Полярная гвоздика

ЕВГЕНИЙ КОКОВИН

ПОЛЯРНАЯ ГВОЗДИКА

Повесть-путешествие

Живут на нашем Севере Сказки и Легенды, смелые и героические, затейливые и мечтательные, светлые и улыбчивые. Великое множество их, сестриц-волшебниц. Весело и вольготно живут они в теремах резных-узорчатых, в простых крестьянских избах и на сценах сельских клубов, на рыбацких станах, в чумах и на базах оседлости пастухов-оленеводов. И владеют Сказки и Легенды на Севере огромными землями. От древнего города Великого Устюга раскинулись их владения по могучей и раздольной Северной Двине, по медвежьим берегам Беломорья, по неохватным ягельным1 просторам ненецкой тундры до самого Камня-Урала и по далеким заполярным островам до хмурого и сурового батюшки Груманта-Шпицбергена. Много-много сказок и легенд, былин и сказаний на Севере, но никто не знает их больше, чем старый Степан Егорович Поморцев.

Другие книги автора Евгений Степанович Коковин

Двор у этого дома самый просторный и самый веселый во всем городе. И, конечно, нигде не собирается на игры так много ребят. Ни в одном дворе не найти такой большой площадки для лапты, таких укромных местечек в дебрях дровяных сараев и поленниц. А старый заброшенный, поросший мхом погреб даже в солнечные дни таит в своем полумраке что-то загадочно-незнакомое

Разве есть еще где-нибудь такая замечательная, настоящая корабельная шлюпка, какой владеют ребята из этого дома? Много лет шлюпка лежит во дворе и не спускается на воду. Солнце так высушило ее, что на крутых ступенчатых бортах появились щели. Но это не мешает ребятам ежедневно отправляться на шлюпке в далекое плавание и принимать морские сражения с фашистскими пиратами…

Наша улица на окраине Соломбалы была тихая и пустынная. Летом посреди дороги цвели одуванчики. У ворот домов грелись на солнышке собаки. Даже ло­мовые телеги редко нарушали уличное спокойствие.

После обильных дождей вся улица с домами, забо­рами, деревьями и высоким голубеющим небом отра­жалась в огромных лужах. Мы отправляли наши само­дельные корабли с бумажными парусами в дальнее пла­вание.

Во время весеннего наводнения ребята катались по улице на лодках и плотиках.

ЕВГЕНИЙ СТЕПАНОВИЧ КОКОВИН

БЕЛОЕ КРЫЛО

ПОВЕСТЬ

Парусные гонки - спорт смелых и сильных, мужественных и решительных людей. Кроме того, это и красивейшее зрелище. Представьте широкую реку, залив или море. И маленькие изящные суденышки под огромными парусами, стремительно несущиеся от одного поворотного знака к другому, а потом - к заветной цели, к финишу. Победит тот, кто искуснее владеет парусом, кто тоньше чувствует ветер, его малейшие изменения и капризы. Победит тот, у кого больше опыта и знаний, мастерства и сноровки.

ЕВГЕНИЙ КОКОВИН

ДИНЬ-ДАГ

Повесть-сказка

Светлой памяти северного сказочника и художника Степана Григорьевича Писахова

ВЕЛИКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК

Имя свое он получил от Витальки Голубкова. А случилось это очень просто, вот так. Сидел Виталька на полу в комнате и строил высотный дом. Дом получился очень высокий. Правда, он был пониже настоящего небоскреба, но зато намного выше папиного письменного стола. Толстые и тяжелые, словно кованые, книги, картонки из-под ботинок "Скороход", цветистые, пахучие коробки из-под конфет и одеколона, спичечные коробки с кораблями, маяками, автомашинами, медведями и чайками, детские кубики с буквами и картинками, веснушчатые кости домино - все пригодилось инженеру Витальке Голубкову для строительства. Хотя Витальке еще совсем недавно исполнилось только шесть лет, был он неутомимый выдумщик и труженик. Вчера он превратился в доктора и усердно лечил Катюшкиных кукол с разбитыми головами и оторванными руками. А сегодня решил стать инженером и построить высоченный дом. Какой это был дом - двадцать пять этажей! Таких домов в городе, где жил Виталька, конечно, пока еще не строили. И жить в таком доме было одно удовольствие. Виталька сидел на полу и размышлял, где и кого в этом великолепном доме поселить. - Тут будет папина работа, - шептал он. - Совсем близко папе на работу ходить. Тут будет магазин с булками, тут - магазин с мороженым, а здесь магазин с игрушками... Вот здесь будет жить бабушка, а на самом верхнем этаже - мы с папой, с мамой и с Катюшкой. Высоко и все вокруг видно... В это время в прихожей раздался резкий и короткий звонок. Так коротко звонит только отец. Виталька вскочил и широко распахнул дверь комнаты. Он с нетерпением ждал прихода отца, чтобы показать ему свое чудесное двадцатипятиэтажное сооружение. Но распахнул Виталька дверь на свою беду. В комнату забежал вертлявый и плутоватый пес Каштан. Не успел Виталька на него прикрикнуть, как быстрый Каштан с ходу сунул свой вездесущий шмыгающий нос во второй этаж высотного дома. Должно быть, Каштана привлек острый и душистый запах конфетных коробок. О, ужас! Произошла величайшая катастрофа. Дом с грохотом рухнул. - А-а-а! - завопил Виталька истошно. - Каштанище противный! Я тебе покажу! А-а-а!.. Он схватил метелку и ударил пса. Перепуганный Каштан поджал хвост и юркнул в дверь, а Виталька сел на пол и разревелся. Нет, Виталька не был плаксой. Но ведь, сами подумайте, разве не обидно?! Целых три часа строил Виталька свой многоэтажный с лифтом, многоквартирный с водопроводом, с магазинами и парикмахерскими огромный высотный дом. Сколько тут было положено труда архитекторов и инженеров, каменщиков и плотников, маляров и штукатуров, трубопроводчиков и электромонтеров! И вдруг появился этот бессовестный глупый пес и все разрушил. При таком бедствии поневоле заревешь. Тут в комнату вошел отец. Он работал мастером на машиностроительном заводе и, как это точно знал Виталька, был вообще мастером на все руки. Витальке он мастерил корабли и самолеты, Катюшке рисовал цветы и клеил бумажные домики, а маме ремонтировал швейную машину, электроплитку, замки и точил ножи и ножницы. Кроме того, он сам белил дома потолки, оклеивал обоями стены, чинил стулья и любил играть в шахматы. - Ты опять наводнение устраиваешь? - сказал отец, присаживаясь на пол рядом с сыном. - Я... я... строил, строил, - захлебываясь, ответил Виталька. - А он прибежал и все сломал... - Кто прибежал? - Этот противный Каштанище! А я еще ему утром полконфеты отдал. Дом был вот какой высокий! - Виталька поднялся с пола и вытянул руку вверх до отказа. Виталька немного схитрил, преувеличил высоту своего разрушенного дома примерно на полметра. А ведь лучше, если новый дом будет еще выше прежнего. Так оно и вышло. - Ничего, - сказал отец. - Мы построим дом еще выше! А Каштана накажем и не примем его играть Виталька одним глазом тайком взглянул на отца и снова захныкал. Отец тоже встал и пошарил рукой в карманах, но ничего не нашел. В руке оказалась лишь пятнадцатикопеечная монетка. Отец подбросил монетку кверху и щелкнул пальцами. Монета упала на пол и звякнула: "Динь!" Подпрыгнула и второй раз упала уже на ребро. Звук получился глухой: "Даг!" Виталька засмеялся. - Динь-Даг! - сказал он. - Это его так зовут, да? - Кого? - удивился отец. - Деньгу зовут Динь-Даг. Он сам сказал, правда? - Виталька тоже подбросил монету, и снова раздался двойной звук - звонкий и глухой: "динь-даг". - Правильно, - согласился отец. - Его зовут Динъ-Даг. - А фамилия у него какая? - спросил Виталька. - Фамилия? - Отец задумался, потер лоб ладонью и торжественно произнес: Фамилия его Пятиалтынный! - Почему Пятиалтынный? - Потому что эта монета пятнадцать копеек. В ней пять алтын. А алтыном раньше называли три копейки. Трижды пять будет пятнадцать. Пятиалтынный и получается. Так Динь-Даг получил свое имя. В ожидании обеда папа и Виталька стали строить новый дом. К старому строительному материалу они еще добавили две мамины резные шкатулки из-под ниток и пуговиц, ящик с инструментами и коробку из-под патефонных пластинок. Новый дом получился на славу, выше и красивее прежнего. И все любовались огромным сооружением - и Виталька, и папа, и мама, и Катюшка. Только Каштана уже в комнату не пускали. Все равно в архитектуре он ничего не понимал. Виталька пообедал раньше всех и скорее опять побежал в ту комнату, где стоял его замечательный дом. И тут ему показалось, что дому чего-то не хватает. - Ага! - весело воскликнул Виталька. - На дом нужно звезду! На полу около дома лежал забытый пятиалтынный Динь-Даг. Виталька взял Динь-Дага и еще веселее закричал: - Звезда на доме будет серебряная! Звезду я сделаю из деньги! В комнате стоял отцовский маленький слесарный верстак. К верстаку были привинчены маленькие слесарные параллельные тиски. Виталька развел губки тисков и зажал в них монету. - Ай! - взвизгнул Динь-Даг. - Больно! Но Виталька не обратил никакого внимания на жалобу Динь-Дага. Он вытащил из ящика трехгранный напильник и приготовился пилить. Он провел по монете углом напильника один раз. Появилась заметная царапина. - Дзи! - отчаянно пропищал Динь-Даг. - Больно! Вошел отец и, увидев, чем занимается сын, наставительно сказал: - Вот это не дело, Виктор! Деньги государственные, советские, и портить их запрещено законом. - Я хотел сделать звезду на дом, - виновато признался Виталька. - Звезду мы сделаем из серебряной бумаги. И отец в самом деле быстро и ловко вырезал большую звезду из блестящей конфетной фольги. А Динь-Дага он освободил из тисков и положил в карман. - Завтра воскресенье, - заметил он. - Мы с тобой, Виталька, пойдем гулять и на эти деньги купим мороженого. - Ладно, - согласился Виталька. - Пойдем гулять и купим мороженого. Какой же мальчишка откажется от мороженого? Никогда и нигде еще такого случая не было. А Динь-Даг облегченно вздохнул и на радостях задел свою любимую песенку:

КОКОВИН ЕВГЕНИЙ СТЕПАНОВИЧ

ЖИЛИ НА СВЕТЕ РЕБЯТА

КИРИЛКА

Жили на свете ребята...

"На свете" - так только говорится. А ребята, о которых я хочу рассказать, жили на одной улице и даже в одном доме.

Дом был деревянный, двухэтажный и ничем не отличался от многих других домов, построенных в поселке затона за последние годы. С трех сторон его облепили балконы и веранды, зимой - заснеженные и скучные, зато летом веселые, увитые буйным хмелем и пестрящие яркими бархатистыми цветами.

Евгений Степанович КОКОВИН

УЧЕНИК ТИГРОБОЯ

В одной из рот Н-ского полка бережно хранится железная доска. В центре доски - три отверстия, три пробоины от бронебойных пуль. Об этой доске я вспомнил недавно, в Москве. Жил я в гостинице. Однажды, когда я вернулся к себе в комнату и ещё не успел снять пальто, в дверь постучали. В комнату вошёл офицер с погонами подполковника. Он молча приложил руку к фуражке. Глаза его смеялись, и было видно, что он меня знает. Но я его вспомнить не мог. - Проходите, пожалуйста,- сказал я. Подполковник протянул мне руку и сказал: - Да, времени много прошло. Не помните? А старую книжку о Тигробое помните? Он улыбнулся. И эта улыбка и особенно напоминание о книге заставили меня все вспомнить. Зато я не могу сейчас точно сказать, что мы делали в ту первую минуту, когда я узнал в подполковнике бывшего рядового запасного полк Николая Мальгина. Кажется, мы обнимались, помогали друг другу раздеваться, удивлялись и радовались встрече. Над тремя рядами орденских планок на груди Николая Владимировича поблескивала золотая звёздочка Героя.

Рассказы и повести о моряках, о Северной Двине, о ребятах, которые с малых лет приобщаются к морскому делу. Повесть «Полярная гвоздика» рассказывает о жизни ненцев.

Евгений Степанович КОКОВИН

Солнце в ночи

В этой повести рассказывается об одной из первых русских полярных экспедиции, подобной тем,. которые возглавлялись замечательными нашим" учеными и путешественниками Г Я. Седовым, В. А. Русановым, Г. Л. Брусиловым. Иностранные хищники не раз пытались утвердиться на за полярных землях, исконно принадлежащих России. Но русские моряки и полярники вместе с ненецким народом героически отстаивали родные острова и побережья. Главный герой повести "Солнце в ночи" матрос Алексей Холмогоров деятельно участвует в экспедиции, исследует остров Новый, дружит с ненца ми, помогает им в борьбе против "ученых" захватчиков Крейца и Барнета. Знакомясь с повестью, читатель вместе с ее героями начальником экспедиции Чехониным, матросом Холмогоровым, молодым талантливым художником-ненцем Санко Хатанзеем переживет немало увлекательных приключений на далеком заполярном острове.

Популярные книги в жанре История

Это русское издание воспоминаний бурского генерала Христиана де Вета было сделано по оригиналу на африкаансе. Возможно на Милитере появятся и воспоминания де Вета на английском, 1903 г. издания — там не 34, а 20 глав, причем их названия совпадают с названиями глав в данном издании, так что английское издание (Christian Rudolf de Wet, Three Years' War, 1903) более позднее и сокращённое. Особенно рекомендуется тем, кто в детстве был в восторге от буссенаровского Сорви-головы и тем, кто не любит Англии. Да вообще «Трансвааль, Трансвааль, страна моя горит в огне…».

Между Марксом, Ницше и Достоевским. - «Страна и мир», 2. Мюнхен, 1989.

Опубликовано в: Витторио Страда, Россия как судьба - Москва: Три квадрата, 2013, С. 310-320.

Уже первый из Династии Романовых, Царь Михаил Федорович, венчанный на царство 11 июля 1613 г., вынужден был озаботиться непростыми отношениями Руси с Крымом, а точнее — с Крымским ханством и его разбойными набегами на русские земли.

Его сын, вернувший России в 1654 году Левобережную Украину, Алексей Михайлович, «Тишайший» (который, если верить историкам, был на самом деле весьма вспыльчивым человеком, да и о многочисленных «соляных» бунтах во время его правления следует помнить, и при котором Русь была уже вовсе не маленьким княжеством, а набирающим силу царством, расширившим свои границы далеко за Уральский хребет и еще при Иване Грозном раз и навсегда замирившим Казань тем единственным способом, который и оказался понятен всем ханствам бывшей Золотой Орды), предпочитал все-таки действовать дипломатически — отправлял в Крым послов с дарами. Послы убеждали ханов жить с Русью в мире. Те не возражали, но мир с ними по-прежнему был короткий и весьма неустойчивый… поэтому по велению Алексея Михайловича на южных рубежах строились засечные черты, чтобы преградить ханским ордам дорогу в Россию.

Вопросъ рѣшается. — Неожиданный пунктъ нападенiя. — Капитанъ Семсъ. — Инструкцiи президента. — Созданiе флота. — Отъ стараго къ новому. — Важное порученiе. — Назначенiе на Сэмтеръ. — Дѣйствительный характеръ конфедеративнаго «пирата».

Президентъ конфедеративныхъ штатовъ приступилъ къ формированiю армiи для защиты свободы Юга. Въ странѣ, гдѣ преобладаетъ единодушiе, и доблесть есть одно изъ нацiональныхъ качествъ — формированiе армiи не представляетъ большихъ затрудненiй. Нельзя сказать того же относительно флота. Кровные Южане, служившiе въ рядахъ армiи, перешли на сторону своихъ штатовъ; матросы же привязаны къ судамъ своимъ также, какъ и къ отечеству, и считаютъ одною изъ своихъ священныхъ обязанностей не измѣнять имъ. Несмотря на это, г. Дэвисъ если и не имѣлъ большаго выбора въ офицерахъ, въ числѣ соотечественниковъ своихъ онъ нашелъ много достойныхъ людей, какъ это достаточно показала недавняя исторiя Юга. Найти опытныхъ и надежныхъ моряковъ оказалось легче, чѣмъ дать имъ какое-нибудь назначенiе. Аталантическiй океанъ и порты Америки находились въ то время исключительно во власти президента Линкольна. Югъ не имѣлъ никакого голоса на моряхъ. Купцы Нью-Iорка и Бостона были увѣрены, что война мало ихъ касается, и, вотируя въ пользу вторженiя въ Южные штаты, они не допускали и мысли о возможности вреда для себя. Суда ихъ гордо входили въ гавани и безпрепятственно плавали по океану. Несмотря на предстоявшую войну, страховыя конторы довольствовались премiями мирнаго времени. Да и въ самомъ дѣлѣ, чего было бояться? Югъ не имѣлъ ни одного судна. Кое-гдѣ нашелся бы еще пароходъ, который можно было бы вооружить; но что сдѣлалъ бы онъ противъ такихъ ходкихъ и грозныхъ судовъ, какъ Brooklyn, Powhattan, Niagara и дюжины другихъ? По мнѣнiю американскихъ негоцiантовъ, положенiе было вполнѣ безопасное; Южнанамъ предстояло жестокое пораженiе безъ всякой возможности съ своей стороны нанести вредъ противнику.

Светоний говорит, что из всех пристрастий Нерона ни одно не было столь тяжело и губительно для государства, как его постоянные вожделения к строительству: non in alia re damnosior quam in aedificando. Приговор этот в XIX веке турки, не читав Светония, повторили слово в слово, осуждая к низложению и «самоубийству» султана Абдул Азиса. А баварцы, и в палатах вопияли жалобы в том же роде против покойного, сумасшедшего своего короля — артиста, Людвига II, несчастная жизнь которого была прервана тоже каким-то странным «самоубийством», до сих пор не разъясненным вполне удовлетворительно.

Тельняшка была не всегда одним из символов моряков. Только в 1874 году полосатая фуфайка высоким Императорским указом получила официальный статус части амуниции русского моряка. Пришло время раскрыть главные загадки «морской души».

Любите путешествия? В 2012 году автор книги – историк, кинорежиссер Рубен Гини вместе со своей группой прошел 6 тыс. километров из Пекина до Индийского города Мадрас. Во время путешествия проводились съемки документального фильма, удостоенного нескольких международных наград, включая Президентскую премию Армении (2016). Фильм вызвал неожиданный интерес к неизвестной ранее истории шелкового пути. Сайт filmfestivals.com включил фильм в реестр лучших проектов 2014-го года. Данная книга – результат исследований, раскрывающих историю армян на Шелковом пути и в Китае. Впервые на русском языке представлены отчеты путешественников, таких как Бенто де Гоиш и Джоаннес Лассар, а также приведена статья про христианский кайрак, обнаруженный группой Гини в одном из хранилищ Эрмитажа, считавшийся безвозвратно утерянным.

Джозеф Дэйвис – личный друг Рузвельта, посол к Сталину в 1937-38 годах. В книге совершенно секретные донесения Белому дому, письма и личные дневники посла о России. Посол даёт взгляд на репрессии, гигантские стройки СССР, Советское искусство и быт. Описаны переговоры со Сталиным, Черчиллем, руководителями нацистской Германии. Дэйвис награждён высшим орденом СССР – Орденом Ленина за помощь в ленд-лизе и открытии второго фронта. В книге большое число бытовых заметок посла – от посещения Артека, до дегустации вин в Массандре или секретных кладовых Эрмитажа со скифским золотом.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Евгений Степанович КОКОВИН

ПОНЕДЕЛЬНИК

Своего прадеда я никогда не видел, но много слышал о нем от деда. Рассказывал дед, что был его отец, Иван Никанорович Куликов, человеком словно из дуба мореного. Участвовал Иван Никанорович в Синопском бою и, по словам деда, видел даже самого Нахимова. Слыл он в Поморье безбожником, посмеивался над попами и монахами. Побывал прадед во всем мире, повидал моря и океаны, разные города и страны. Словом, человек бывалый, доброй морской закваски. Суеверий у моряков раньше было сверх ватерлинии1. Но мой прадед на все поплевывал и верил только в одно: в несчастье понедельников. В первый день недели он не начинал никакого дела и уж, конечно, никогда в этот день не выходил в море. На седьмом десятке Иван Никанорович все еще плавал шкипером. Был у него славный трехмачтовый парусник "Апостол Павел", а принадлежал этот "апостол" купцу-негоцианту Курову. Куров любил Ивана Никаноровича, ценил его, как опытного, надежного судоводителя. Под началом Ивана Никаноровича Куликова "Апостол Павел" приносил Курову изрядные прибыли, и старые моряки подшучивали: "Кулик да кура живут душа в душу". Но вот старый купец, как говорят моряки, "отдал концы", и все его большое торговое дело по завещанию перешло к сыну, Курову-младшему. И тут началось. Началось с понедельника. А прадед мой так до конца жизни и не понял, приносит ли понедельник несчастья или это такой же обычный день, как все остальные дни недели. Судите сами. "Апостолу Павлу" предстоял длительный и трудный рейс. И отход судна хозяин, Куров-младший, назначил на понедельник. Шкипер Куликов запротестовал: "Не пойду в понедельник, утром во вторник выйду в море". Молодой хозяин настаивал на своем. Хозяин и шкипер не на шутку повздорили. Была раньше у моряков поговорка, вроде она из песни: "Свет не клином сошелся на твоем корабле, дай, хозяин, расчет!" Эту поговорку в ссоре и выкрикнул мой прадед. Так они и расстались, так Иван Никанорович покинул своего любимца "Павла". "Апостол Павел" с новым шкипером отплыл в море в понедельник, а Иван Никанорович, хотя и крепкий был человек, загрустил, затосковал и даже захворал, должно быть, от обиды, от переживаний. Плавать ему уже больше не пришлось. Через три месяца "Апостол Павел" вернулся в порт целехонький, невредимый. Не было ни одной аварии, ни одного несчастного случая. А бывший его шкипер еще больше занедужил, узнав о благополучном рейсе, начавшемся с понедельника. Вскоре он умер. Кто знает, может быть, не уйди он с "Павла", плавал бы Иван Никанорович счастливо и удачно еще много лет. Только упрямый старик перед смертью все еще твердил: "Эх, напрасно я ушел с судна в понедельник!" Вот и поймите его, и судите сами. Мой дед и мой отец тоже были моряками. Море они оба любили и о профессии своей всегда говорили с гордостью. Но, как я замечал, понедельник был для них тоже не по душе. Отец капитанил даже в наше, советское, время, а проделывал, говорят, такие штуки: если отход назначен на понедельник, отшвартуется, выйдет на бар, а там отдаст якорь и ждет до полуночи, то есть до начала вторника. Между тем, дед рассказывал одну, слышанную им где-то любопытную историю. Молодой капитан, противник всяких суеверий, поспорил со старыми капитанами. Спор происходил как раз в понедельник. "Ладно, - сказал молодой капитан своим противникам, - докажу вам, что все это чепуха, ваши понедельники!" Было дело еще в старые времена, и молодой капитан являлся, видно, человеком состоятельным. Задумал он построить судно, и, заметьте, задумал в понедельник, во время спора со старыми капитанами. Заложил он судно на верфи тоже нарочно в понедельник, спустил на воду в такой же день недели, назвал свое новое судно "Понедельником" и в первый рейс отправился в понедельник. И плавал "Понедельник" много десятков лет безаварийно, и лишь по ветхости был поставлен на корабельное кладбище. Я, например, как и мой прадед, далек от всяких суеверий. Кошка перебегает дорогу - иду и даже не думаю о каких-нибудь неприятностях. Да их и в самом деле в тот день почти никогда не случается. Женщина с пустыми ведрами навстречу - я этой женщине улыбаюсь, хотя примета и дурная. Левая ладонь зудит - примета хорошая, деньги получать. А в этот день кассиру в банке в деньгах отказывают. Вот вам и левая ладонь! Все приметы и суеверия идут, как говорят, насмарку. И вот только понедельник... Правда, в понедельники со мной тоже ничего дурного не случалось. Но как-то так, по дедовскому обычаю, часто я раньше побаивался этого дня. А недавно со мной произошел такой случай. Проснулся я утром в сквернейшем настроении. Слышу звон разбитого стекла. Оказывается мой сынишка задумал дома в футбол поиграть и угодил мячом в окно. Жена на кухне ворчит. Знаю, это ко мне относится. Вчера я провинился перед ней - задержался с друзьями и вернулся домой поздно. День начинался с неприятностей. Взглянул я на настенный календарь, так и есть: понедельник. И все сразу стало понятно. Дальше и худшего можно ожидать. Поднялся с кровати, оделся. Смотрю - на кителе пуговицы не хватает. Порылся в шкатулке - нет подходящей якореной, светлой пуговицы. На улице ветер с дождем, и хлещет прямо в разбитое стекло оконной рамы. За новым стеклом в магазин нужно идти, да и жена мимоходом намекнула: булок к чаю нет. Порылся я в карманах и обнаружил несколько копеек. Даже выругался: проклятый день! Сегодня не жди удачи. Так оно и получилась. У жены денег просить не стал. Зашел к одному знакомому. Его дома не оказалось. У другого, мало знакомого моряка все же удалось занять три рубля. Зашел в булочную - булки еще не привезли. Магазин хозяйственных товаров (хотел купить стекло) был закрыт. Решил постричься - в парикмахерской очередь часа на два. Вот, думаю, понедельник, чертов день! А тут еще второй штурман встретился и говорит: "Ну, молодцы, премии на этот раз не ждите, по тоннам план не выполнен". Все к одному. Эх, был бы сегодня вторник или среда какая-нибудь, все по-другому бы было! Проклиная понедельник (выкинуть бы их из всех недель!), направился я домой. По пути решил купить газету, да, сворачивая к киоску, поскользнулся и чуть было под машину не попал. И смерть, видно, думаю, хочет прийти в понедельник. - Газеты свежие, сегодняшние? - спрашиваю. - Только получены, - отвечает киоскерша. Я беру газету, читаю и возмущенно возвращаю: - Что это вы мне вчерашнюю газету подсовываете?! Видите, воскресная газета, а сегодня - понедельник... Киоскерша смотрит на меня удивленно и говорит: - Вы, молодой человек, жить торопитесь. Сегодня не понедельник, а воскресенье. По понедельникам местная газета не выходит. Я опешил. Как же так? Столько неприятностей и вдруг не в понедельник?! Когда я вернулся домой, то увидел, что жена булки уже купила и объяснила не без ехидства: "Сегодня воскресенье, думала, опять где-нибудь задержишься". - Почему же у нас на календаре понедельник? - спросил я. - А это ты у своего сына спроси, - ответила жена. - Ему не терпится листки обрывать, особенно красненькие. Жить торопится. Тут мне все стало понятно. В этот день я никуда из дому не уходил и очень хорошо провел время с семьей. А на другой день - в понедельник - пришел стекольщик, вставил стекло, и опять у нас дома стало тепло и уютно. В понедельник - уютно! И премию я в тот же день получил. Оказывается, в пароходстве с подсчетами вначале ошиблись. А план-то у нас был выполнен. Теперь судите сами о понедельниках. Что касается меня, то я, вспоминая прадеда, деда и отца, завтра со спокойной душой отправляюсь в море, в дальний рейс. А какой завтра будет день? - спросите вы. Взгляните на календарь, и вы узнаете, что завтра будет хороший первый рабочий день недели: Понедельник!

Евгений Степанович КОКОВИН

ПУТЕШЕСТВИЕ НА "ФРАМЕ-2"

...прочел все оказавшееся доступным о полюсах - и о Северном, и о Южном и влюбился в Нансена. Юхан Смуул

Павел Владимирович Симонов, наш сосед, крупный водолазный специалист, уезжая в очередную экспедицию, оставил нам, двум соломбальскнм дружкам, в безвозмездную аренду свою корабельную шлюпку. Огромная, многовесельная и старая, чуть ли не времен парусного флота, шлюпка носила гордое имя "Фрам". - "Фрам" в переводе означает "вперед!", - сказал Павел Владимирович. Значит, мои друзья, на этом корабле поворота на сто восемьдесят без достижения цели у вас быть не может. Симонов дал нам также почитать книгу Нансена "На лыжах через Гренландию". Знаменитый полярный путешественник, владелец настоящего "Фрама", великий норвежец Фритьоф Нансен был кумиром Симонова. Для нас, соломбальских мальчишек, кумиром был сам Павел Владимирович, страстный охотник и меткий стрелок, следопыт, рыболов, один из первых кавалеров ордена Ленина. Наш "Фрам 2" стоял на узкой и многолодочной речке Соломбалке. На этой речке мы учились плавать, впервые брали в руки весла и поднимали на лодках паруса. Раза три или четыре мы с моим закадычным другом Володей Охотиным выезжали на Северную Двину и на Кузнечиху. Потом Володя сказал: - "Фрам" - это "вперед!", это - дальние путешествия. Давай, совершим путешествие! Большое, как в настоящей экспедиции. - А куда это путешествие мы совершим? - спросил я. - Куда? Как можно дальше от дому. Вот, например, на море. - На Белое? - Пока на Белое, - сказал Володя таким тоном, словно в будущем на своей тихоходной и ветхой посудине мы совершим еще путешествия на море Средиземное или в Тихий океан. - Экспедиция на "Фраме", - с увлечением продолжал мой приятель. - Как у Нансена! Мы не беспокоились, что дома нас в экспедицию не отпустят частенько и раньше выезжали на рыбную ловлю с ночевками. В книге "На лыжах через Гренландию", которая начиналась главой "План путешествия", мы читали: "Как молния пронеслось в моем мозгу: экспедиция... Скоро был готов тот план, который позднее был осуществлен и выполнен". У Нансена был план путешествия. Как же мы могли обойтись без плана?! Мы имели отцовскую карту дельты Северной Двины и без особого труда составили подробнейший план и маршрут путешествия, сокрушаясь лишь о том, что на нашей карте не было белых пятен, не было неисследованных мест. Мы мечтали, жаждали открывать, исследовать, искать. Карта изучена до мельчайших речушек и островков, и мы знали, какими путями поплывем. Наша экспедиция была обеспечена всевозможным снаряжением и продовольствием. На "Фрам-2" мы погрузили, кроме весел и старенького паруса, топор, лопату (а вдруг найдем полезные ископаемые!), веревку, чтобы при случае тянуть шлюпку бечевой, рыболовные снасти, котелок и даже подсадную утку (неизвестно для чего - ружья не было да и охота в это время запрещена). Не было у нас теодолита и секстана, как у Нансена, не было вяленого и соленого мяса и кофе. Но это нас не смущало: секстаном мы все равно пользоваться не умели, а кофе не пили и дома. Драночная корзина была заполнена сухарями, которые мы сушили и копили две недели (а вдруг зимовка!). Там же уместились два десятка картофелин и кулек пшена, кусок соленой трески, банка с солью и ученическая тетрадь для ведения судового журнала и путевого дневника. Словом, в подготовке экспедиции все шло отлично, кроме... кроме того, что мы не знали, что будем открывать и исследовать. - Не унывай, - после некоторого раздумья бодро сказал Володя, - что-нибудь откроем. А я и не унывал. Просто мне хотелось поскорее отправиться в экспедицию. А откроем или не откроем что-нибудь - я об этом не беспокоился. Итак, ранним июльским утром мы погрузили все снаряжение на "Фрам-2" и отплыли. Банки на шлюпке отсырели - ночью была обильная роса. Бледное утреннее небо и неяркое, подернутое легкой дымкой солнце предвещали добрую погоду. Взмывая в розоватую высь, вёдро обещали и ласточки, и качающиеся на волне крепенькие, словно литые, остроглазые чайки. Никакого сравнения не найти для тихого и ясного раннего утра на Северной Двине. Большая вода шла от моря вверх по реке, покрывала левобережные отмели, как говорят архангелогородцы, прибывала. И пахло морем и водорослями. В прохладе запахи чувствительнее, а солнце едва оторвалось от далеких прибрежных ивовых кустов. На рейде стояли океанские пароходы. Они пришли в Архангельск из разных стран за нашим северным лесом. Было рано, а на ночь кормовые национальные флаги на судах спускаются. Но в школе мы уже второй год изучали английский язык и теперь на корме пароходов кое-как читали названия портов их приписки. - Ли-вер-пуль... Значит, англичанин, - сказал Володя. - А это датское. Видишь, написано: Ко-пен-га-ген. - И еще из Осло, из Норвегии. Это там, где жил Нансен. Мы были довольны своими познаниями в английском языке и географии. А между тем в школе отличных оценок по этим предметам мы почему-то не получали, и преподаватели совсем не восхищались нашими успехами. Наш "Фрам" должен был плыть вниз по Северной Двине, к морю. Но мы излишне занялись международными делами и не заметили, как наше судно сильным приливным течением снесло далеко вверх. Против течения выгребать было трудно, почти невозможно, и потому мы решили пересечь реку в надежде, что у низкого противоположного берега вода идет тише. А между тем солнце неторопливо, но упорно поднималось. От судна к судну побежала звонкая скляночная эстафета, что означало: время 8 00. Наступило настоящее полное утро. - Часа через два вода пойдет на убыль, - сказал Володя. - Не пристать ли пока к берегу?.. Разведем костер, поедим, а потом и дальше, к морю. Я охотно поддержал предложение друга: утомился на веслах, да и уже почувствовался голод. Мы пристали к песчаному берегу, вбили кол и пришвартовали "Фрам". Прибывающая вода могла легко его поднять, унести, и нам угрожала участь Робинзона. Нет, мы были опытные и предусмотрительные мореходы. - Оставалось только разбить палатку и ждать, - подозрительно торжественно сказал Володя. Это были слова из книги Нансена. Палаткой нам послужил парус. Мы его и "разбили", хотя, откровенно говоря, в этом не было никакой необходимости. Погода стояла чудесная. Ловить рыбу было бы напрасно: на большой воде рыбалка плохая, да и времени у нас оставалось в обрез. Потому мы принялись варить уху из трески. Пока разжигали костер, готовили еду и завтракали, наше судно развернуло кормой к северу. Значит, вода пошла вниз, на убыль. Теперь мы уже могли плыть к морю по течению. Отплывая, Володя сказал: - Мы должны достигнуть цели, открыть, или великое море станет нашей могилой. Я знал, что мой приятель пользуется словами из книги Нансена. Тогда я не остался в долгу и отвечал: - Было бы неправильно, если бы мы вернулись обратно. Слова мы использовали бездумно, не разобравшись, что они принадлежали не Нансену, а сопровождавшим его спутникам - туземцам. Но в этом многозначительном разговоре мы утверждались в своей мысли достигнуть цели и что-нибудь открыть. Гребли мы легонько, потому что течение все набирало силу, и "Фрам" шел хорошо. Мы проплывали мимо островков, поросших ольхой и ивняком. Потом потянулись штабели бревен, лесопильные заводы и лесобиржи, похожие на миниатюрные города с небоскребами. Но здесь-то уж, конечно, открывать было нечего. Отовсюду слышался шум лесокаток и лесопильных рам - больших станков для распиловки бревен на доски. И кругом было множество людей лесокатов, погрузчиков, речников, катерников, женщин, полощущих белье, и купающихся ребятишек. Словом, все здесь было давным-давно открыто и обжито. Нет, нам нужно поскорее к морю, в далекие края... - Володя, - сказал я, - пожалуй, дальше Белого моря нам никуда не доплыть. Я уже опять чувствовал усталость от весел. Шлюпка все-таки была тяжела. - Посмотрим, - отозвался мой приятель. - Вот откроем что-нибудь, тогда и увидим... Левый, островной берег закончился. Мыс острова остался у нас позади, и река необъятно расширилась, словно по-богатырски расправила плечи, задышала свободно, могуче. Берега ее расступились, стали далекими, а лес и кусты на них слились в сплошные полосы. Вдали виднелся последний лесопильный завод. Я оглянулся, чтобы прикинуть, сколько же проплыли от нашей Соломбалы, и вдруг заметил чуть повыше мыса небольшую избушку. - Володя, - сказал я, - давай пристанем, передохнем. Вон избушка, она, наверное, рыбацкая. А потом уже и дальше. - Давай, - согласился Володя. Мы повернули свое судно и вскоре подошли к берегу, на котором стояло старенькое крошечное строение, прокопченное и замшелое. Поблизости горел костер. На тагане висел большой котел и нещадно парил. Значит, в избушке кто-то есть. Неожиданно дверь избушки отворилась, и появился старик, на вид очень симпатичный и добрый. Доброта тихо светилась в его по-странному молодых глазах. А лицо было в морщинах и почему-то напоминало мне географическую карту. Эх, опять география, в которой мы с Володей были сильны здесь и почему-то слабы в школе. Мы выскочили из "Фрама", честно говоря, побаиваясь. - Гости? Прошу к нашему шалашу! Вода кипит, рыба вычищена. Сейчас уха будет. И тут же старик высыпал в котел гору на зависть крупнейших сигов и камбал. - Дедушка! - крикнул Володя. - У нас картошка есть... В добрых глазах старика появилось не то презрение, не то усмешка. - Парень, да кто же уху варит с картошкой?! Это только у вас, в городу... Картоха уху только портит, рыбный дух убивает. Не-ет, настоящие рыбаки картоху к ухе на полверсты не подпустят. Ты, парень, ту картоху лучше в золе запеки. Такую и я с милой душой скушаю. Вот тебе и открытие: уха без картошки! Не полюс, конечно, и не новый остров, а все-таки... для нас новое. Всю рыбу дедушка Никодим выложил на большую, чисто выскобленную доску, и потому мы ели поблескивающую янтаринками сиговую уху "пустую". Ели с хлебом, деревянными, раскрашенными соловецкими ложками. Ручка у моей ложки была вырезана в виде рыбки. Может быть, из-за нее уха и показалась мне такой душистой и вкусной?.. Но Володя тоже похваливал уху, хотя у него ложка была без рыбки. - Мы тут с сыном рыбачим, - говорил дед. - Он с утра домой поехал, сольцы да табачку привезти. Тоже уже мужик в годах. Сорок шестой с Петрова пошел. Семья своя и изба своя. Растет народ! "Сорок шестой! - подумал я. - И растет. А нам с Володей по тринадцать. Сколько еще расти, узнавать, открывать!" Потом мы ели рыбу, тоже такую вкусную и нежную, что язык за ней в горло лез. И пока мы завтракали у гостеприимного деда Никодима, узнали, что "не умеючи и лапти не сплетешь" - всему нужно учиться. Это, конечно, нам было известно и раньше, но все-таки... И еще дед говорил: "Не вбивай гвоздь в тонкою доску, не затупив его, - расколет. Крепкую бечевку-стоянку можно легко разорвать, сделав из нее на ладони петлю. Не целься в человека даже из простой палки: случается - и палка стреляет". - Это для того, чтобы не иметь вообще привычки целиться в человека, пояснил дед Никодим. - Будешь играть с палкой, а потом и ружье ненароком вскинешь. Станешь целиться из палки в человека - от опытного охотника и по шее можешь получить. От деда мы узнали еще много нового для себя. И все это были маленькие открытия для будущего. Поблизости от берега проплывал небольшой карбас. В нем сидел бородатый старик в зюйдвестке - под стать деду Никодиму. Старик в карбасе приподнял зюйдвестку и поклонился в нашу сторону. Дедушка Никодим ответно приветствовал его: - Мое почтение! Доброго здоровья! - Кто это? - спросил я деда Никодима. - Не ведаю, - ответил дед. - А почему же он поздоровался? И вы... - Так уж, обычай. Знаком, незнаком, а поклониться да здоровья пожелать обязательно надобно. Порядок такой, уважение к встречному человеку. Спустя полчаса мы поблагодарили деда Никоднма за угощение, попрощались с ним и отплыли. Володя достал подсадную утку и долго рассматривал, видимо, стараясь найти ей применение. - На старых кораблях под бушприт прилаживали вырезанную из дерева русалку, - сказал он. - А на некоторых нос украшался головой дракона. Это для устрашения врагов. А у нас судно мирное. - И ты хочешь украсить нос "Фрама" подсадной уткой? - спросил я с усмешкой. - А что, плохо разве? - Да нет. Все равно ни русалки, ни дракона у нас нету. Не раздумывая долго, мой предприимчивый друг за минуту укрепил утку на носу нашего экспедиционного судна. И нам показалось, что от такого нововведения "Фрам-2" как-то возвеличился и даже поплыл быстрее. У лесобиржи, мимо которой мы проплывали, стоял норвежский лесовоз. Вдруг с борта "норвежца" мы услышали странные тонкоголосые выкрики, конечно, для нас непонятные: - Тойе... беед... - и еще какие-то слова, по тону выражающие радость. Велико было наше удивление, когда на борту судна мы увидели мальчишку лет семи. Он показывал пальцем на нас, оборачивался, похоже, что кого-то звал. Потом стал нам махать. Около мальчишки стали собираться моряки, тоже нам что-то кричали, кажется, они требовали, чтобы мы пристали к борту их парохода. Один из них, высокий, плечистый, громкоголосый, поднял мальчишку на руки и тоже призывно кричал нам. - Что им нужно? - спросил я Володю. - Сам не понимаю. Мы опустили весла в недоумении и нерешительности. - Мальчики, кэптен просит вас на судно. Это было уже совсем неожиданно. Кто-то из норвежцев говорил по-русски, и довольно чисто, хотя с сильным акцентом. С борта опустили штормтрап и бросили нам конец. - Поднимемся, - сказал Володя. - Не съедят. Минуты через две, пришвартовав "Фрам-2", мы поднялись на борт норвежского судна. Нас окружили моряки. Первым пожал нам руки тот высокий норвежец, который поднимал на руки мальчишку. - Кэптен Христиан Валь, - дружелюбно сказал он нам, словно взрослым. Мы смущенно молчали. Знающим русский язык оказался радист. Едва удерживая мальчишку, а тот так и рвался к нам, он сказал: - Это сын капитана Кнут. Капитан приглашает вас к себе в каюту. Пойдемте! И мы пошли. Не знаю, как Володя, а я, признаться, едва соображал, что происходит. Капитанская каюта была просторная, светлая. Нас усадили в кресла, словно мы были важные персоны. Принесли и разлили по чашечкам кофе. А мы не знали, что делать. Среди окантованных фотографий на стенах я заметил портрет Нансена, такой же, какой мы видели у Павла Владимировича. Я толкнул локтем Володю и показал глазами на портрет. И мой друг неожиданно сказал: - А наша шлюпка называется "Фрам". - "Фрам"? - восхитился радист. - Это здорово! - И он что-то сказал капитану. Я разобрал только "Фрам" и "Нансен". Капитан тоже оживился. Через переводчика он сообщил, что ему известно: Нансен - большой друг Советской России. - Вот в нашей экспедиции появилось и кофе, - шепнул мне Володя. А я все еще не мог понять, почему нам оказан такой почет. Ведь норвежцы, когда позвали нас к себе, еще не знали, как называется наша шлюпка. Без наших вопросов все объяснил радист. - Сыну капитана понравилась птица на вашей шлюпке Он назвал ее игрушкой-птицей и хочет ею играть. Может быть, вы продадите ее? Оба мы были несказанно поражены: Кнуту понравилась наша подсадная утка. - Зачем же продавать? Мы просто ее подарим Кнуту. Мальчишка был вне себя от радости, а капитан Валь снял со стены портрет Нансена и передал его Володе. - Капитан в знак благодарности и вашей любви к нашему великому соотечественнику делает вам подарок. Капитан снова крепко пожал нам руки. Мы вышли из каюты, унося с собой дорогой подарок. В шлюпке Володя быстрехонько освободил подсадную утку, и деревянная птица, не расправляя крыльев, на тросике мигом взлетела на палубу судна прямо в руки маленького норвежца. На другой день мы вернулись в свою родную Соломбалу, а вскоре приехал и Павел Владимирович. Конечно, мы поспешили показать ему подарок норвежского капитана - портрет Нансена. - Да, - сказал Павел Владимирович, - капитан Валь прав. Фритьоф Нансен был большим и искренним другом Советской страны. И еще мы узнали от Павла Владимировича, что в 1914 году Нансен написал книгу "В стране будущего" о путешествии в Сибирь. В 1921 году он оказывал помощь голодающим Поволжья. Замечательный норвежец получил Почетную грамоту IX Всероссийского съезда Советов и был избран почетным депутатом Московского Совета. Затем великий путешественник и полярный исследователь написал книгу "Россия и мир". И все это было для нас новым. Отплывая на своем "Фраме", мы мечтали об открытиях и боялись, что открывать уже нечего. Но даже в маленьком путешествии мы открыли для себя многое. Мы открывали большой мир. Он был неизмеримо велик. А нас впереди ждала, как широкая и неизведанная дорога, чудесная жизнь, и предстояло множество новых изумительных открытий.

КОКОВИН Е. С.

РАССКАЗЫ ЗИМОВЩИКА

Эти примечательные истории рассказал мне полярник Павел Алексеевич Лобанов, который в двадцатых годах провел несколько зимовок на заполярных островах.

ОХОТНИК И МОРЖ

Однажды во время моей зимовки на острове Новая Земля ко мне зашел ненец Тыко Вылко. Теперь этот человек известен всей Советской стране. Талантливый ненецкий художник, близкий друг и спутник выдающегося русского полярного исследователя Владимира Русанова Илья Константинович Вылко (Тыко Вылко) свыше тридцати лет бессменно провел на посту председателя Новоземельского островного Совета. Был последний день декабря 1923 года. Тыко Вылко надел малицу и подпоясался широким кожаным ремнем, на котором висел большой охотничий нож в деревянных ножнах. Поверх пимов были натянуты нерпичьи тобоки. Без расспросов я понял, что Вылко собрался на охоту. Мы поздоровались, и я поздравил промышленника с наступлением Нового года. Тыко Вылко отправлялся на охоту за чистиками и пришел, чтобы пригласить меня с собой. Но я был занят тогда своими делами и потому, поблагодарив его, отказался. Вернулся охотник только к вечеру и рассказал мне следующую историю, в которой он чуть было не поплатился своей жизнью. Выехал Тыко Вылко на Соколов мыс на собачьей упряжке. На нартах стояла стрельная лодка, в которой лежали винтовка и двустволка. Хорошо отдохнувшие за ночь собаки легко и быстро вынесли нарты на припай. У самой кромки льда Вылко снял с нарт лодку, а упряжку отвел подальше от воды. Зарядив двустволку и спустив лодку на воду, он поплыл в открытое море на розыски чистиков. Видимость была отличная, на море стояла полная тишина. Чистики встречались небольшими стаями. Тыко Вылко увлекся охотой и, как сам потом признался, даже не подумал своевременно зарядить винтовку. Вылко стрелял по птицам из двустволки дробью. А между тем за охотником давно следил большой морж. По своей природе заполярные морские обитатели очень любопытны. Если они услышат стук или выстрел, то обязательно постараются узнать, кто нарушает их покой. После такой "проверки" одни из них поспешно скрываются, а другие, как, например, моржи, изготовляются к нападению. Увидев лодку с охотником, морж заплыл вперед и перевернулся животом вверх. Он ожидал, когда лодка подойдет к нему. Тыко Вылко не спеша греб и высматривал стаи чистиков. Притаившегося в воде коварного зверя он не видел, да и не ожидал такой встречи. Вдруг одно его весло ударилось о что то твердое. И только тут охотник заметил два моржовых клыка, торчащих из воды. Не растерявшись, Вылко моментально развернул лодку, чтобы плыть к припаю, спасаться от страшного хищника. Но ускользнуть на весельной лодке от моржа очень сложно, почти невозможно. Однако Вылко был не таким человеком, чтобы сдаваться без борьбы. Действовать нужно было быстро и решительно, а зарядить винтовку пулей у него не хватило бы времени. Все решалось долями секунды. Морж также быстро перевернулся. Началась бешеная гонка. Зверь несколько раз уже почти настигал лодку и поднимал свои мощные клыки, пытаясь ухватиться ими за корму. Но каждый раз сильным рывком весел Вылке удавалось выскальзывать из-под удара. А такой удар означал бы неминуемую гибель. Легкая стрельная лодка сразу же ушла бы под воду. Настигающий зверь не давал Вылке ни секунды передышки. Охотник выбивался из сил, но припай уже был близко. Однако это еще не спасение. Чтобы выскочить из лодки, требовалось время. И Вылко принял отчаянное решение. Перед самым припаем он схватил двустволку и выстрелил зверю в голову. Морж нырнул в глубину, и в этот же момент охотник выскочил на припай и вытащил лодку. Потом он бросился к упряжке, с разбегу прыгнул на нарты и понесся к берегу. Конечно, дробью, которой была заряжена двустволка, Тыко Вылко моржа убить не мог. Он лишь на секунды оглушил зверя и этим выиграл время, чтобы выскочить на лед. С берега Вылко долго наблюдал за морем, где остался разъяренный зверь. Но моржа не было видно. Убедившись, что опасность миновала, Вылко выехал на нартах к лодке, где оставались его ружья и добыча - чистики. Лодка была в полной сохранности, но в кромке льда охотник обнаружил две больших пробоины - следы бивней морского зверя-великана. - Это был мне урок, - закончил свой рассказ Тыко Вылко. - Когда выезжаешь на охоту в открытое море за чистиками, не забывай на случай зарядить винтовку, да и пулей бронебойной.

Евгений Степанович КОКОВИН

СЕВЕРНАЯ ЗВЕЗДОЧКА ГАЙДАРА1

После продолжительного ярого шторма к пустынным берегам Беломорья подступило утреннее бледно-розовое затишье. Стылые воды Сухого моря ртутно покоились под низким безлучевым солнцем и казались тяжелыми и непроницаемыми. Прихваченный ноябрьским заморозком, мелковолнистый береговой песок походил на рифленое железо. Дальше он тянулся от берега к сопкам уже гладкий, словно отутюженный. За Сухим морем, как огромная камбала, распластался низкий и сумрачный остров Мудьюг. Еще в Архангельске Гайдар многое слышал о нем. В 1918 году интервенты устроили на острове каторжную тюрьму. За колючей проволокой, в дощатых, продуваемых всеми ветрами бараках и в полузатопленных водой землянках томились узники - большевики и заподозренные в сочувствии Советской власти северяне. Истощенных голодом, болезнями и пытками людей заставляли без всякой надобности перетаскивать с места на место камни и песок. В стены и в потолок тесной бревенчатой избы для допросов были вбиты крюки и скобы. Крошечный и всегда мирный кусочек земли в Белом море получил тогда новое название "Остров смерти". Смерть от голода и от тифа, смерть в ледяном карцере-подземелье, смерть в избе пыток, смерть от винтовочных залпов на расстрелах и от пистолетного выстрела "при попытке к бегству". Все это было десять лет назад. Сейчас Гайдар - корреспондент северной краевой газеты - приехал на Беломорье по заданию редакции. Он легко шагал по примерзшему песку и вглядывался через пролив в очертания недалекого острова. Его сопровождал местный житель Егорша. Егорше было четырнадцать, а в Поморье это уже возраст рыбацкий. На промысловых ботах и на рыбацких тонях можно встретить и десятилетних ребятишек-зуйков, но они к рыболовным сетям касательства пока еще не имеют. Они варят кашу, моют посуду да драят палубу. Зуйком, когда ему было девять лет, пришел на промысел и Егорша. Зуек - птица, большеголовая и тонконогая. А в Поморье зуйками с давних пор стали звать мальчишек, выходящих на промысловых ботах в море. Зуек работает, но заработка ему не положено. Только - харч. - Ты знаешь, что было на этом острове? - спросил Гайдар у своего спутника. - Как не знать, - деловито, по-мужски ответил Егорша. - Каторга была. У меня там дядя сгинул... - Большевик был? - Не-е. Он карбаса на Мудьюге оставил, а на тех карбасах люди на наш берег с острова бежали. Вот его беляки и забрали по доносу. Кто говорит расстреляли, а кто - будто на Иоканьгу, на другую каторгу отправили. Только домой он не вернулся. - Кто же донес? - спросил Гайдар. - Потом узнали? - Ничего не узнали. Поговаривали, что Шунин, а кто говорил, что сын Гроздникова. - Кулаки? - Ясно дело, не из наших, - подтвердил Егорша. - Сын Гроздникова белогвардеец был, в отпуск тогда к отцу приезжал. Егорша помолчал, потом сказал: - У нас и сейчас дела неладные. И все они... - А что? - спросил Гайдар. - Третьего дня Анку Титову чуть не убили. Секретарь она в сельсовете и комсомолка. - И опять не узнали? - Ни-и. Милиционер приезжал, а только ни в чем не разобрался. "Не разобрался, - сердито подумал Гайдар. - Значит, в этом должна разобраться газета!" Егорша остановился, оглянулся: - И чего это мать копается?! Вечно вот так, - ворчливо сказал он. - Давно бы к тоне подъехали. Хоть карбас-то не обмелел. - Хороший карбас? - спросил Гайдар. - Какое там! - махнул рукой Егорша. - Разве он хороший даст. На хороших он сам промышляет. - Кто сам? - Да Шунин. Карбас-то у нас не свой, его. Ему мать сети вяжет, а он нам за это карбас дал. Эх, свою бы нам посудину! В голосе парнишки Аркадий почувствовал неизбывную горечь и светлую мечту о карбасе - о своей посудине. - У него карбасов много, - чуть подумав, сказал Егорша. - Вот он и сдает внаем за сети, за рыбу, а сетей у него тоже хватает, их тоже сдает мужикам за рыбу. Завидущий. - Так у вас же колхоз есть. - Есть. Да в колхоз кто идет, кто нейдет. А бывает, идут, потом обратно вертаются. - А кто в колхозе заправляет? - Василий Федоров, хороший такой, нашенский. Он из Красной Армии вернулся. Подошла мать Егорши - высокая, худощавая поморка в летах. Приветливо поздоровалась, не опросив Гайдара, кто он и откуда. - Поехали? - Давно пора. Молча втроем подошли к карбасу. - И ты с нами? - спросила поморка, впрочем, без особого удивления. - Хочу посмотреть, - сказал Гайдар. - Ну-ну, - согласно кивнула женщина. "На этого Шунина нужно посмотреть, - подумал Аркадий Петрович - По всему видно, паук не из мелких. А с Василием Федоровым поговорить. Если Егорша говорит "нашенский", значит, ему-то и нужно помочь. В Красной Армии служил..." Сразу же возник образ: красноармейский шлем, шинель, звездочка... Как все это было близко и дорого Аркадию Петровичу! - Ну, с богом! - сказала женщина, берясь за весла. Стоя в карбасе, Гайдар взглянул на розовеющее поздним восходом небо. На востоке он вдруг заметил маленькую, чуть мерцающую одинокую звездочку. "Не первой величины, но моя, солдатская! А может быть, и писательская!" подумал Гайдар. Занятые работой на веслах, Егорша и его мать не обращали внимания на корреспондента. А у Гайдара уже рождался замысел очерка. ...Оказалось, здесь люди заняты не только промыслом рыбы. Они еще заготовляли лес. Федоров, организатор колхоза, о котором говорил Егорша, уехал на лесозаготовки. Неделю назад там злая рука подкулачника перерезала гужи у конного обоза. Сегодня утром, когда Гайдар с Егоршей выезжали на тоню, тот же нож уже подобрался к лошадиным шеям. Не застав дома Федорова, Аркадий Петрович решил навестить Шунина, того, что за сети и рыбу сдавал внаем-аренду свои карбаса. Дом у Шурина был добротный, пятиоконный, под железной крышей. А хозяин выглядел тихим и смиренным мужичком с маленькой, аккуратно подстриженной бородкой. Внешность Шунина удивила Гайдара. Ни о карбасах, ни о перерезанных гужах Гайдар даже не заикнулся. А о колхозе все-таки спросил: как, мол, народ относится?.. - А что колхоз... Мое тут дело сторона, - отвечал Шунин с едва заметной усмешкой. - Ну и пускай колхоз. Я колхоза не трогаю. Человек не рыба: не треска, не селедка, чтобы ему косяком ходить. Работать надо, а не в стада сбиваться... "Страшный человек, страшный своей видимой смиренностью. Вредный, и особенно - для колхоза", - подумал Гайдар, но пока промолчал. С Василием Федоровым он встретился на другой день перед колхозным собранием. Бывшие воины Красной Армии, они долго толковали - у них легко нашелся общий язык. ...В Архангельск Аркадий Петрович уезжал на дровнях, на низкорослой, но бойкой лошадке-мезенке. Наступали сумерки. Небо пустовало. Не было ни единой звездочки. Зато тетрадь Гайдара была заполнена суровыми фактами, жесткими цифрами, фамилиями. И в той же тетради уже был начат очерк о рыбаках. Гайдар, командир полка, журналист и писатель, готовился дать бой кулачью за рыбацкую бедноту, за колхоз. На странице у заголовка очерка горела пятилучевая звездочка. Северная звездочка Гайдара, которая скоро, очень скоро достигнет первой величины.