Последняя война империи

Олег Блоцкий

Последняя война империи

(Советская армия могла задержаться в Афганистане надолго)

Об этом и многом другом - разговор с последним командующим 40-ой армии, Героем Советского Союза, генерал-полковником Борисом ГРОМОВЫМ.

- В Афганистане Вы были не единожды? Как готовились к этому?

Первый раз я был в Афганистане два с половиной года. Затем закончил академию Генштаба. После чего должен был вновь возвращаться, но уже в качестве генерала по особым поручениям начальника Генерального штаба.

Другие книги автора Олег Михайлович Блоцкий

Трусость и предательство на войне, из-за которых погибали лучшие бойцы, — это моральное преступление, которое не прощается. Уж сколько лет прошло после Афгана, а бывший солдат все никак не может простить предательство своего сослуживца. Ищет его в мирной жизни, находит и вершит самосуд. Спокойно, как должное, делает то, что не смог сделать тогда, в Афгане. Справедливое возмездие вернулось к предателю из прошлого, настигло, словно давно остывшая пуля или поржавевший осколок гранаты. И все встало на свои места, и вновь воцарилась гармония и справедливость… Война никогда не отпускает тех, кто на ней побывал. Она всегда возвращается, довершая то, что живые или мертвые не успели сделать. И это та суровая правда, которую хочет донести до читателей автор книги, сам прошедший ад войны.

Лейтенант Стрекозов с первых дней службы в Афганистане показал себя предельно жестким, но справедливым офицером. Однажды во время боевой операции Стрекозов заметил, как его непосредственный начальник капитан Демеев вместе с солдатами жестоко расправляется с мирными афганцами и занимается мародерством. О преступлении Стрекозов докладывает капитану Баранову, однако этот офицер оказывается сообщником Демеева, и, чтобы убрать свидетеля, Баранов посылает взвод Стрекозова на верную гибель…

Олег Блоцкий

Приближение войны

Ростов-на-Дону, 24 декабря.

Вечер. Армейская гостиница. В местном буфете знакомлюсь с пилотами, которые, отвоевав в Чечне, возвращаются в свою часть. У ребят - долгожданная замена. Теперь на их машине летает другой экипаж из России.

- Нам повезло, - говорят пилоты, - думали, что задержимся на Новый год. Но командование сменило на новеньких.

Разговариваем, понятное дело, о Чечне.

Олег Блоцкий

Реализация

Рота готовилась к боевым.

После завтрака командир роты - подтянутый и сухощавый старший лейтенант Башкиров объявил:

- Завтра - реализация. Идет только старший призыв. Остальные на технику - помогать готовиться к войне. Задача ясна? Вопросы есть? Вопросов нет! Р-разойдись!

В роте началась обычная в таких случаях круговерть: механики-водители, как жуки, ползали по машинам, в последний раз проверяя их исправность. Пулеметчики, клейкие от пота, в душной утробе бронетранспортеров лязгали затворами и удобнее прилаживали цинки с длинными металлическими лентами, которые был набиты тускловатыми патронами с острыми одноцветными головками.

Олег Блоцкий

Штурм Грозного

Накануне я был на передовых позициях российских частей под Грозным. Разговаривал с офицерами, солдатами, прапорщиками и видел, что никто иллюзий по поводу молниеносного захвата города не питает. Однако никто из них не отказывался от выполнения приказа. Все недовольные и несогласные были уже высланы в тылы с соответствующими выводами в последующем. "Ты здесь видишь настоящих мужиков, - сказал один из контрактников. - Все подонки, "позвоночники", трусы и демократы остались в тылу".

Олег Блоцкий

Стукач

Рассказ

Под вечер, когда жара начинала лениво уползать в ущелья, а горы, оцепившие бригаду со всех сторон, из лиловых становились черными, в роте связи был устроен шмон.

Всех выстроили на дорожке перед расположением - выгоревшими палатками, похожими на белых птиц, распластавших в стороны свои крылья.

Взводные ходили по рядам и заставляли подчиненных выворачивать карманы, ротный заглядывал в каждую тумбочку и переворачивал матрасы, старшина настойчиво копошился в каптерке, и даже машины в парке не остались без внимания - туда тоже ушел один из офицеров.

Олег Блоцкий

Социалистические обязательства

Обед закончился. Рота, распаренная в душной, как хорошая русская баня, столовой, потянулась к дверям. На входе солдат перехватил замполит роты старший лейтенант Кодряков.

- Значит, так, бойцы, никуда не расползаться. Вымыть котелки, перекурить и в казарму. Сна не будет.

- А что будет? - сбились вокруг Кодрякова подчиненные.

Солдаты мечтали сейчас только об упругой холодной струе воды в умывальнике, а после - хоть недолгой тяжелой полудреме в густом тяжелом воздухе помещения, который даже вентиляторы были не в силах разогнать.

Олег Блоцкий

Чеченский пленник

Меня зовут Сидоров Геннадий Сергеевич. Родом я с Дальнего Востока. Служил сначала дома. Потом перевели под Благовещенск. Якобы для укрепления российских границ. Потом сказали, что поеду на формирование нового полка на Урал.

Из части было нас всего двое. Привезли в Благовещенск. А там уже со всего дальнего Востока собирают людей. До конца нам не говорили - куда и что. Утверждали, что едем на Урал формировать новый полк. Сразу ясно было, куда мы поедем, потому что начали волос стричь, но не весь, а кусочками маленькими, кровь брать. Комиссия была, спросили: "Сколько родителей? Одна ли мать воспитывает? Или еще отец есть?"

Популярные книги в жанре Современная проза

Натаниэл Пайвен – сын своего века и герой нашего времени. Остроумный интеллектуал, талантливый и въедливый литературный критик, он всегда оставался разумным эгоистом в отношениях с девушками. Умея оценить их ум, понять желания и угадать мечты, он никогда не задумывался над вопросом, ставить ли все это превыше собственных интересов. Главной фигурой в строго упорядоченном и давно устоявшемся мире Натаниэла П. всегда был он сам. Но что случится, если он встретит девушку, счастье которой станет главным условием его собственного счастья? Выдержит ли его миропорядок такую проверку? Или пошатнется под грузом любовных треволнений?

Станислав Курашев – современный русский писатель (прозаик и поэт). Номинант премии И.П.Белкина. Вышли книги: На пути в Элладу. Стихи и рассказы. (2006); Тактическое преимущество чаек перед людьми. Повесть. (2009); Пансионат сестер Норель. Поэмы. (2009); Два рассказа. Перевод на английский язык Сергея Роя. (2010).

«Порядок вещей» – роман талантливого российского поэта, музыканта и художника Юрия Чудинова, который шел к читателю более 25 лет. Произведение насыщено глубокими мыслями, лирикой, фантазией и верой в созидательную силу человека. Автор помещает своих героев в пять различных измерений, смывая грани между ними. Люди умирают и воскрешают, трудятся и гуляют, любят и ненавидят. И нет у этих взаимоотношений ни конца, ни края. Поэтому роман, как и жизнь, длится и продолжается.

Молодой офицер, или как принято говорить в войсках, — «гусь» — явление до чрезвычайности забавное.

Юноша, в самую пору свою, когда радостно оттого, что и ус черен, и плечо упруго, одевает вдруг китель с лейтенантскими погонами.

Позади пять лет казармы — лет самой лучшей поры, которые можно было бы употребить в наше мирное время совсем по-иному весело, вольно, радостно. Пять лет казармы, солдатская шинель, разве что с курсантским галуном на погоне, солдатская жратва, всюду строем и все по команде.

Когда все мои знакомые, собрав чемоданы, утащили их вместе со своими телами туда, куда уносили их мечтания весь год, потраченный на накопление средств, позволяющих уехать в заветное место, забыться там, и тем самым подготовиться к будням нового рабочего года и новым мечтаниям, я трясся в раскаленном, душном автобусе, заваленном полуживыми людьми и прочим театральным скарбом. По своей неискоренимой глупости я сидел с солнечной стороны, пересесть было уже некуда, и я невыносимо страдал от издевательски южного солнца и испаряющегося из меня алкоголя. Физические страдания не отвлекали меня от душевных, а наоборот, усугубляли их, сплетаясь с ними в связь следствия и причины, и заставляли, боже, в который раз искать ответ на вопрос: кто должен измениться, мир или я? Я стал вяло вспоминать театр, который моя актерская карьера должна была вписать в историю искусств и потом, достигнув второй космической скорости, унестись в художественный космос; директора этого театра, объективно ограниченного человека, и режиссера, человека неглупого, но вздорного и зависимого. Театр был как театр, алтарь скуки, интриг и разврата, и директор был как директор, и режиссер был им подстать. То есть, все сводилось к тому, что измениться должен я. Что ж, если я решу, это будет сделать нетрудно: в любом театре с охотой дадут уроки, как жить в искусстве. Под солнцем я совсем раскис и незаметно для самого себя привалился к толстой Анжеле, сидевшей слева от меня. Но запах ее дезодоранта немедленно разбудил меня, и я перенес голову с ее пышного плеча на автобусное стекло, подложив под щеку скомканную занавеску, пахнущую пылью и машинным маслом. Анжела — старейшина нашего балагана, несущего на автобусе смех и радость людям. Я сказал «нашего»? О, ужас! Ужас! Когда меня ушли из театра, я не стал никуда пробоваться и обдумывал свое положение, как вдруг у меня кончились деньги. Событие для человеческого существа до того неприятное и коварное, что те естественные принципы, которыми человек публично руководствовался, в результате его становятся неестественными, пустыми и даже вредными. Мой сосед по коммуналке эту мысль выражает точнее: «на безрыбье сам раком встанешь». Я был вынужден согласиться на предложение приятеля заменить его в труппке, уже несколько лет катающей по провинции детский спектакль «Кот в сапогах». Замысел таких театров убог и гениален: актеры меняются каждый месяц, меняются города и села, но спектакль не меняется никогда. Это был один из тех неумирающих спектаклей, которые сколачиваются за неделю и передаются потом владельцами таких театров по наследству. Достаточно передать наследнику костюмы и пару фанерок декораций. Наследник, одев актеров в костюмы, и заставив их читать выученный текст в расставленных согласно завещанию декорациях, может кормить себя и семью, катая спектакль по тем же провинциям, где уже подрос новый зритель, жаждущий доброго, мудрого, вечного. Шла третья неделя нашего круиза. Голова моя билась о стекло, а я смотрел на появившийся справа реденький лес в надежде, что из него выскочат басмачи, остановят автобус, выведут нас всех и перестреляют к чертовой матери. В автобусе кроме меня было еще шесть человек: водитель-татарин, администратор Валентина, она же радист; Принцесса-Анжела, она же кассир; нервная травести Ирина, играющая Кота, и два характерных актера, Король и Людоед, стареющие педики и по совместительству любовники. Все они давно были знакомы и во время этих поездок, которые считали отдыхом, относились к друг другу на удивление терпимо. Я чувствовал себя среди них случайным гостем, хотя бы потому, что мне очень хотелось, чтоб так оно и оказалось. Татарин-водитель включил радио и стал подпевать. Это было так печально, что я наконец-то заснул. Мне приснился сон. Сон был страшный, про мертвецов. Проснувшись, я решил рассказать его своим впечатлительным попутчикам. «Мне приснился сон», — промолвил я, погруженный во что-то значительное и непонятное, и сразу стал его рассказывать, вроде бы и не им. Все охотно отдали мне свое внимание, которое я стал медленно погружать в кошмар, еще не остывший в моей памяти. Дефицит переживаний был общей проблемой. Хотелось чего-то волнующего, пусть даже неприятного, но обязательно значительного, разрушающего ненавистный монотон пустой, бессодержательной работы и утомительных переездов из одного городка в другой, как клон, похожий на предыдущий. Играя картонные персонажи, мы скоро стали мало чем отличаться от них, где-то в самом начале впав в анабиоз и усыпив до лучших времен мечтания, смущающие озабоченный настоящим рассудок. Но настоящее оставляло его голодным и равнодушным, заставляя прятаться от одиночества в абсурде пережеванных анекдотов и чувственном суррогате житейских историй. В отличии от давно происшедших историй, лишь щекотавших воображение, к снам, приходившим кому-нибудь накануне, все испытывали искренний интерес. От них веяло неслучившимся настоящим, которое пролетало мимо нас, как гагара над Стокгольмом. Сны человека, который живет вместе с тобой двадцать четыре часа в сутки, имеют к тебе непосредственное отношение. Все знали про это и пытались прочитать в них то, что ускользало от собственных ощущений. Но потом. А сначала сны присваивали и переживали, отдаваясь им так, как не отдавались ни книге, ни обездушенной действительности. Рассказывая сон, я наблюдал за своими слушателями, ибо разоблачался не только я, выставляя на всеобщее обозрение неотцензуренную душевную жизнь, но и они, пожирая из нее только то, что их волновало на самом деле. А волновало, в основном, опасное, жестокое, неотвратимое и непонятное одновременно, что пробуждало жизнь, в какой картон ее бы не засунули. Жара превратила нас в однородную массу, что облегчало коллективный переход из просто скотского состояния в состояние напуганной скотскости. Приятный испуг: голова и остальное тело опять чувствуют себя частями одного организма, сплотившегося под глухую дробь барабанщика-сердце, ты уже четко выделяешь себя из окружающего пространства, хотя совсем недавно не мог точно сказать, где заканчивается твоя задница и начинается дерматин сиденья. И самое приятное: тебе начинает казаться, что враги существуют только снаружи, по ту сторону кожи, а по эту сторону — зона свободная от конфликтов и борьбы. К тому же, страх, возникающий из сопереживания, всегда ленив и пассивен. Когда я находился в кошмаре, у меня не было возможности полностью отдаться ужасу, я был слишком озабочен выживанием. Теперь же ничто не заставляло меня бежать, нападать, защищаться. Я вместе со своими слушателями воспринимал потенцию истории, которая, случись она реально, вызвала бы менее комфортные переживания. Так, наверное, чувствует себя остановившееся стадо после атаки хищника: хищник уже неопасен, он насыщается поблизости неудачливым соплеменником, но стадо уже боится его будущего голода, который опять приведет хищника к стаду. Однако эта боязнь не мешает жевать травку и метить территорию. Сейчас я сон точно не помню, даже когда я проснулся и сразу стал его рассказывать, я кое-что подсочинял, заполняя воображением пробелы в памяти, да и в этой истории он интересен исключительно из-за одной детали. В моих кошмарах иногда появляются персонажи, как правило, не имеющие прототипов в мире бодрствования, которые помогают мне бороться со всякой снящейся мне нечистью. Иногда они переходят из сна в сон, пока совсем не покинут меня. В этот раз одолеть оживших мертвецов мне помогла пожилая дама с польским именем Зося, во сне я называл ее тетей Зосей. Она была похожа на учительницу: небольшого роста, худенькая, с облаком белокурых волос вокруг головы. Ей было лет пятьдесят, и она постоянно улыбалась. Никогда раньше я ее не видел.

Леонид Нузброх родился в Молдавии (г. Кагул) в 1949 году. Пишет с 1963 года. В 1995 году в Кишинёве вышел в свет сборник его прозы и стихов «У памяти в долгу». Репатриировался в 1998 году. Живет в Ашдоде. Имеет более пятидесяти публикаций в израильских литературных альманахах, журналах, газетах. Готовится к изданию роман «Долгая дорога домой» – первая книга дилогии «Еврейские хроники».

Проза Леонида Нузброха написана ясным и точным языком. В его героях мы узнаем себя и с первых же строчек проникаемся к ним сочувствием и состраданием. Рассказы не оставят равнодушным ни одного читателя, заставляя то плакать, то смеяться.

Дмитрий Данилов – драматург («Человек из Подольска», «Серёжа очень тупой»), прозаик («Описание города», «Есть вещи поважнее футбола», «Горизонтальное положение»), поэт. Лауреат многих премий. За кажущейся простотой его текстов прячется философия тонко чувствующего и всё подмечающего человека, а в описаниях повседневной жизни – абсурд нашей действительности.

Главный герой новой книги «Саша, привет!» живёт под надзором в ожидании смерти. Что он совершил – тяжёлое преступление или незначительную провинность? И что за текст перед нами – антиутопия или самый реалистичный роман?

Содержит нецензурную брань!

Я попала в другой мир, променяла земные удобства на средневековый замок. Теперь у меня есть титул, брат и нет денег. Древнее пророчество утверждает, что род, в который я попала, возродится, когда у кого-то из потомков внезапно проснется магия. Но что, если она внезапно проснулась у меня? Возрождать род, замок и округу? Да вы шутите!

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Олег Блоцкий

Преступление без срока давности

Афган вытащили на своем хребте парни, родившиеся в шестидесятые годы, и которые "подлежали призыву на действительную воинскую службу" в годы восьмидесятые; "шестидесятники", проще говоря.

Война продолжалась девять лет, и все эти годы в аэродромы Кабула, Кундуза, Джелалабада, Кандагара, Баграма, Шинданта штопором ввинчивались тяжелые транспортные самолеты (в "афганском" просторечье - скотовозы), привозя в полутемных утробах стриженых испуганных пацанов в мешковатой форме.

Олег Блоцкий

Прогулки по Грозному

Даже во время войны ночной Грозный был более освещенным, чем сегодня. Нынче столица Чечни поражает темнотой, унылостью и запущенностью. Электричество подают с огромными перерывами, да и то напряжение слабое лампочки горят вполнакала. Многие жилые дома пусты. Их хозяева просто-напросто уехали из республики.

"В Россию едут, - говорит мой собеседник, пожилой чеченец. - А что делать? Работы нет, дети в школу не ходят, пенсии выдаются редко. В деревнях, особенно горных, люди порой голодают. Да еще эти бандиты, которых развелось невиданное количество, свои порядки устраивают!"

Олег Блоцкий

Просчитался

Рядовой Фирсов был родом из Москвы и в армию не стремился. Однако хорошо отлаженная военная машина сбоев не знала, всех юношей держала на примете и желания ни у кого не спрашивала. Она заграбастала Фирсова в железные объятия, подстригла наголо, напялила форму двумя размерами больше, одарила тяжелыми кирзовыми сапогами и в итоге через три месяца мытарств в учебной части бросила в Афганистан.

До последней минуты надеялся Фирсов, что выручат родители, спасут, не дадут сгинуть сыну ни за грош в далекой, пыльной стране. Однако в столице произошел какой-то непредвиденный срыв, и москвича вместе со всеми загнали в глубокое, темное брюхо "Ильюшина", в просторечье называемого "скотовоз".

Олег Блоцкий

Психология войны

Что такое война, умозрительно знает каждый. Ощутивших ее прикосновение значительно меньше. Воевавших по отношению к общему населению сначала Советского Союза, а затем и Российской Федерации, не так и много. Но с каждым днем число причастных к убийству человека человеком растет. Поток солдат в горячие точки не иссякает.

На словах об абстрактном "солдатике" пекутся многие. На деле - пацаны в военной форме нужны государству на фронте лишь как безымянная "живая сила". Случись что-нибудь с бойцом, стань он, не дай Бог, калекой, и ухаживать за ним будут лишь самые близкие. А государство, откупаясь, швырнет инвалиду подачку, на которую и похороны не устроить, не то, чтобы прожить.