Поиск-88: Приключения. Фантастика

«ПОИСК-88» — восьмой выпуск ежегодного сборника приключенческих и фантастических произведений писателей Урала.

Раздел «Приключения» открывает повесть Евгения Пинаева «Арлекин», возвращающая нас к событиям второй мировой войны. Боевые действия в Северной Атлантике, драматические события, в которые попадает советский моряк — герой повести, — проявляют лучшие черты его незаурядной натуры. Камчатские геологи из повести Павла Панова «Западный ветер» оказываются втянутыми в приключения уже самим характером своей работы. Не счастливые случайности, а чувство братства и высокий профессионализм помогают им выстоять в испытаниях.

Рекомендуем почитать

Из альманаха «Поиск»- 83: Приключения. Фантастика.

Сборник новых приключенческих и фантастических повестей и рассказов уральских литераторов.

Сборник новых приключенческих и фантастических произведений уральских литераторов.

«…Толпа затихла, точно околдованная угрюмыми звуками дикарских слов. Искры от разгоревшихся вовсю факелов рвались в темноту, тяжелый бок жертвенника фантастически багровел, отражая мотающееся на ветру пламя.

— Восславим Сатану! Восславим! — пронзительно и властно крикнул человек в белом. — Утолим его жажду!

— Крови! — трескуче ахнуло по всей поляне. — Крови!..»

Что это, сцена из глубины веков? Увы, нет… Действие открывающей «Поиск-92» повести А. Крашенинникова «Обряд», откуда взят этот отрывок, развертывается по сути в наши дни, а точнее — в самом недалеком завтра. И, как говорится, дай Бог, чтобы рисуемые писателем картины одичания и зловещего беспредела (по жанру «Обряд» — и детектив, и повесть-предупреждение) не стали реальностью. Ведь многие тревожные симптомы видны уже сегодня…

Зато фантастический роман С. Слепынина «Сфера Разума» (в сборнике публикуются фрагменты из него) переносит нас в светлый мир далекого грядущего, где люди научились жить в удивительной гармонии с природой.

Динамичны и остросюжетны повести О. Объедкова «Отрицание отрицания» и «Ноктюрн» А. Константинова (литературный дебют молодого екатеринбургского инженера) — это своего рода фантастико-политические детективы, а вторая вещь и с «философской подкладкой». Подлинные водопады приключений — и на Земле, и в космосе — ждут читателя в повести Н. и С. Ореховых «Серый».

Как всегда, разнообразны по жанру вошедшие в новый «Поиск» рассказы. Здесь и едко сатирический «Ньесский проект» А. Виткина, и сумрачно трагедийная «Центурия» А. Щупова, чьи персонажи становятся жертвами «переброса во времени», и настораживающая своей словно бы шутливой, но грозной символикой миниатюра С. Другаля «Предчувствие гражданской войны», и новеллы притчевого плана «Спасение жука» и «Последняя пуля» Г. Дробиза. Повезло на этот раз и фантастическим юморескам. Их в сборнике целых шесть.

О трудной судьбе Ивана Ряпасова — одного из первых уральских фантастов — рассказывает статья И. Халымбаджн «…Метил в русские Жюль Верны». А заключает сборник биобиблиографический обзор «Довоенная советская фантастика» (составители В. Бугров и И. Халымбаджа). Это завершение работы, начало которой читатель найдет в «Поиске-86» и «Поиске-89».

Нынешний «Поиск» — двенадцатый по счету.

Из альманаха «Поиск»- 83: Приключения. Фантастика.

Сборник новых приключенческих и фантастических произведений уральских литераторов.

Сборник новых приключенческих и фантастических произведений уральских литераторов.

Сборник новых приключенческих и фантастических произведений пермских литераторов.

Другие книги автора Евгений Иванович Пинаев

Пинаев Евгений

Арлекин

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Аннотация издательства: Новую книгу свердловского литератора и художника, в прошлом - моряка, Евгения Пинаева составили три повести. Одна из них - "Арлекин" - о событиях Великой Отечественной войны. Действие других происходит в наши дни. Благородство, мужество, умение противостоять обстоятельствам и, конечно, любовь к морю объединяют героев этой книги.

Рисунки П. Крапивина

Вовка Струков сдал экзамены за второй курс мореходки и перевелся на заочное, В заявлении написал, что — «по семейным обстоятельствам», хотя обстоятельство имелось только одно, да и то — не семейное, а сугубо практическое: Струков полагал, что «всю науку» можно осилить самостоятельно. Тем более, основы заложены. Практических знаний, опыта — вот чего он хотел. Наплавать штурманский ценз и, не рассусоливая, получить рабочий диплом. Получив, не путаться на мостике в соплях и детских штанишках на помочах, а сразу показать себя опытным рыбаком-промысловиком, занять достойное место… где? в чем? Тут начиналась путаница, но Вовка и не пытался навести порядок в путаных мыслях. Достойное место — это достойное место. В наших рядах. В рядах промысловиков-моряков. Какого черта?! Разве не ясно? Ловить ТАК рыбеху, чтобы говорили о Струкове. Чтобы отметили и выделили, а выделив и отметив, дали, конечно, со временем, пароход, на котором он, Вовка Стру… тпр-ррр-ру-у! — он, Владимир Васильевич Струков, будет капитан-директором и займет достойное место… Где? А… а займет, и всё. Где надо, там и займет. Нашьет на тужурку новенькие позументы, подвести на грудь серебряный секстант, поправит галстук и мичманец с тусклым, видавшим виды «крабом» и отправится на «орбиту» между Парком культуры и кинотеатром «Заря», где можно и себя показать, и приволокнуться, и кореша встретить, и… Да много чего можно встретить на «орбите» и, естественно, кого

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Сергей Смирнов

ДЕНЬ

СЛЕПОГО ВОЖАКА

Свиязи - птице, дважды в год преодолевающей без отдыха путь между Индией и полярной Сибирью.

Завтра - последний день месяца Верности, День Слепого Вожака. На рассвете, когда солнечный луч коснется вершины Большой Ели, самая старая птица, Мать Стаи, развернет крылья и, потянувшись клювом к небу, возьмет высокий и горький напев великой Песни Поминовения. И тогда вся Стая, заплескав у земли крыльями, поднимется ввысь и, дружно откликаясь на зов птицы, оставшейся на земле, замкнет в небесах один круг - круг памяти о тех, кто не вернулся на родные гнездовья, кого сломили в Пути болезни и ветры. И, опускаясь вниз, навстречу Матери Стаи, все мы на одном ударе крыльев запоем Песнь о Героях, спасавших Стаю и Долг ценой своей жизни. А к полудню к нашим гнездовьям прилетят старики из Стай, вернувшихся раньше нас. Они споют молодым о своих Героях. Они расскажут о Ледяном Пере, который вел свою Стаю в великий небесный холод. Выстроив птиц узким клином, он защитил их крыльями и, промерзая каждым перышком, дотянул Стаю до родного озера. Он первым ударил воду крыльями - и в тот же миг рассыпался весь на тысячу сверкающих льдинок. Они расскажут о Победителе, который вывел Стаю из урагана на сломанных крыльях, и о других прекрасных и отважных птицах, забывавших в день испытания о боли и смерти. Я вновь спою молодым о Слепом Вожаке. Он передал мне перед смертью зов Вожака Стаи, и с того дня я сам - Вожак и хранитель песни о его славе. Мое имя - Кольцо. В молодости я попал к вам, людям, и вы оставили на мне свою отметину, по которой меня когда-то начали окликать в Стае. Теперь нас немало таких на свете. Колец. Но вы, люди, даже если всех нас пометите железными кольцами, никогда не раскроете великой тайны полета. Как ни вглядывайтесь в небеса нам вослед - вам не разгадать ни единого знака, что вычертит в вышине Стая: осенью - исполняя Долг, а весной Верность. Вы, люди, - полуслепые, вы видите лишь половину света. И дана вам природой лишь половина жизни, в другой же половине, над землей, - и не в утробах железных рыб, а на собственных крыльях - вам отказано. Когда, замерев на земле и подняв головы, глядите вы нам вослед, что видите вы в нашем полете? Ничего, кроме взмаха крыльев. Но нет, не одни холода поднимают нас в небо и гонят далеко к теплу и не одно весеннее солнце и новая пища возвращают нас на старые гнездовья. Нет, и солнце, и земля готовят тепло и новую пищу только к нашему прилету: вот в чем правда. И не звезды, не метки внизу, на земле, указывают нам верный путь. Ведет нас свет Белых Ключей, вам, людям, недоступный. Он, свет Белых Ключей, заставляет наши сердца биться в один удар и подниматься на крыло силой единого строя. Вам, людям, чуждо это осеннее томление и счастье великого Пути. Когда наступает месяц Долга, у разных птиц он - свой, мы начинаем томиться внутренним огнем, и радостная тоска собирает нас в один, бьющийся неодолимой силой, готовый взвиться до самого солнца вихрь. Мы ждем тайного дня. Он придет - и с первым лучом солнца от земли, от каждого гнезда потянутся ввысь струи света, свиваясь на верхних ветрах в Белый Ключ, в тропу, уводящую нас от дома к месту зимовья. Сама земля призывает нас подняться в небеса. Два месяца в году весь небосвод мерцает и переливается радужным сплетением Белых Ключей, указующих Стаям исполнение Долга и Верности. Два месяца в году биение наших сердец и крыльев так же необходимы земле, как биение наших сердец нашей собственной жизни. Мы, птицы, - малые капли великого океана бытия, но в наших перелетах кроется тайная животворная сила земли. Без перелетов замолкнут на ней живые голоса и не станут прорастать семена. И вот, чтобы не перестала земля родить живое, чтобы красота не перестала быть красотой и, быть может, само Солнце не перестало светить, в День Перелета должны мы подняться на крыло и, следуя по Белому Ключу, любой ценой достичь другого конца светлой тропы. ...В дальнем краю, за страной Крылатых Гор, в долине есть озеро. На его берега привел нас в ту осень Белый Ключ. Мы провели положенный срок на южной воде, слишком пахучей и слишком сладкой, чтобы ею можно было радостно утолить жажду, особенно после долгой дороги. Мы дождались месяца Верности и стали собираться в обратный путь... Уже захватывал сердце огненный трепет, уже вздрагивали по ночам крылья, наливаясь перелетной силой. Но дни проходили за днями, а Белый Ключ все не появлялся. И вот однажды утром у нас на глазах с соседних озер поднялись две Стаи. Первую мы невольно проводили глазами, даже не ответив на клич прощания, и, лишь когда скрылась она из виду, тогда вдруг охватило нас смятение: нет, не готовились еще соседи к перелету, делая пробные круги, но уже уходили в Путь по своему Белому Ключу. В страхе замерли мы, пристально, до боли вглядываясь в небо: мы не видели Белого Ключа, что увел Стаю Весельчака, так звали Вожака соседей. Часом позже поднялась на крыло другая Стая... И вновь Белый Ключ остался незрим для наших глаз. Наш Вожак - в ту пору им был Остроклюв - крикнул, когда Стая пролетала над озером: - Где ваш Белый Ключ? Мы не видим его! Вожак улетавших, казалось, не понял Остроклюва, он был удивлен другим событием, и сам ответил вопросом: - Почему медлите? Ваш Белый Ключ поднялся первым среди озер! Известие так поразило нас, что даже лишило сил поддаться панике. Мы сбились в растерянную толпу у берега и лишь испуганно озирались по сторонам, с трудом осознавая, что ужаснее беды, случившейся с нами, не найдешь ни в небесах, ни на земле. Мы ослепли! Мы не видим Белые Ключи! Но страх потерять дорогу домой - не самый великий страх: мы добрались бы, пристроившись к собратьям. Мы испугались больше смерти иного: наш Белый Ключ останется пустым, он не будет согрет нашим дыханием... И померкнет свет дня... и реки остановятся, и не распустятся цветы на земле... если не будет исполнена Верность Стаи - перелет по небесной тропе. Случается, гибнут Стаи в ураганах, холодах и над вашими ружьями - и не меркнет свет: земля крепка всеми летящими над ней птицами. И даже гибнущие Стаи на одну лишь крупицу, но все же исполняют Долг или сохраняют Верность, ибо одного лишь вдохновения взлета на Белый Ключ уже достаточно, чтобы потекла по нему через небеса живительная сила светоносной крови. Но Стая, что не поднялась на Белый Ключ, подобна Изгоям, ослепленным силой больших городов и забывшим о перелетах: она несет земле боль, губит леса и воду, хотя и не вашей силой холодного разума, но черной силой ослепленного сердца. Нашей Стае не было больше места на земле. Кто предал ее страшному проклятию? - Вода, - сказал Остроклюв. - Мы были ротозеями. Вода стала другой, и мы не ушли в тот же день. Нас погубила беспечность. Это была правда. В месяц Долга Белый Ключ привел нас на чистую воду. Но вскоре вы, люди, построили на дальнем берегу новое мертвое гнездовье, пустившее в небо темные дымы, а в воды озера - тихую отраву. Она ослепила нас. Страх и отчаяние охватили Стаю. Но в тот миг, когда мы уже потеряли всякую надежду, послышался голос Слепого. Среди нас он был самым молчаливым. От рождения он не видел света и поднимался в небо в середине Стаи. Однако мы оставляли ему лучшую пищу, и сам Вожак чтил его: он во сто крат лучше остальных чуял опасность, особенно вас, людей: по слуху - шепот и дыхание, а по запаху - ваш пот, табачный дым и масляный дух ружей. Слепой говорил тихо, и не было в его голосе уверенности. Он боялся, что ему не поверят... Он поведал нам, что всю жизнь узнавал Белые Ключи по запаху, подобному тонкому аромату молодой сосновой смолы, и всю жизнь это скрывал, заметив, что остальным, зрячим, это чувство неведомо. Остроклюв первым прозрел наше спасение и радостно взмахнул крыльями: - Отдаю тебе зов Вожака! - воскликнул он. - Слепой! Поднимай Стаю немедля, пока Белый Ключ не закрылся. У нас не осталось времени раздумывать и тратить силы на пробные круги. Слепой, нежданно став Вожаком, несколько мгновений растерянно шевелил крыльями и кружился по воде. Но Остроклюв подбодрил его: - Смелее, Слепой Вожак! Веди Стаю по запаху. В небе о дерево не ударишься. Собравшись с духом, новый Вожак тронулся вперед по прямой, забил крыльями, вода отпустила его, последние брызги, мерцая, разлетелись в стороны... И он устремился ввысь. За ним, спешно выстроившись в крыло, взмыла в воздух вся Стая. Странный это был перелет. Мы не видели перед собой протянувшейся вдаль светлой тропы, и казалось нам порой, что новый Вожак и есть среди нас единственный зрячий, а мы, остальные, с покрытыми мраком глазами летим за ним следом в неведомую бездну. Крылья Слепого Вожака бились с ровным и спокойным свистом. Мы с тревогой вслушивались едва ли не в каждый их взмах: что, если Слепой устанет лететь Ведущим... Сбейся он хоть на миг с Белого Ключа - и мы пропали. Остроклюв, летевший по правое крыло от Вожака, порой окликал его, подбадривая. И мы слышали от него в ответ неизменное: - Свет на крыле! - И голос его не терял силы и бодрости. Какой свет видел он, слепой? Миновал день, а следом - ночь. Навстречу потянул хлесткий, порывистый ветер, и тогда Остроклюв и Прыгун вытянулись впереди Слепого на два взмаха и прикрыли его. Белый Ключ тек точно на север, не опускаясь и не дыбясь волнами, и двое Ведущих, следя за Вожаком, почти на сбивались с его лета. Ни о какой передышке нам нельзя было и подумать... Внизу проплыла страна Крылатых Гор, мерцая голубыми и прозрачными, как лед, вершинами. По ночам мерцали во тьме над нами снега далеких небесных вершин, и, осыпаясь с них, крохотные льдинки, никогда не долетавшие до земли, касались наших крыльев и тихо звенели, ломаясь и сверкая радужными искрами. Потом на востоке, по правое крыло, растекались кольцами по краю земли огненные родники, поднималось Солнце, следуя по своему Белому Ключу, и, перелетев через вершину Горы Мира, опускалось вниз, блистая ослепительно золотыми перьями. Так миновали еще одна ночь и еще один день. На исходе третьего заката мы услышали впереди гул: крохотная вдали, как черная дробинка, навстречу Стае неслась железная рыба. В небесах в пору перелетов нет опасности страшнее ваших железных рыб. Они губят Стаи и силой своего утробного огня разрывают течение Белых Ключей, и потому, летя над землей, железные рыбы ранят саму землю, отравляют ее кровь губительнее, чем мертвые гнездовья. С ревом четырех огромных глоток на крыльях железная рыба стремительно приближалась. Настал роковой миг, когда мы поняли, что она не минует стороной: ее крыло перекрывало наш Путь. Уступить ей дорогу означало потерять Белый Ключ! Крылья еще сами собой несли нас вслед за Слепым, но страх уже гнал наши души прочь, и казалось, что они, словно птицы, поднятые с гнезд внезапным выстрелом, суматошно и бесцельно хлопают крыльями где-то далеко в стороне. - Слепой! - крикнул Остроклюв. - Она летит прямо на нас! Сворачивай влево! Делать нечего, будем добираться на ощупь... Иначе - гибель. - Свет на моих крыльях! - вновь ответил Слепой своим загадочным заклинанием, и в голосе его не послышалось ни единой ноты страха. - Я отдаю зов тому, кто увидит его. Свет поведет вас по Белому Ключу. Улетайте в сторону и следите за мной... Остроклюв, уводи Стаю! Твердый голос Слепого вдруг успокоил наши сердца. Остроклюв повел нас в сторону и вверх, и спустя несколько мгновений мы увидели этот неравный поединок. Мы видели в бескрайнем небе над бескрайней землей маленькую слепую птицу, не уступившую ни взмаха на своей дороге огромной, как скала, ревущей огненными пастями железной рыбе. Уже не страх, а горечь перехватывала дыхание. Мы видели, как одна из огненных пастей поглотила Слепого, и позади нее вылетел стремительный фонтан пылающих перьев. Мерцая и вспыхивая, они летели вперед по Белому Ключу. Они должны были гаснуть, но казалось, не гасли... И чудилось: эти легкие искорки вытягиваются вдаль светлыми струями и далеко, у горизонта, свиваются с тающим сиянием северного края заката. - Я вижу! - вскрикнул я невольно, не сдержавшись. - Я вижу Белый Ключ! Я сам испугался своих слов... - Ты - Вожак! - услышал я крик Остроклюва. - Веди Стаю! И так повел я птиц по следу тех призрачных огней, страшась, что мерещатся мне они от отчаяния. Но пылающие перья Слепого, чудясь ли, вправду ли не погаснув, привели Стаю на родные гнездовья. Родная вода очистила наши глаза: спустя лето, в новый месяц Долга, мы, ликуя, увидели Белый Ключ Стаи, но отныне мне, Вожаку, и всем моим птицам Белый Ключ видится тропой, выстланной из пылающих перьев Слепого. Завтра - последний день месяца Верности, День Слепого Вожака. Этот день придет в миг, когда первый луч Солнца, подобный огненному перу, пронзит небо от края и до края. Завтра Солнце озарит землю в честь Слепого Вожака, никогда не видевшего его золотого света.

Александр СМОЛЯН

Закат Мигуэля Родригеса

Крохотная заметка на последней полосе вечерней газеты. Заголовок: "Кончина Мигуэля Родригеса". Три строки петита: "В городе Сан-Хозе на 97-м году жизни скончался известный ученый, лауреат Нобелевской премии Мигуэль Родригес".

Умер человек, имя которого будет стоять в истории науки рядом с именами Аристотеля, Ньютона и Менделеева, Эвклида и Коперника, Лобачевского и Эйнштейна.

Как быстро летит время! И какая это поистине бессердечная, всепоглощающая хищная птица! Для широких читательских слоев Родригес еще при жизни ушел куда-то в далекое прошлое. А ведь только двадцать пять-тридцать лет назад, в конце двадцатого века, это был ученый, славе которого могли позавидовать не только знаменитейшие поэты и политические лидеры, но, пожалуй, даже самые популярные из киноактеров и футболистов.

Даниэль Смушкович

ЗАЗЕРКАЛЬНОЕ УТРО

За стеклом лежал человек, совершенно голый и очень страшный. Под кожей его, бледной с ярко-розовыми прожилками, как редкостный мрамор из кятранских каменоломен, непрерывно пульсировали, передергивались мышцы, каждое волоконце - в своем ритме, все тело била крупная, почти музыкальная дрожь. Только лицо не участвовало в этой пляске, потому что мускулы его намертво свела безмятежно счастливая улыбка, которая не мсчезнет и в смерти.

Владимир О. Соболевский

ИХ КТО-ТО ДЕРГАЕТ ЗА ВЕРЕВОЧКИ

Романюку снилось, что его будит сам командир части - подполковник Горобец, а он ему отвечает что-то типа "Ну еще одну минутку, мамочка, пожалуйста!" Потом он понял, что его будят действительно. Но всего лишь сержант Чумак.

Романюк резко поднялся и сел на кровати.

- Сколько уже?

- Без десяти два, - сказал Чумак, - Быстрей давай одевайся. Кардан уже встал.

Юрий Соколов

Строка из стихотворения

Звук выстрела разорвал тишину, откликнулся негромким эхом в застывшей березовой роще.

На мгновение Пушкин замер, остановился и, словно продолжая движение вперед, упал лицом в снег.

Задыхаясь, Данзас бросился к нему. Проваливаясь в хрупкий, затвердевший от мороза наст, он двигался медленно, мучительно медленно, и было это точно в кошмарном сне, когда хочется бежать, но нет сил и ноги опутаны невидимой, но крепкой паутиной. Щурясь от низкого солнца, он смотрел вперед странным, суженным зрением. Видимый мир сжался, превратился в одну простую и страшную картину: искрящаяся пелена с голубыми тенями, и на ней резкое черное пятно - тело поэта.

НАТАЛЬЯ СОКОЛОВА

Дезидерата

СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В СЕМИ ВИЗИТАХ

ДАМА В КРАСНОМ ПЛАЩЕ

(Визит первый)

- Он тут у вас... Вы прячете его, я знаю!

Это сказала красивая стройная женщина, которую Писатель никогда до этого не видел. Она внезапно появилась в комнате, резко подошла к его письменному столу.

Дождевые капли сползали вдоль ее ярко-красного непромокаемого плаща, сапоги оставляли отчетливые следы на полу.

Роман Солнцев

УЛЫБКА ЗА СТЕКЛОМ

Самохин бежал зимним ветреным днем по улице, напряженно и мелко переставляя ноги, как бы семеня, чтобы не оскользнуться широко и не упасть - гололед сковал тротуары. Возле новых, богатых магазинов ледовая корка была снята осторожными ударами лома и жестяных скребков, но идти от этого не становилось менее опасным - брусчатка, составленная из тесно уложенных, затейливой формы плиточек, была скользкой, как стекло. "Научились укладывать, - тоскливо ворчал про себя Самохин. - Раньше не то что плитняк - кирпич к кирпичу не могли положить, плюхали кое-как в раствор... Капитализм, черт бы его побрал!" Особенно раздражали и даже вызывали ненависть у него, хотя Самохин и не был вовсе уж бедным человеком, все эти празднично украшенные входы, иностранные слова над ними, сметанно-белые двери с якобы золотыми дверными ручками, музыка, играющая там, в глубине, и главное - за сверкающим стеклом ни человека, кроме двух-трех продавцов. "Но если никто сюда не идет за покупками, для чего же они пооткрывали свои "бутики" и "пассажи"? Или просто-напросто здесь их "представительства", "крыши"? Ночью грабят, убивают, а днем приходят сюда, чтобы постоять за прилавком со своими специально отобранными в нищей Росси юными красавицами, кивая знакомым милиционерам и себе подобным, гладким и жирным, с губками гузкой, перезрелым мальчикам с толстой цепью на шее?.."

Константин Соловьев

Эту тему я уже отчасти затрагивал и в "Кругах", но... вот, написалось :)

Hадеюсь на отзывы - критику, советы, впечатления и просто отлов багов.

Hадеюсь, восстановился в глазах Константина Ляпина после моего досадного ляпа о трубочном табаке ;)

МЕЦЕHАТЫ

Джон вошел, как всегда бесшумно, когда я как раз просматривал утренние газеты. Попивая черный кофе, я сидел за небольшим столиком красного дерева в китайской беседке в дальнем углу моего сада. Увидев его седую голову поверх "Таймс", я поставил чашечку и отложил газету в сторону. Джон, как и всякий уважающий себя дворецкий, никогда себе не позволяет явиться без важной причины. Так уж он воспитан.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Перед интервью она всегда испытывала не присущую профессиональному журналисту застенчивость вместе с чувством собственного несоответствия — ей не хватало, что греха таить, нахальной повадки всякого репортера-мужчины. Этого, впрочем, нельзя было сказать о мужском цинизме — она могла быть такой же циничной, как любой мужчина, и к тому же вполне разумной.

Сейчас она оказалась во внутреннем дворе белой пригородной виллы в окружении людей с изрядной примесью индейской крови. У всех на поясе были пистолеты, а у одного в руке рация, которую он изо всех сил прижимал к уху, словно жрец, напряженно ожидающий, что его индейский бог вот-вот что-то изречет. Эти люди кажутся мне такими же странными, подумала она, какими они казались Колумбу лет пятьсот назад. Камуфляжная форма напоминала татуировку на обнаженном теле. Она сказала: «Я не говорю по-испански», как, должно быть, Колумб произнес в свое время: «Я не говорю по-индейски». Потом она попробовала обратиться к ним по-французски — тоже безрезультатно, потом по-английски, который был родным языком ее матери, и опять без толку.

Эту историю рассказал мне мой отец, а он слышал ее от своего отца, который доводился братом одному из непосредственных ее участников, иначе вряд ли я поверил бы всему этому. Но мой отец был человек безупречной нравственности, и есть все основания полагать, что эта высокая добродетель стала нашей фамильной чертой.

Как говорится в старых русских романах, описываемые события происходили в 189... году в небольшом провинциальном городке Б. Мой отец был выходцем из Германии; поселившись в Англии, он стал первым из всей семьи, кто выбрался дальше чем за несколько километров от родного округа, кантона, провинции — словом, бог знает, как они там называются. Он был протестантом, искренним в своей вере, а кто же способен быть бóльшим ревнителем веры без всяких колебаний и сомнений, чем ревностный протестант? Он не позволял матери читать нам истории о волшебниках и ходил пешком за три мили в соседний приход, только бы не ходить в ближайшую церковь со скамьями для молящихся[1]

Каким же удивительно спокойным и надежным казался Картеру оформленный по всем правилам брак, когда он, наконец, в сорок два года женился. Во время венчания ощущение счастья не оставляло его ни на секунду, пока он не увидел, как Джозефина смахнула слезу, когда он вел Джулию к алтарю. Сам факт ее присутствия в церкви говорил о тех искренних отношениях, которые сложились у них с Джулией: у него не было от нее никаких секретов — они часто говорили о десяти мучительных годах, которые он прожил с Джозефиной, о ее нелепой ревности, о запланированных истериках.

Восемь японцев обедали в ресторане «Бентли». Заказав всевозможные рыбные блюда, они изредка обращались друг к другу на своем непостижимом языке, каждый раз с небольшим поклоном и учтивой улыбкой. Все, кроме одного, были в очках. Сидевшая за соседним столиком хорошенькая девушка время от времени окидывала их рассеянным взглядом. Очевидно, она была так занята своими мыслями, что не могла обращать внимания ни на кого, кроме своего собеседника.

У девушки были мягкие светлые волосы и хорошенькое, как на старинных гравюрах, личико, чуть в стиле времен регентства. Но ее манера вести разговор была несколько резковатой. Наверное, она усвоила ее в Роденском[1]