошиты до конца, границы закрыли со всех сторон, и мои несчастные дети остались здесь навсегда.

Другие книги автора Тамара Александровна Полилова

Насколько вечна любовь, и можем ли мы узнать в этой жизни ее прошлые воплощения…

Обычное любовное злоключение необычной девушки-эмпата…

Когда боги смеются

Тамара Полилова

To my bro, Michael Alex. P, for making me realist

and for eternal willingness to eat out.

«Жизнь – это путешествие, а все путешествия

кончаются встречей влюбленных…»

«Тайна голубого поезда», Агата Кристи

Я всегда был очень практичным и правильным парнем и совершал только логичные, с моей точки зрения, поступки: хорошо учился, в детстве слушался родителей, ну в основном, после окончания школы поступил в институт и без проблем окончил его. Конечно в студенческие годы, я, как и все парни мог напиться и оттянуться в компании друзей, и, безусловно, у меня были романы и романчики с опять же подходящими девчонками, которые возникали и заканчивались сами собой, не оставляя следа, и как мне кажется сейчас, вообще никакого. После института, по рекомендации родителей, я устроился на хорошую, с их точки зрения, ну и с моей тоже, работу, женился в 25 на подходящей девушке, завел ребенка, все логично и правильно. За исключением одного… Мне 35 и мне снесло башку по полной программе, это было как удар молнии (стремительно и абсолютно неожиданно), впервые в жизни я влюбился, как никогда даже не мог себе представить (еще бы я же такой рассудительный и спокойный, «африканские страсти» - не по мне, ХАХ…, однако, как горько я ошибался!), и все мои разумные и логичные поступки, вся моя «правильная жизнь» до этого перестала иметь всякий смысл для меня… Как сказал бард: «Умы влюбленных и сумасшедших кипят такими чувствами, охвачены такими безумными фантазиями, что для того, чтобы понять их, нужна причина, которую представить невозможно». Вот именно в попытке понять себя я и начну данное повествование…

Один неоконченный роман, длинною в жизнь…To my best friend, my person…Never ever let them make you suffer…

Короткий юмористический рассказ: "про наших мужчин"…

Популярные книги в жанре Фэнтези

Разверни пакет, там овощи и вино.

Купи сыра.

Французского рокфора с едким раздражающим запахом.

С мягким влажным вкусом.

Ешь.

Пей вино.

Би-Джей Блазковиц открывает глаза и думает: ма-за-фа-кер. Вот так, с русским акцентом. Или со славянским. Его папа приехал из какой-то славянской страны, так что теперь стальное жесткое «р» и это «мазафа-керрр» отдает привкусом родины. Которую он, само собой, никогда не видел. Да и в этот раз, похоже, не увидит. Би-Джей говорит: Боже правый, спаси и сохрани. Выуживает из ворота куртки крестик и целует. Его церковь — это восточная церковь, на кресте голый мужик, раскинувший руки в последнем «прости». У человека длинное тощее тело, ноги, пробитые одним римским гвоздем (хотя это как раз по-еврейски, католики прибивают двумя) и острое измученное лицо. То есть, лица почти не разобрать — оно сделано грубо, едва намечено — и именно поэтому Би-Джей его отчетливо видит. Босоногий Богосын смотрит на Би-Джея сквозь вспышки разрывов, сквозь гул двигателей С-47, сквозь скрежет и скрип дюралюминиевой обшивки, сквозь сопение и пердеж парашютно-десантников. Глаза у человека голубые и спокойные. Держи крепче свою задницу, капрал, — говорит человек. Разрывы звучат один за другим. Когда Би-Джей цепляет взглядом окно, там виден острый луч прожектора, несколько других С-47 и сотни разрывов в воздухе. Ну, может десятки. Хрен его знает.

Во дворце было тихо. Сквозь витражи узких окон, достающих почти до свода парадной залы, пробивались цветные солнечные зайчики. Они беззвучно суетились на полу из полированного камня, временами то исчезая, то появляясь снова.

Олли Виндибур задумчиво прохаживался взад-вперед, почему-то стараясь не наступать на блики. Мысли были не слишком веселые, как, впрочем, и воспоминания. После того, как погиб старый Брю, прошло почти полгода, а боль от этой потери все не хотела затихать.

Гроза, бушевавшая почти сутки, умыла Ласиоту, и столица Эль-Бурегаса сверкала под брызжущем веселыми лучами солнцем. Казалось, теперь ничто не сможет омрачить счастливого существования островных народов. Даже морской воздух стал заметно прозрачней.

Увиденное многими «испарение» чуть было не ожившего деспота потрясло Эль-Бурегас. Репейник добился своего: адмиральский авторитет взлетел до невиданных высот. Впрочем, каждый из прибывших на борту «Чертополоха» получил свою долю славы и почестей.

Огонек самокрутки вспыхнул, осветив морщинистое лицо старого Юстаса. Дрожащий язычок пламени отразился в выпученном левом глазу, пустом и бледно-сером, как сваренное вкрутую яйцо.

— Ах ты зараза! — Юстас дунул на цигарку.

Обрывок тлеющей бумаги оторвался и, подхваченный ветром, закружился над маслянисто-черной водой реки. В ответ на противоположном берегу мигнул кормовой фонарь угольной баржи.

— За это я и ненавижу Кьеркегора, — сказал Юстас. — Не горит — не теплится, только махорку зря переводим.

Сегодня, числа 22 мая, я пишу это письмо, сидя в гостинице «Роял Мэджик» на четвертом этаже старого здания. Вонючий клоповник, но даже в нем можно жить. Я стряхиваю пепел дешевой сигареты на бумагу и размышляю, что обо мне подумает тот, кто читает это письмо. Впрочем, какое мне дело? Моя жизнь скоро закончится. Я уже слышу шаги и скрип старых лестниц. Они поднимаются сюда. Я слышу их тяжелое дыхание, пропитанное чесноком и виски, чувствую запах их вонючего пота, которое не могут скрыть дорогие одеколоны. Я почти вижу их красные мясистые лица. Да, я вижу. Френки Босс прислал за мной своих паршивых макаронников. Справа от печатной машинки на столе лежит полуавтоматический «кольт-1911». Дописав последнее слово… нет, не так. Когда я услышу, как скрипят половицы в коридоре, я перестану стучать по клавишам. Я возьму кольт и засуну его себе в рот. Я почти чувствую, как холодное дуло упирается мне в небо. Но я подожду. Я не спущу курок. В этот момент я подумаю о Глории. Я буду думать о ней, пока Никки Хаш на цыпочках, беззвучно, как этот громила думает, приблизится к моей двери. Он приставит волосатое толстое ухо, похожее на еврейский клецк, к замочной скважине. Он услышит тишину. В этот момент, отсчитав пять секунд, я положу палец на спуск. И подумаю: Глория. Никки Хаш повернет бритую голову и приложится к скважине глазом. Я прямо вижу этот выпуклый блестящий черный глаз и кровавую сетку каппиляров, идущих по желтоватому белку. Зрачок расширится, когда Никки увидит меня, сидящего спиной к двери. Передо мной печатная машинка с этим письмом (я постараюсь несильно забрызгать его кровью, я все рассчитал), в мое небо упирается сорок пятый… я думаю: Глория. Я вижу: Глория. Я чувствую твой аромат, подобный струйке сигаретного дыма, вырывающему из твоих алых губ. Алых, как кровь. Алых, как грех. Алых, как сама преисподняя. Моя спина дрогнет. Палец коснется холодного металла спускового крючка, нежно обнимет его… В этот момент Никки Хаш решит действовать. Громилы в коридоре за его спиной шумно сопят и воняют чесноком. Никки слегка отодвинется от двери, чтобы поднять ногу и вышибить дверь к черту. Да, так и будет. Они ворвутся в номер и начнут палить из всех стволов, ледяные шершни пронзят мою спину и разнесут к чертям печатную машинку с этим листком. Мое мертвое тело качнется вперед, затем назад и нелепо распластается на спинке стула. Когда вы читаете это письмо, я уже умер. В холодном номере дешевого отеля. В холодном ночном городе жестокости и насилия. В холодной одинокой ночи холодного двадцать второго мая, вторник. Глор…

Кривой острый нож пластает белые кирпичи, похожие на пенопласт. Вжик, вжик, вжик. Быстрый, как крылья скользящих над водой буревестников. Кюхюль обрезает углы, подравнивает, чтобы снеговой кирпич плотнее встал на место. Построить дом из снега не так-то просто. Все делается на глаз. Тут главное, чтобы угол наклона крыши был правильный. Тогда иглу будет держаться без всякой опоры, только за счет собственной тяжести.

Старик Кюхюль их проводник и надежда. Кюхюль умеет делать дома из снега.

Грузовик шел медленно, неуклюже, подпрыгивая на бесконечных ухабах, и Баланову казалось, что до Центра они уже не доедут никогда. А если вдруг доедут, то вместо огромного железобетонного купола (по крайней мере, так описывали лабораторию те немногие, кому удалось на нее взглянуть), их взору предстанут древние, всеми позабытые руины с торчащими повсюду металлическими балками. Или это будет затянутый ряской котлован с голосящими лягушками, беспокойными водомерками и плавающими среди ржавых балок утками. Или что-нибудь еще — непременно старое, запущенное, пережившее не одну сотню лет, — где обязательным атрибутом служат проклятые балки.

— Три миллиона жизней — это плата за независимость?! — взревел телевизор.

Грегори поморщился. Чертова реклама.

— ДА! — экран источал плазменное сияние и религиозную харизму. — За независимость от лишнего веса! Сертифицированные продукты марки Реунион…

Где же этот проклятый пульт? Грегори залез под стол целиком, вытянул руку. Мурр. Пальцы уткнулись в теплое и мягкое.

Грегори просунул руку под брюхо кота и дотянулся до пульта.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Корабль выходил на траверз поворотного маяка. Море спокойное, величавое сияло.

Летом Заполярье дарит иногда морякам несколько хороших тихих дней. Почти всю ночь светит солнце. Приплюснутое, багровое, оно кружит по небосклону невысоко над морем и только глубокой ночью прячется на некоторое время за пурпурной занавесью горизонта. Точно ожидая этой минуты, на темной части неба вспыхнут звезды и приветливо замигают. Но недолго Заполярье «улыбается» морякам… Массы воздуха, охлажденные льдами Гренландии, прорвутся к берегам Мурмана, и разом забурлит, заклокочет море. Только что ласковое, голубое небо мгновенно оденется в панцырь бурых облаков, и нет уже ни солнца, ни тепла, ни тишины. Заиграет, запляшет студеное море. Теперь — держись! Как легонькую щепку бросают могучие волны стальной корабль.

Для творчества австрийского писателя Артура Шницлера (1862–1931) характерен интерес к подсознательному, ирреальному, эротическому в психике человека. Многие его произведения отмечены влиянием 3. Фрейда. Новеллы Шницлера пользовались большим успехом в начале века.

Для творчества австрийского писателя Артура Шницлера (1862–1931) характерен интерес к подсознательному, ирреальному, эротическому в психике человека. Многие его произведения отмечены влиянием 3. Фрейда. Новеллы Шницлера пользовались большим успехом в начале века.

Для творчества австрийского писателя Артура Шницлера (1862–1931) характерен интерес к подсознательному, ирреальному, эротическому в психике человека. Многие его произведения отмечены влиянием 3. Фрейда. Новеллы Шницлера пользовались большим успехом в начале века.