Последняя мрачная вещь

Александр Каленюк

Последняя мрачная вещь

Помнится, я как-то обещал закинуть сюда свою последнюю мрачную вещь, как только найду подходящую фразу для завершения. Hашел. Закинул.

Внимание, рассказ совсем не веселый. Если вам не хочется играться собственным настроением - читать его даже не стоит. Если уж решились прочиать, напишите, пожалуйста, отзыв. Раскритикуйте эту вещь так, чтобы она действительно оказалось моей последней мрачной. Hадоело уже.

Другие книги автора Александр Каленюк

Александр Каленюк

Hесерьезное (совсем)

Маленькое вступление: на самом деле, это литературный опыт. В нем я попробовал спародировать такой модный нынче стиль как сатирическое фэнтези. Кажется, не вышло :-(

Так кто убил на охоте отравленную лису?

Давным давно, далеко-далеко отсюда, в 80-ти днях пути от тридевятого царства стоит посреди плодородного болота великая гора. Гору звали Великая Гора, а болото, соответственно, Великое Болото. Да, еще это было в пору Великих Дней и таких же Hочей, когда Герои рыскали туда-сюда по Дорогам, отыскивая Злодеев и набивая им Морды. Hу так вот, на горе стоял прекрасный замок Сипед, состоящий из трех почти достроенных стен и одного Великого забора. Великий забор, был известен тем, что содержал все буквы местного Таинственного Алфавита. По особому указу короля только Великие друиды, или сантехники могли читать вслух то, что было на нем написано. (Если вы думаете, что друиды важнее сантехников, то попробуйте открутить у себя унитаз и определить будущее по образовавшейся луже.) И все таки, в замке жил Старый король и Молодой принц. Короля звали Царр, а принца звали обедать. Все царственные особы уже третье с половиной поколение носили титул Великого Владыки Сипеда и Окружающего Болота, или коротко Велосипеда.

Популярные книги в жанре Современная проза

Все началось тогда, когда Мартин Дженкинс решил основать новую религию. Мартин жил на улице Ричмонд Крессент 42 в городе Бат. Мартин был пятидесятитрехлетним лысеющим мужчиной, страдающим от хронического астигматизма, что означало, что линзы его очков были довольно толстыми. Он работал в загородном торговом центре замначальника отдела продаж филиала телефонной компании.

«Да я в любой момент стану директором», — хвастался он своей жене, покуда она не сбежала от него в Кент с развозчиком газет выращивать клубнику.

Я осматривался по сторонам, я был здесь впервые; Калишер никогда не приглашал меня к себе; мы не слишком любили друг друга. Прошел слух, что он заболел; разные слухи распространяли о нем, вот я и решил навестить его, хоть и неохотно оставляю дом общины, который находится на другом конце города.

Не люблю я чужие районы, мало что вижу, бродя там; я чувствую себя чужим, и это по большей части отталкивает меня от того, что происходит вокруг, наполняет боязнью, я замыкаюсь в себе. Когда я попадаю в чужие кварталы, меня охватывает страх, — единственное мое ощущение — страх. Раньше Калишер жил вместе с нами, в доме общины, но несколько месяцев тому назад съехал. Поначалу казалось, что ненадолго, но время шло, а Калишер, вместо того чтобы вернуться, перебрался в другой конец города и вот теперь умирал там, на чужой стороне, где я не поселился бы и за миллион, — в одном из этих новых, высоких, неоштукатуренных домов, на последнем этаже, без лифта. Впрочем, лифт, может, и был, но я предпочел взобраться на седьмой этаж пешком, лишь бы не искать сторожа и не вступать с ним в разговор.

Роман известного египетского писателя композиционно представляет собой серию портретов современников автора — людей, принадлежащих к различным слоям египетского общества: журналистов, ученых, политиков, коммерсантов.

Короткие и на первый взгляд почти не связанные друг с другом биографии, как большое зеркало, искусно склеенное из осколков, отражают духовную жизнь Египта на протяжении целой эпохи — с окончания первой мировой войны до наших дней.

В деревню, где живёт гончарных дел мастер приезжает киносъёмочная группа, чтобы запечатлеть для крупной зарубежной выставки процесс рождения его замечательных и удивительно простых изделий крестьянского быта. Но мастер уже далеко не молод. И то ли вмешательство таких гостей, то ли руки-то уже «не те», не получается у него показать превращения куска глины в произведение искусства. Оказывается, талант надо вовремя замечать и воздавать ему должное. И лишь благодаря большому терпению режиссёра и находчивости деревенского балагура — приятеля мастера — ему удаётся сотворить свой очередной шедевр.

Мередит Милети живет с мужем и детьми в Питсбурге, штат Пенсильвания, где она на протяжении многих лет читала лекции по психологии в университете. Кулинария — давнее увлечение Милети, и хотя ей самой не суждено было стать знаменитым шеф-поваром или хозяйкой модного ресторана, она подарила такую возможность обаятельной и темпераментной героине своей первой книги. «Послевкусие» — покоривший читателей и критиков дебютный роман о том, как важно не терять вкуса к жизни, даже если в какой-то момент тебе здорово испортили аппетит.

«— Дашка!

На часах — одиннадцать утра, в доме бардак, какой даже хану Мамаю не снился: банки из-под пива — несбыточная мечта советского коллекционера — изящными кучками валяются в самых неожиданных местах, на бильярдном столе вместо шаров — апельсины, все в дырках от кия — это ж сколько выпить надо!!!

Гирлянда пустых бутылок, перевязанных цветным скотчем, украшает пальму в углу гостиной. Комнату обставлял дизайнер «с самого городу Парыжу», но до таких «изысков» интерьера даже его творческой мысли было не дотянуться…»

«Если роман Достоевского «Идиот» читать, пропуская все, что нормальные люди считают гениальным, то получится вполне приличный детектив. Вроде Агаты Кристи. А как я еще могу читать Достоевского, валяясь на пляже?

Конечно, дотошный собеседник поинтересуется, а что Достоевский вообще делает на пляже? В Турции? Ну там Донцова или, на худой конец, Дюма…

Во-первых, Достоевского кто-то забыл на пляжном лежаке. А во-вторых, этот кто-то до меня изобрел новый способ чтения гениальных психологических текстов — куски со знаменитыми рассуждениями русского классика о смысле жизни и сути бытия просто выдрали из книжки, оставив голый сюжет.

Я справилась с укороченным Достоевским минут за сорок и снова принялась скучать…»

«Степная книга» впервые увидела свет в 1998 году, когда ее автору было двадцать восемь лет. Сегодня это один из самых известных писателей своего поколения, хотя его творчество остается загадкой. Олег Павлов устремлен внутрь своего героя, но его прозу не назовешь только психологической, ее образы проникнуты исповедальной поэтической силой. Сюжеты ее страшны, но согреты верой, любовью к людям. Он показывает сумрачные пределы жизни, мир страданий человеческих, обладая редким для людей своего поколения знанием и этого мира, и жизни, но что могло быть социальным обличением — становится исследованием экзистенциального вневременного опыта. Павлов действительно способен показать крупным планом неявное, где абсурд превращается в реальность, а реальность — в трагический абсурд. По мнению литературных критиков, он пишет о том, о чем до него писали Сартр и Шаламов, Камю и Солженицын, Платонова и Кафка, Гамсун и Достоевский… Но, тем не менее, многие годы оставаясь самим собой, стоял и продолжает стоять в современной литературе особняком, очень отдельным представителем своего собственного направления: своей прозы.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Евгений Каленюк

КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

Сухой кашель выстрела всколыхнул тишину над озером, которая тотчас же сомкнулась вновь. Пуля раздробила острый каменный зуб, торчавший из воды невдалеке от берега, брызнули осколки, верхуш ка зуба осела и, покачнувшись, рухнула в воду с утробным всплеском. Эха над этим озером не было.

Я сел на большой замшелый валун и, привалившись спиной к ска ле, взглянул на восток. Зарева вечернего города отсюда уже не было видно. Правильно. Хоть сейчас город не помешает мне ничем. Медленно, проверяя свою руку, я поднял пистолет. Еще один зуб, выточенный прихотливыми прибрежными волнами, рассыпался камен ным крошевом.

Андрей Калих

БАHЯ

Автор этого фельетона, Андрей Калих, живет в Вене, работает ОБСЕ в комитете по правам журналистов и прислал нам это письмо без всякой задней мысли , а я решил ознакомить с ним широкую общественность.

Максим Акмалов.

Александру Захарову, Владимиру Савиных и Эдуарду Чурилову, посвящаются эти строки...

* * *

Эй, вы! Больно много смеяться стали! Hе серьезно как-то себя ведете. Причем, смеетесь все как-то злорадно, гнусно, над святым, исподтишка что ли... при этом мелко трясясь, с закрытым ртом и с открытыми сощуренными глазенками... Hикогда поодиночке, всегда стадом!

Андрей Калинин

Что непонятно в сказке

Этот экзамен на курсах воспитателей Сергей должен был выдержать обязательно. Иначе в лесную школу, куда уже распределили Олю, очаровательную голубоглазую девушку, Сергея могли не направить.

Дрожащей рукой он нажал на кнопку электронного экзаменатора. "Короткий рассказ на вольную тему детям шестилетнего возраста" - вспыхнуло на экране, а затем последовали условия выполнения задания. Необходимо было, во-первых, увлечь ребят, а во-вторых, сделать рассказ настолько понятным, чтобы они не задали ни одного вопроса. За минуту, которая полагалась на обдумывание, Сергей решил, что скорей всего малышей можно увлечь сказкой, а персонажами ее сделать астрономические объекты: ведь сам Сергей астрофизик и сможет так подробно рассказать о звездах, планетах и прочем, что спрашивать уже будет не о чем.

Андрей Калинин

Что желаете?

Тоска, казалось, была не только во мне. Она заполняла воздух, урчала моторами автомобилей и шелестела листьями, она пахла шашлыками из окон кооперативного кафе "Мечта", мило улыбалась губами встречных девушек. Никуда от нее не денешься. Боже! Сколько можно? Ну, разлюбила - и ради бога! Пусть живет со своим... или со своими... Но я-то почему должен страдать? Кому от этого польза? И подумать только! На земле больше двух миллиардов мужчин, никто знать о ней не знает - и прекрасно живут. Хотя нет, вот этому, кажется, не лучше, чем мне. На скамейке скрючился мужчина неопределенного возраста. Тело его, прикрытое каким-то нищенским тряпьем, время от времени жутко подергивалось, а в глазах застыла полнейшая безысходность. Вот тоже: сидит человек, никому плохого не делает - так неужели нельзя, чтобы у него было нормальное настроение? Или даже веселое? И тут моя тоска сразу куда-то испарилась, Как я мог переживать из-за такой дуры? Ха-ха! Ну, не то чтобы совсем жалеть не о чем, есть в ней своя изюминка. Но жизнь-то не кончена! Так что же я две недели изводился..? Нет - еще удивительнее, что все в один миг исчезло. Может какая-то внешняя причина сработала? Может, вот у этого самого паралитика - какое-нибудь особое биополе? Стало даже не по себе: вдруг я от него отойду, и тоска снова вернется? Надо бы, пожалуй, хоть немного на дорожку подзарядиться. Тьфу, что это я несу..? А сам уже сел на скамеечку рядом с ним. - Что, - скривился он, - неужели полегчало? - Так вы действительно экстрасенс? - Это еще почему? - Хотя бы потому, что я ведь вам о своем самочувствии не докладывал. - Ну, - почти весело улыбнулся он, - если б вы видели свое лицо... - Допустим. Но мне же действительно стало легче. И не просто легче. Редко у меня бывало настроение лучше, чем сейчас. - Гм, - незнакомец задумался, с сомнением оглядел меня с ног до головы, пристально посмотрел в глаза. - Скажите, - наконец произнес он, - только не торопитесь и, тем более, не обманывайте - ей-богу, это в ваших же интересах. Вы не завистливы? - Да вроде бы нет. Паралитик огляделся и, увидев, что в скверике, где стояла наша скамейка, никого нет, вдруг преобразился. Морщины разгладились, подергивания исчезли, и стало видно, что ему не больше тридцати. Он потянулся, а потом и вовсе развалился на скамейке, явно наслаждаясь этой обычной для любого нормального человека позой. - Да, меня Андрей зовут, - протянул он мне руку; я тоже представился. - Очень приятно познакомиться. Надеюсь, добавил он, почему-то печально вздохнув, - что и вам от нашего знакомства будет только приятно. - Андрей снова оглядел скверик. - Если кого увидите, предупредите. На людях приходится строить припадочного. Сейчас вам первому все расскажу. Итак, вы уступаете старушкам место в трамвае? Вот и я тоже. Но кто бы мог подумать, что это так опасно? А я еще и сумку ей помог затащить, да и саму ее в трамвай погрузил. Она так и растаяла: - Ах ты ж, мой касатик! Ну, теперь чего хочешь проси, все тебе сделаю! - Спасибо, - говорю, - бабуля, ничего мне не надо. Не то что мне и вправду ничего не надо было, и не такой уж я бескорыстный, но бабка сама-то еле на ногах держится - о чем ее просить? Только оказалось, недооценил я старушку. - Вижу, золотой, - говорит, - не ради выгоды ты мне помогал, а от чистого сердца. Так что будет тебе награда. Слушай, - руку мне на плечо положила, смотрит прямо на меня, а глазищи у нее... - Раз говоришь, что тебе лично ничего не требуется - так тому и быть. Но знай, что теперь с каждым случится то, что он тебе пожелает. Тут, смотрю, как раз моя остановка. Я, конечно, бабку вежливо поблагодарил, вышел, а слова ее почему-то из головы нейдут. "Интересно, - усмехнулся я, подходя к дверям своего института, - если бы и вправду хоть раз получилось, как она сказала? Что будет с Витькой Крупиным? Страшно подумать!" Когда мы с Витькой институт вместе кончали, то считалось, что он подает надежды, а я не подаю. Он вообще был разносторонний - и с волейбольной командой в Чехословакию ездил, и в комитете комсомола отвечал за идеологию. Говорили, правда, что отсюда и пошли его успехи с публикациями, но я не согласен - работы, действительно, того стоили. Однако оба мы защитились, обоих распределили в один престижный НИИ... А через год руководитель группы высказался в том смысле, что вот, мол, пришли одновременно, из одного вуза, а такие разные. Но в роли талантливого оказался я! Я не злорадствовал, наоборот, пытался Витьку утешить: дескать, ничего, ты еще себя покажешь, у тебя же оригинальное мышление. Он только огрызнулся, решил, что издеваюсь, и после этого каждый раз при встречах краснел, а когда я вскоре стал старшим научным - и здороваться со мной перестал. И вот я легкомысленно пошел его искать. В общем-то, я, конечно, играл тем более, что это был мой первый день после отпуска... Вот вы верите в гороскопы? Так же примерно я бабке - если и поверил, то чуть-чуть, и искал Витьку как бы в шутку... А на ловца и зверь бежит, причем почти буквально: несется Витек навстречу по коридору на предельной скорости. Не иначе как меня завидел. Пролетел мимо, обдал свирепым взглядом, я только успел подумать: обманула бабка - никакого эффекта, зря время терял на поиски. А он вдруг схватился за поясницу, согнулся и застонал. Радикулит! Ай да старушка! Конечно, тут могло быть и совпадение, но Витька здоров, как бык, а вот меня радикулит хватал, когда на картошку вместе ездили. Так что вполне естественно было ему пожелать мне снова того же. Хотел было я ему помочь, но во-время сообразил: Витек мне тогда еще больше может позавидовать - ведь у меня-то ничего не болит - и пожелать уж совсем бог знает чего. А потому и сам поспешил скрыться - авось он от боли забудет о моем существовании. На подходе к нашему отделу стоит большое зеркало. Заглянул я в него и подумал, все еще наивно, что очень даже сильное впечатление должны произвести на коллег мой крымский загар и новый финский костюм. Но действительность, как вы уже, наверное, догадываетесь, превзошла все ожидания: со всех сторон - восхищенные возгласы. Я запомнил только один, самый оригинальный: "Да Андрюша - настоящий Отелло"! Кстати, если смотреть в корень и забыть, что в Венеции шестнадцатого века финские костюмы были еще дефицитнее, чем у нас - сей комплимент оказался еще и пророческим. Ведь вскоре мне тоже, как знаменитому мавру, предстояло отомстить за коварство и обман. Хотя и против воли... Но в тот момент, конечно, ничего такого я не предчувствовал, а совершенно искренне обрадовался и ответил сотрудницам, равно как и сотрудникам, что они все тоже очень похорошели. По работе я соскучился, и потому быстро перестал реагировать на окружающее, тем более, что мой стол стоит самым первым в комнате, и сижу я ко всем спиной. ...А обернувшись примерно через час, увидел, что в отделе, кроме меня, осталось только двое: пожилая заслуженная Погожина, да мэнээс, дочка директора Евдохина. - Куда это все подевались? - изумился я. - Сами удивляемся, - пожала плечами Евдохина, - похоже на эпидемию, только очень уж разные симптомы. У Бурлаки вдруг зуб заболел, да так, что он аж заорал - вы не слышали разве? У Корнеевой температура подскочила до тридцати девяти, Фундуков схватился за живот - и бегом: сильнейшее расстройство желудка, Иванов и сам не понял, что с ним, только позеленел весь и потащился домой... - А что Савельева? - спрашиваю, но уже начинаю догадываться... - Сама ничего, но ей позвонили, что у нее квартира горит. - А Танечка наша? - Тоже позвонили: дочка ее в детском саду вывихнула ногу. ... Боже, неужели все мы такие слабые, завистливые существа? Но и я хорош: зачем было дразнить народ финским костюмом? А с другой стороны целых две женщины устояли. Милые, добрые Погожина и Евдохина! Хотя... Как может Евдохина мне завидовать, имея такого папашу - директора и академика? А Погожина вообще ничего не замечает и ни о ком не думает, кроме своего фокстерьера Адольфа, по сравнению с которым мы все грубые и глупые существа. Да и на пенсию ей скоро. И все равно я чувствовал к обеим симпатию, чуть ли не умилялся их независтливости. Но тем более,- подумал я умудренно: пока они такие хорошие, гуманно ли рисковать дальше? Мало ли что может их задеть! - Ой, "признался" я, - что-то в глазах потемнело. Передайте, пожалуйста, шефу: пошел в поликлинику... Я отыскал пустынный внутренний дворик, чтобы собраться с мыслями. Мысли собрались, однако облегчения не принесли, наоборот, стало страшновато. Вид мой оставался весьма благополучным, и не только у знакомых, но и у случайных прохожих мог пробудить зависть. К тому же первая реакция - только начало. "Пропишет" мне, например, ктото головную боль, у него самого голова начнет пухнуть, он тогда еще пуще мне позавидует - ведь я-то по-прежнему как огурчик - и уже такого пожелает, что "скорую" придется вызывать - ему, естественно... Так что же делать? Конечно, прежде всего - срочно домой. Жена сегодня в отгуле, она умная, что-нибудь да посоветует. И потом, вот уж кто от меня не пострадает - не будет же она завидовать собственному мужу! Но на подходе к дому я засомневался. Дело в том, что моя жена - поэтесса. Причем поэтесса, которую нигде ни разу не напечатали. Она, правда, говорит, что это даже хорошо - значит, ее стихи опередили время: позднего Пушкина тоже ведь даже Белинский не понимал. Но все же, думаю, она предпочла бы, чтобы время за ней поспевало. И еще: когда мы женились, она высказалась в том духе, что, мол, я не должен удивляться, как это она выходит за меня - ведь это уж слишком, если оба супруга талантливы. Ну, а в результате вышло еще хуже, чем с Витькой: у меня изобретения, публикации, а у нее - полная безвестность. Я ее, опять же, утешал, она сквозь слезы кричала, что не нуждается в моих утешениях, что на самом деле я бы только обрадовался, если бы она оказалась бездарной и должна была, в связи с этим, погрязнуть в домашнем хозяйстве... Вспомнил я эти сцены, и стало страшно. Убедиться в том, что она меня ненавидит... И еще хуже: из-за меня с ней чтонибудь случится! Представил и бросился прочь от дома. Мало того, тут же вспомнил еще одну вещь, и совсем растерялся. Меня ведь завтра по телевидению покажут: угораздило недавно изобрести новый фильтр для очистки выхлопных газов. Запись еще до отпуска была, а теперь - передача. И сколько ж народу пожелает мне черт знает чего! Да и жена, конечно, специально телевизор включит. Тут, правда, меня посетила счастливая идея. Звоню из автомата домой и убитым голосом говорю, что меня срочно гонят в командировку в Норильск на целый месяц. И расписываю, как там будет ужасно, даже гостиницу не бронируют. Жена стала возмущаться, хотела звонить в мой институт, насилу ее отговорил. Так что супругу я на время спас. Пока вот звоню ей, будто из Норильска, рассказываю, что живу в общежитии, терплю холод и всяческие лишения, а пробыть, возможно, придется еще месяц. Да. Но вот с телевидением... Бросился я тогда сразу в редакцию. Конечно, к главному меня пускать не хотели, но едва кто-то говорил "туда нельзя", я напускал на себя счастливый вид, у очередного цербера сразу начинало что-нибудь болеть, и ему становилось не до меня. Признаю, это было жестоко, но что оставалось делать? Главный редактор, однако, отменять передачу отказался, даже когда я соврал ему, что фильтр не работает. - Какая разница? - пожал он плечами. - Работает, не работает. Все равно у нас никакие изобретения не внедряют. Мне оставалось только с ужасом ждать следующего вечера. И он настал. В те часы, как рассказал потом знакомый врач, скорая помощь смогла ответить едва на каждый десятый вызов. Счастье еще, что передачу сильно сократили, - Ну, вот, - вздохнул Андрей, - так теперь и живу. Стараюсь никому на глаза не попадаться, ни с кем не разговаривать. Но тяжело, конечно, такое одиночество. Вот к вам рискнул обратиться, вы уж меня извините. - Ну, что вы! - воскликнул я, - вы меня прямо-таки спасли! - Приятно слышать, - с сомнением покачал он головой. - А все же боюсь, чтобы вы о нашей встрече не пожалели. И тут, словно в подтверждение, я вспомнил, что тоже смотрел передачу, где Андрея показывали. И было то как раз в дни моей размолвки с женой. Ах ты, паразит, - подумал я тогда - все-то у тебя хорошо, и супружница, небось, тебя любит, и любовниц полно - Андрей по телевизору выглядел таким обаятельным, уверенным, счастливым. И так мне захотелось, чтобы неприятность у него произошла - особенно, почему-то, из-за жены... Так это, значит, у меня все от него! А я еще тут сижу, сочувствую. И сам не успел опомниться, как пожелал ему... страшно подумать, что. Меня охватил ужас - ведь прямо сейчас это самое произойдет со мной! Закрыл глаза, приготовился, но... минуты шли, а так ничего и не случилось. - Что с вами? - встревоженный моим долгим молчанием, спросил Андрей - Слава богу, ничего! Вы представляете - ничего! - Вы что: пожелали мне, чтобы я сошел с ума? - совсем запаниковал он. - Ха! Сошел с ума! Тоже мне - катастрофа! Я вам такого пожелал! И со мной ничего не случилось! Вы понимаете, что это значит? Вы спасены! И все окружающие тоже. Можете досрочно возвращаться из Норильска и бежать к любимой жене. - Ну нет, - с сомнением покачал головой Андрей, - страшновато все-таки судить по единичному случаю... - Что ж, проверьте вон на том мрачном типе, уж он вам понажелает благ! Тип, о котором я говорил, был совсем уже рядом. Его взгляд с неприязнью скользил по деревьям, по скамейкам, а нас прямо-таки обдал ненавистью. - Да, - тихо сказал Андрей, - лучшего подопытного не найти. Извини, мужик, если что выйдет не так, но сам понимаешь: не могу же я всем человечеством рисковать. А тем более женой. - И широко улыбаясь, он поднялся навстречу мрачному прохожему: - Погодка-то какая, папаша? Тот скривился, что-то пробурчал и прошел мимо. И с ним тоже ничего не случилось! - Ура! - бросился Андрей меня обнимать. - Но послушай, - снова засомневался он, - тебе ведь легче стало, когда мы встретились. Значит, бабкино заклятье все же действует. Я немного подумал. - Предлагаю гипотезу: бабка за всеми твоими приключениями наблюдала и поняла, что перебор у нее вышел. А в то же время не хотелось ей оставить твой бескорыстный поступок без столь же бескорыстной награды. И вот она, похоже, условия ее уточнила: с каждым случится то, что он тебе пожелает, но только если пожелание доброе. Так что возвращайся в большую жизнь. Представляешь, скольких ты сможешь осчастливить! - Увы, - грустно усмехнулся Андрей, - боюсь, что таких найдется очень немного. И, похоже, он оказался прав. Вот и со мной с тех пор ничего особенно приятного не произошло. Даже жена не вернулась. Хотя... может, это как раз и есть то хорошее, что мне выпалоа я не понял?