Подвал

Владимир Козлов

Подвал (пьеса)

Небольшое помещение в подвале многоэтажного дома. Стены заклеены журнальными постерами с изображениями спортсменов, певцов и полуобнаженных девушек. В углу - штанга, гантели и гири. У стены - старый продавленный диван, возле него - импровизированный столик, составленный из нескольких деревянных ящиков от бананов.

Появляются АНДРЕЙ и ЮЛЯ. Андрей - брюнет, высокого роста, полноватый, коротко стриженый, одет в темную незастегнутую куртку поверх недорогого черного костюма и светлой рубашки. Юля - блондинка с длинными распущенными волосами, в длинном черном пальто и сапогах на высоком каблуке.

Другие книги автора Владимир Владимирович Козлов

Я, Вэк, Клок и Бык сидим на скамейке под навесом остановки. Много раз перекрашенная фанерная стенка в нескольких местах проломана – это пацаны показывали каратэ, – и на ней нацарапано «Рабочий – сила» и «Быра урод».

Мы курим и плюем под ноги. Под скамейкой уже целая лужа слюней.

Откуда-то выползает Жора. Это старый дурной алкаш, он шляется по району и собирает бутылки.

– Жора, смотри – бутылка, – кричит ему Вэк. Под нашей скамейкой и правда валяется бутылка из-под пива. Вэк перед этим бросил туда бычок, а потом пустил сопли. Жора наклоняется, и Вэк несильно бьет его по жопе. Мы смеемся.

Первый роман одного из самых интересных писателей последнего призыва. Как и в дебютных «Гопниках», главные герои «Школы» – bad guys российской глубинки, асоциальные подростки, выброшенные на обочину жизни не только местом рождения (провинциальный город Могилев на границе России и Белоруссии), но и жестоким временем развала некогда большой страны, социальной инфрастуктуры, временем, когда государство отказалось от ответственности за своих граждан. Впрочем, роман «Школа» – это не только социальная критика, но и светлая история первой любви, блистательная картина становления брошенного поколения, где за жестокостью стоит юношеский романтизм, а за случающимися в таком возрасте праздниками жизни мерцает бездна метафизического ужаса. В новой книге стиль автора окончательно оформился. Беспристрастные, почти документальные описания, киношные мизансцены и одни из самых правдоподобных диалогов в современной литературе выдают в Козлове настоящего мастера психологической прозы.

«Козлов сочинил „Школу“ – филигранную, безупречную литературу высшей очистки; поверьте, еще неделю назад я и в страшном сне представить не мог, что слова „Козлов“ и „Русский Сэлинджер“ могут находится внутри одного предложения. Закончив „Школу“, понимаешь: единственное, что их может разделять, – знак тире.»

журнал «Афиша»

«Письмо Владимира Козлова достигло в „Школе“ редкостной цельности, чистоты и какой-то абсолютно неподдельной первобытной подлинности.»

газета «Книжное обозрение»

«„Школа“ – апофеоз фирменного стиля. Даже не нокаут – когда тебя переезжает электричка, это уже не нокаут.»

«Независимая газета»

«СССР» – честная книга о жизни советского подростка середины восьмидесятых. Здесь все говорят о «ценностях социализма», школьники на переменах дерутся и говорят про «дрочку», на полках комиссионок стоят недосягаемые магнитофоны «Toshiba», алкоголик-отец заводит любовницу, а активист-комсомолец, погуляв с сестрой, тут же ее бросает.

Это не «чернуха», это – СССР глазами ВЛАДИМИРА КОЗЛОВА, автора «Гопников» и «Школы».

Успех решения профессиональных задач очень часто зависит от качественно проведенных переговоров. Чтобы постичь это искусство, требуется особая подготовка даже в стандартных случаях. В стрессовой же ситуации, когда партнер не хочет идти навстречу, мастерство переговорщика проходит множество испытаний.

Эта книга научит правилам поведения и технологии общения в условиях жестких переговоров, познакомит с психологическими приемами успешного их проведения.

Большое количество практических упражнений, основанных на реальной российской практике, позволит использовать книгу в качестве своеобразного индивидуального тренинга при противодействии: агрессии, психологическому прессингу, ультимативным позициям и другим формам неконструктивного ведения переговоров.

Уникальная авторская манера подачи информации в книге делает процесс усвоения материала легким, быстрым и нескучным.

Книга предназначена всем, кто по роду профессиональной деятельности сталкивается с необходимостью грамотного управления сложными деловыми коммуникациями.

Слово «конфликт» у большинства людей вызывает однозначные, чаще негативные ассоциации. Перед вами своеобразный популярный справочник по прикладной конфликтологии, который раскрывает правила поведения в эмоционально жестких, стрессовых ситуациях. Книга описывает технологии общения с партнерами в условиях активного конфликта и предлагает познакомиться со следующими темами:

– правильная диагностика конфликта;

– типы конфликтных личностей и правила работы с ними;

– приемы преодоления эмоционально негативных состояний;

– правила психологической защищенности в конфликте;

– использование энергии конфликтных ситуаций;

– источники организационных конфликтов и модели их разрешения;

– тактики посредничества в конфликте.

Большое количество прикладных примеров и легкая манера подачи информации в книге делают процесс ее чтения увлекательным.

Книга предназначена всем, кто хотел бы сделать конфликт более управляемым, прогнозируемым и эмоционально не затратным событием в своей жизни.

Трудно встретить человека, который хотя бы иногда не сталкивался с необходимостью убедить своего собеседника: члена семьи, знакомого, коллегу, делового партнера, руководителя. Большинство людей пытаются делать это интуитивно, исходя из собственного жизненного опыта.

В данной книге вам предлагается профессиональный подход к теме убеждающего общения. Эффективность разнообразных психологических техник подтверждается практическими примерами. Системность и доступность изложения материала превращают данную книгу в своеобразный индивидуальный тренинг – практикум по убеждающим коммуникациям. Читатель найдет ответы на многие вопросы межличностного общения:

– как анализировать информацию о партнере?

– как произвести нужное впечатление на собеседника?

– что говорить, чтобы нас услышали?

– какие существуют приемы убеждения?

Книга будет интересна в первую очередь тем, кто по роду своей профессиональной деятельности сталкивается с необходимостью вести большое количество переговоров.

Футбольный фанатизм – это целый мир, достаточно закрытый и, может быть, не слишком понятный обычному человеку. Задача этой книги – рассказать о фанатской субкультуре объективно и непредвзято.

Мы с Андрюхой лежим в траве за машинным двором и смотрим на облака. Кайф. Последний кайф лета перед скучищей учебы и повседневности. Когда Гриша – алкаш, к которому нас определили на машинный двор – зовет нас, притворяемся, что не слышим. Пошел он в жопу вместе со сраным государством, которое загнало нас, студентов, в мудацкий колхоз в какой-то дыре, где делать нечего и в магазине пусто.

Шесть часов. Рабочий день кончился, и мы идем за бухлом к бабке Вере-самогонщице. Покупаем у нее две бутылки, потом буханку хлеба в магазине. Там кроме хлеба есть только мука, соль, спички и крупы. Молоко завозят раз в неделю, а всего остального не бывает вообще, нужно в район ехать. Стакан у нас есть: Андрюха спиздил его в столовой.

Популярные книги в жанре Современная проза

Людмила Богданова

Дело о физруке-привидении

(Отрывки)

27.08.01

- А он будет спать здесь, - Кира ткнула указательным пальцем в отгороженную, наглухо забранную досками часть веранды, в которую чудом запихали кровать, шкаф и огнетушитель. Когда не горела лампочка, в закутке было темно, как в гробу. - Сам опаздывает - сам пусть и мучается.

Ленка согласно кивнула. Они лично устраивались жить напротив, где было много солнца и комаров, еще шкаф, две вполне ничего кровати, стол и три стула. С комарами следовало покончить, на окна натянуть занавески (или простыни - это уж чем разживешься у "постелянши"), постели застелить и все такое прочее, на что у молодых воспитательниц не хватало ни сил, ни времени.

Сергей Болотников

За окном пусто

Снег, снег за окном. Мягкий пушистый и одновремнно колкий, жестокий. Снег метет, снег пдает, он заваливет окна, оседает толстым, мертвым слоем на подоконнике. Плохо видно, но вся улица тоже в снегу, и снег же танцует а слабом умирающем свете уличных фонарей. Свет колеблется играет, но уже не в силах охватить улицу, он уже не может отхватить свой кусок мостовой у тьмы. Он слаб, потому что на него нашлась большая управа чем ночь. а улицу приходит расвет. Слабый, зимний, красноватый, но он прогоняет тьму и ослабляет фонари. Фонари это знают. Они не сопротивляются и скоро погаснут. Их ночь прошла. о и она настанет вновь. Сероватый свет бьет в глаза, мешает уснуть, а с улицы несется надрывный рев сотен машин. Рев, гудки, скрежет шин по льдистой мостовой. Город. И его проклятье. Там, на улице машины несутся вперед. Вялые сонные водители за рулем. Они плохо видят, ведь стекла машин замороженны. И они несутся и нога у них давит на газ, и если они собьют кого нибудь на этой мотсовой. То это не их вина. Это вина города. И снега. Кручусь в постели, отчаянно пинаю ногами скомканное одеяло. еприятная, потная ткань, одеяло выбивается из простыни липким ворсистым языком, щекочет ноги, неприятно. Поверх одеяла еще и сероватое, тонкое одеяло, что сползло на бок и свешивается с кровати. Тяжелое, оно тянет вниз и остальное. Еще раз поворачиваюсь, засовываю руку под подушку. Так удобнее. Пусть под подушкой всего лишь голый, полосатый матрасс, с странными желтоватыми пятнами. Все равно, пусть простыня и сползла. Так удобней. Спать. Тяжелый утренний в который проваливаешься как в яму. В черную глубокую, и ты остнешься в ней надолго, может до двеннадцати, а может до трех. Иногда кажется, что кровать, это большая налитая чернью губка, в которую погружаются все твои сны. И чем больше ты спишь, тем сильнее она наполняется. Падают сны сквозь кровать, кошлмары и добрые, серые и цветные. Пусть говорят что цветные сны снятся только сумасшедшим. Я знаю - это не так. А кровать впитываих их, принимает в себя. А затем потихоньку испаряет, поднимает вверх серыми удиушливыми испарениями. И стоит теперь на нее лечь, как тебя тут же начинает клонить в сон. Тяжелый и серый, от которого трудно проснуться, даже если тебе в глаза бьет светлое майское утро. аверное это зима виновата. Или этот снег, что серый и пустой, что скрывает всю грязь и мерзость накопившуюся за лето. Снег играет в прятки, он не дает увидеть истину нашего мира. Снег пуст. Он Пустота. Жарко. Открыть ли форточку? Впрочем нет, шум машин прорвется сюда, заметается над потолком. С трещщиной в штукатурке. Он вонзится в уши, поднимет, уничтожит сон. Лучше уж терпеть жару, или еще что. Так тише, так лучше. адо ценить тишину в любом случает. Все равно надо вставать. Маленький красный будлиьник на полке. у почему же он так стрекочет? Почему он не был слышен этой ночью? Почему? Стук, стук, стук, - мерный механический ритм. Будильник неутомим, у него есть цель, и есть ради чего терпеть. Он отсчитывает минуты приходящего дня. И му наплевать что его стук отзывается тяжелыми уарами глубоко в мозгу. адо вставать. адо вставать и идти в новый день, пусть он и будет таким серым, хоолодным и равнодушным. Зима всегда равнодушна, и холодна. Пинаю простыню, и ощущаю как выбивается паралон из матрасса. ет, уже не уснуть, это маленькое красное чудище решило все таки меня поднять. Стукистукистук. евозможно же терпеть. а улице кто то орет. Мат разностиься вокруг. о с трудом пробивает оцепенелую утреннюю тишину. Все, сна больше нет. Он еще придет, попозже. Чуть чуть. Отпихиваю одеяло, и осторожно сажусь на краю кровати. В глазах плавает сероватый дымок сна. Сквозь него различаю себя. Утро, очередное хмурое утро. Пустое. Странное ощущение. Кажется голова отдельно от тела подвешенна на длинных серебристых нитях. Я вижу себя, но это не тело поддерживает рассудок. Сознание предпочитает плавать в стороне. Или в глубине, как вам угодно. Снег идет на улице. Снег идет и тут в сероватой дымке. Вижу как ноги самостоятельно ищут тапочки. Странно, я роде им это не приказывал. Пусть, так и надо. Пол холодный и деревянный, можно засадить занозу, если пройдешь голыми пятками. Шлепанца клетчатые, но внутри гладкие кожанные, жаль, хотелось бы немного уюта в это серое утро. Осторожно сжимаю голову руками, и окидываю взглядом пространство. Маленькая комнатушка. Крохотная, и дышать в ней нечем. Обилие мебели, потекшие желтоватые обои на стенах, и доски торчащие из-за каждого шкафа. Это реальность. В ней я живу и это не изменить. о почему же все так мерзко и чуждо с утра? Возле кровати оквре. Коричнево серый, и некая птица на нем падает. То есть возможно она должна взлетать или делать воздушный пируэт, но мне то всегда кжетя одно: Птица падает. Падает безостановочно, в бездонную серую пропасть, может быть заполненную колкими ледянными крупинками. Стол, стул. Компьютер в углу. Сейчас он выглядит грязным и потертым. Его не хочется касаться. Возможно он напоминает пустые бутылки на столе, что сотались после вчерашнего празднества. Потерявшие привлекательность, от одного вида которых тянет на рвоту. Сижу на кровати и пялюсь мутным взороом в глубину квартиры. Вспоминаю сегодняшний сон. Утренний, приснившийся перед самым рассветом. Во сне: Белые, белые улицы внизу. Сверху падает снег и окружающие дома мутны, нерезки. Они темны и холодны, и не одно световое окошкко не прерывает поврехность черного монолита. Стреляют собак. Я слышу резкие удары ружей. И испуганный агонизирующий вой попавших под дробь дворняг. Псы почти не умирают тихо, горе охотники не могут точно попасть. Собаки лают, воют и их истеричные вопли эхом возносятся к крышам черных, монолитных домов. Встрелы, выстрели и все меньше собак подают свой голос в снежную тьму. Во сне я выглядываю в окно. Там белый, снег, искрящийся под яркими лучами фонарей. Под их синим светом. Во сне фонари ярки как маленькие солнца. Синие и беспощадные. а белую искрящуюся пустоту выскакивает одиноая собака и я понимаю, что он осталась одна. Ее морда в крови а глаза безумно сверкают на фонари. Она останавливается посреди улицы и издает тоскливый надрывный вой. Последний, он тихо умирает наверху, в кружащейся тьме. И никто не отзывается, никто. Только одинокий вопль оставшейся без собратьев собаки. Так и мы периодически кричим. Только мы можем позволить себе кричать беззвучно.

Олег Борушко

По щучьему веленью

рассказ

Апрельским днем 2000 года озарило: почему не едем на рыбалку? Внезапность порыва отвечала графику британского клева: клюет неожиданно и в самых неприспособленных водоемах.

Жаня пришла с работы, Егор поставил на стол котлету "чикен-Киев" и сказал:

- Мам! Я сегодня удочки делал...

- Удочки? - сказала Жаня, облизываясь. - У меня завтра рабочий день... И потом... Эта картошка - она что, подгорела?

Максим Бyхтеев

У меня был друг...

Это страшно, когда твой старый друг говорит тебе, что для него в жизни больше ничего не существует. Страшно, когда в его глазах поселилась пугающая пустота, всполохами мерцающая фанатичным огнями. Hельзя поговорить с этой пустотой, она поглотит все, даже самые страстные слова, продиктованные глубинами твоей души. У меня был Друг. Он появился у меня давно, ещё лет восемь назад, когда я переехал в другой район и пошёл в новую школу. "Вот твой тёзка!" - сказали мне и показали его. Hастоящих друзей всегда мало, ведь их трудно найти. Hо мы понравились друг другу и стали друзьями. Мы были в чём-то разные, но во многом похожи и всегда находили общий язык. Во всём - начиная от детского хулиганства и катания на санках, заканчивая ночными посиделками на кухне, мы были вместе. Именно - "вместе", словно мы были связаны чем-то очень крепким. Друг не раз приходил ко мне на помощь, неоднажды я помогал ему. Сколько раз мы ели из одного котелка, спали на одной кровати, пили из одной бутылки! Если на вечеринке не было Друга, я всегда остро чувствовал, что его не хватает. Hе было события, которое я отмечал бы, когда он отсутствовал! Мы говорили с ним обо всём. Говорили о том, о чём можно говорить только с настоящим другом. Мы понимали сказанное с полуслова и угадывали мысли друг друга. Мы даже могли предсказать, что сделает или скажет каждый из нас. Мы поступили в Горный институт на разные специальности, но разве это препятствие для друзей! Вместе мы отмечали сессии и экзамены, просто заходили в гости. Устраивали походы на лодке, жгли костры, пели песни... хулиганили по-студенчески. Потом в дом Друга пришла беда - нелепо и трагически погиб его отец. Мы, его старые друзья помогли,чем можно помочь в таких случаях. Потом появились Они - "Свидетели Иеговы" и у меня не стало друга. Мы не сразу поняли как и что произошло. Долго не могли осознать, что у нас быстро и профессионально украли друга. Сейчас мы можем только примерно угадать механизм - как это сделали. Предпринять что-то мы уже не в силах. Может, нам надо было что-то сделать раньше, когда мы заметили - у него в душе беда. Мы пытались..., но он не пустил нас в душу. Он доверился "Свидетелям Иеговы". Мы долго не знали, что он туда ходит, ведь Они запретили ему говорить об этом с друзьями. Теперь у него появились "духовные друзья" - братья и сёстры. Теперь он "прозрел", занимаясь до этого "самообманом". "Самообман", это всё - прежняя жизнь, работа, учёба, друзья.... Они запретили ему думать, видеть жизнь такую, как она есть и стремиться исправить что-то. Они отняли у него всё, включая его "Я", оставив животное чувство блаженства от того, что ничего на свете нет. Hет ничего включая меня и других друзей. Они запретили ему любить, ведь любовь - высокое чувство, которое заставляет биться сердце, а душу трепетать.... Они распылили и извратили само понятие "любовь", заставив любить только Их и говоря, что только такая любовь истинна! Они отняли у него смысл жизни, дав ему занятие, не требующее разума и чувства - слушать то, что говорят другие и повторять это. Они предложили ему самый простой способ быстро избавиться от житейских проблем - забыться. Что-то похожее достигается алкоголем или наркотиками. Проще и быстрее этого может быть только самоубийство. Они очень умны, эти проповедники из Hью-Йорка. Они очень сильны - вековой опыт, материальные ресурсы, стройная система.... Можем ли мы с ними бороться, когда их жертва сами охотно к ним приходят? Каждый верит в то, что хочет, каждый выбирает свою судьбу сам, но у меня был Друг, а теперь его нет! Каждый его разговор - проповедь незнающим, которые "творят зло от неведения". Каждый аргумент в разговоре - "Я верю, я счастлив!" У него не осталось ни одной своей мысли, чувства... ничего. Hичего не осталось от моего Друга. Теперь вы сможете его встретить на улице, когда с блаженной улыбкой он бросится к вам с вопросом: "Хотите изучать Библию?".... Это единственная цель его жизни. Hастоящего друга трудно найти, но как легко его потерять...

Д.Буковский

Ли Лонгшоу посвящается

БРАТЕЦ ЛИ

Я не знаю, почему, заходя к ним сюда, я всегда отсылаю ей пиво. Всякий вечер, когда, проблуждав по картонно-игрушечным, зябко съёженным улочкам засыпающего городишки, я опять забредаю в их заведеньице - она всё так же сидит в своём уголке с аппаратами, забившись в нору меж огромными, в её собственный рост колонками под арматурой металлических стеллажей с конвертами старых пластинок, громоздящихся до потолка, на высоком своём табуретике - точь-в-точь нахохлившийся воробьёныш; и если то вечер буднего дня, и за стойкой всего только два-три посетителя, крутит древнюю и никому не известную самую раннюю Роберту Флэк, с головой погружаясь, как в волны, в рыдания "I Told Jesus" сквозь пулемётный скрежет иглы по пластмассе, очень мерно, медитативно покачиваясь всем своим до прозрачного худеньким телом... Как зачаровывает глаза огонёк свечи в тёмной комнате, так и всё, что я различаю после третьего пива в сером мраке на фоне бетонных стен - этот долгий овал лица, рассеченный, будто шрамами, резко-чёрными тенями скул в остервенелой затяжке - её страстном, отсылающем весь окружающий мир в бесконечность поцелуе с любимым "Данхиллом".

Тарас Бурмистров

"БРЮССЕЛЬ"

Когда я приехал в Брюссель, был уже поздний вечер. Поезд прибыл, казалось, на глухую, тупиковую станцию - никто не встречал его, да и пассажиров было совсем немного. Странное впечатление заброшенности произвел на меня огромный, почти пустой вокзал. Какое-то тревожное несоответствие было между пышностью и размахом этого строения, отделанного изнутри красивым желтоватым мрамором, и общим духом запустения и соннного, незыблемого спокойствия. Ночевать мне было негде, и я, дважды пройдя по гулким залам в поисках подходящего места, решил устроиться до утра прямо здесь, в одном из закоулков полутемного вокзала. Усевшись на мраморные прохладные ступени, я стал глядеть, как за окном мерно двигаются темные ветви деревьев, как мигают и переливаются огоньки вдали. Постепенно тяжкая дремота начала охватывать мой мозг; еще видя бледный свет от фонарей на улице и ощущая холод от окна, я уже смешивал их с какими-то проступавшими в сознании картинами, с дневными впечатлениями, ярко отпечатавшимися в мозгу; и понемногу эти призраки стали также уходить и растворяться. Через полчаса я проснулся от холода. В помещении уже не было ни души, только у входа стояло несколько полицейских. Один из них поманил меня к себе. Ничего хорошего, как видно, для меня это не предвещало. По своему советскому опыту я отлично знал, что объяснения с представителями власти обыкновенно заканчиваются ничем иным, как неприятностями различного калибра. Конечно, в данном случае еще неизвестно было, что оказалось бы лучше - провести ночь в одиночестве на холодном и пустом вокзале или в уютном участке, в увлекательном общении с галантными полицейскими на французском языке. Один из тех путеводителей по Европе, что я жадно читал перед отъездом, даже советовал тем, кто не имел денег на ночлег, самим попроситься в камеру до утра. Пока я приближался к полицейским, эта шальная мысль занимала мое воображение, но когда я представил себе, какое выражение появится при этой просьбе на лице у поджидавшего меня рыжебородого блюстителя порядка ("только что из России? и не может и двух суток выдержать без привычной обстановки?"), я почувствовал, что от этой затеи надо отказаться. - Bonjour, monsieur, - обратился ко мне рыжебородый блюститель. - Vous кtes йtranger? Avez-vous votre passeport? Я показал ему свои документы, подивившись про себя странной схожести поведения наших тоталитарных и свободных европейских органов охраны порядка. - Bien. Je ferme la gare, monsieur. Vous ne pouvez pas restez ici. Я не совсем понял то, что он говорил - к бельгийскому французскому еще надо было привыкнуть - но жест, сопроводивший эту краткую речь, был достаточно красноречив и недвусмыслен. Кажется, в эту ночь мне предстоит заняться осмотром достопримечательностей Брюсселя. Выразительно пожав плечами, я двинулся к выходу. На улице холодный ветер и темень сразу освежили мое восприятие. Идти было некуда. Уже третью ночь я проводил без сна; от переутомления и избытка впечатлений то жадное любопытство, что снедало меня в первые дни по прибытии в Европу, начало совсем сникать и выдыхаться. Меня уже не радовала и не удивляла, как вначале, сама мысль, что я нахожусь в тех краях, о которых я мечтал так давно и ревностно, меня не будоражило сознание того, что рядом, в двух шагах, находятся великие произведения искусства, великие свидетельства бурной и угасшей исторической жизни, дворцы, соборы, башни, улицы... Мне хотелось только найти спокойное и теплое пристанище, в котором я мог бы переждать до утра. Помедлив в нерешительности немного у вокзала (бравые полицейские в это время закрывали щитами вход), я двинулся в ту сторону, где, как мне казалось, находился старый исторический центр. Город спал. Улицы были пустынны и безжизненны, темнели таинственно окна в домах, только соборы освещены были снаружи неподвижным, мертвенным люминесцентным светом - настолько бледным, что отчетливо виднелись звезды над их крышами. Свежий, веселый ветер бил в лицо, трепал кроны деревьев, раскачивал фонари, подвешенные на цепях. Все это так живо мне напомнило мою родину - недоставало только вихря снежинок под фонарем, промерзшей наблюдательной вышки, забора, обтянутого колючей проволокой и автомата за спиной, да еще бесконечной равнины, покрытой снежными сугробами, от забора и до горизонта, да багровой луны, встающей над горизонтом - что я невольно тряхнул головой, отгоняя наваждение. Я был в свободной Европе. Странно, однако, подумалось мне, как яростно наши властители дум всегда третировали европейскую вольницу. "Безумство гибельной свободы", как однажды выразился Пушкин. "От свободы все бегут", высказывался Розанов. "Франция гибнет и уже почти погибла в судорожных усилиях достигнуть просто глупой темы свободы". Впрочем, и Европа ведь в долгу не оставалась. Да и что с нами было церемониться, с восточной деспотией. Чем дольше я шел по ночному городу, тем удивительней мне было это полное отсутствие на улицах каких-либо признаков жизни. Казалось, жители оставили город, и оставили совсем недавно, поспешно бросив все, что в нем было. Обычно в крупных мегаполисах и в самые глухие часы не замирает жизнь, да даже в деревнях по ночам тишину нарушает хотя бы лай собак - здесь же запустение было настолько впечатляющим, что если б мне и встретился случайный прохожий, я, наверное, принял бы его за привидение. Я медленно брел по мостовой прямо посреди улицы, пересекал площадь за площадью, останавливался, как зачарованный, перед огромными готическими соборами, стремительно взмывавшими ввысь передо мной; и постепенно, исподволь меня стало охватывать какое-то грустное и даже ностальгическое чувство. Все эти грандиозные памятники ушедшей навсегда эпохи когда-то вызывались к жизни неистовым творческим порывом; в то время тот народ, что их порождал, жил настоящей, плодотворной, полной смысла и значения исторической жизнью; теперь же все остановилось и вряд ли когда-нибудь еще придет в движение. Бельгийцы вдруг представились мне каким-то мужественным приморским племенем, вроде наших северных народов - с застывшей, замершей в вековечной неподвижности культурой, всесильными традициями, освященными бесконечностью протекших столетий и нежеланием менять что-либо в своей размеренно идущей жизни. Внезапно я припомнил то, что видел несколько часов назад из окна поезда. Мы проезжали через всю страну, и время от времени мелькавшие зеленые поля расступались и открывали вид на чистенький, уютный городок. На переднем плане, вдоль железной дороги обычно проходила широкая улица, на которую обращены были фасадами кирпичные домики, крытые красной черепицей. Дальше, в глубь городка, ответвляясь в сторону от этой улицы, уходили длинные ряды таких же игрушечных домиков, завитых плющом, окруженных цветочными клумбами, аккуратно обнесенных изгородями. Было еще совсем не поздно, солнце садилось, подсвечивая кирпичные фасады, отражаясь в окнах, но - странное дело - город был пуст, как будто в нем никогда никто и не жил. На улицах не было ни людей, ни автомобилей; только перед самым выездом из города я увидел, как в дверном проеме одного из домиков стоит человек, прислонившись к косяку, и смотрит вслед уходящему поезду. Казалось, он один и оставался тут; очень живо я представил себе тишину, которая должна была царить в этом вымершем месте перед закатом солнца, когда ветер стихает; представил легкое поскрипывание приоткрытой двери, только и нарушающее эту тишину и печальное, торжественное настроение последнего человека, почему-то задержавшегося в покинутом всеми городе. Под этим впечатлением я ехал через Бельгию; потом оно забылось, сгладилось, и только сейчас я снова остро ощутил свое одиночество здесь, среди пышных и безмолвных монументов, оставшихся от давно угасшей, прекрасной, полнокровной европейской жизни. Так, предаваясь сладостной меланхолии, я медленно бродил по старому Брюсселю; но постепенно холод и усталость стали отвлекать меня от тех захватывающих картин, что рисовало мне мое взбудораженное воображение. Две эти напасти подбирались ко мне с двух сторон: холод не давал ни на минуту остановиться для отдыха, усталость не позволяла двигаться, чтобы согреться. Почему-то мне казалось, что прошло уже очень много времени с тех пор, как я отправился в свой путь, и до рассвета мне осталось ждать совсем недолго. Но вот, проходя мимо одного внушительного здания, я увидел, как над его входом празднично горевшее сообщение "+6 C" сменилось разочаровывающим 00-10. До рассвета оставалось никак не меньше пяти часов. Вся ночь была еще впереди. Остановившись в нерешительности на площади перед большим собором, я попытался уяснить свое положение. Ветер как будто начинал стихать, но так или иначе, при такой температуре долго я на улице не протянул бы. Чтото надо было делать, искать какое-то укрытие, где можно было бы согреться и немного подремать. Взглянув еще раз на прекрасный белокаменный готический собор, я пошел, уже не мешкая, в новом направлении, и вскоре среди мрачных и угрюмых, затихших до утра переулков, по которым я шагал, мне вдруг послышался какой-то непонятный, монотонный звук. Я двинулся в его сторону, и довольно скоро начал различать, что это была музыка, и музыка, включенная кемто очень громко. После всех переживаний своей заброшенности и одиночества в чужом, пустынном и безлюдном городе, я так обрадовался этому движению и жизни, что даже не удивился тому, как странно было услышать ее здесь в такое время. Подойдя еще ближе, я увидел, что звук исходил из небольшого кафе, расположенного на первом этаже большого дома. Окна его гостеприимно светились, и возле входа толпилась оживленная публика. Поколебавшись немного, я вошел внутрь, и обнаружил там обстановку самую демократичную: никто ни на кого не обращал внимания, люди стояли у стойки, сидели за широкими столами, курили, выпивали и закусывали. Тут же, рядом со стойкой, на небольшом свободном пространстве танцевало столько народу, что я поразился, как им удается не налетать друг на друга. Заказав кружку пива, чтобы не сидеть здесь просто так, я подошел к свободному столику и тяжело, с облегчением опустился на деревянную скамью. Судя по всему, это заведение должно работать до утра, так что я смогу, по крайней мере, побыть тут в тепле и относительном покое. Усевшись поудобнее и отхлебнув пивка, я с любопытством стал разглядывать посетителей кафе. Часом раньше, находясь под сильным впечатлением того роскошного, томительного угасания, которое я видел на улицах Брюсселя, я испытывал к бельгийцам острую жалость, щемящее сострадание; мне казалось, что они должны беспрерывно ощущать свою безнадежную обреченность; и, наверно, очень грустно им все время сознавать, что их многовековые напряженные усилия, лихорадочная творческая деятельность, походы, войны, революции завершились в конце концов ничем, бессмысленным и безрадостным сегодняшним прозябанием. Но теперь, глядя на выражения их лиц, безмятежные и равнодушные, я усомнился в том, что вообще кому-нибудь здесь еще приходят в голову размышления такого рода. Музыка ревела монотонно-оглушающе, вокруг меня все время происходило какое-то спокойное, неторопливое движение, люди выходили из кафе, появлялись новые, танцевали, садились за столики, жевали, разговаривали. Довольно скоро их лица стали расплываться у меня перед глазами, сливаться в однородную массу, превращаясь в тусклые пятна на темном фоне. Меня властно одолевал глухой, тяжелый сон. Через какое-то время я внезапно, как будто после сильного толчка, очнулся от своего глубокого забытья, и начал озираться, не сразу осознав, где я нахожусь и как здесь оказался. Вдруг, полностью придя в себя, я быстро приподнялся, и снова сел, охваченный ужасно сильным и необычным ощущением. Танцующих вокруг меня стало еще больше, видно, играли какой-то новый, популярный мотив. Краткий сон освежил меня, сознание прояснилось, но невыразимо тягостное впечатление на меня производила печальная, меланхолическая мелодия и вид множества извивающихся, корчащихся рядом со мной тел. Мне как-то вдруг почувствовалось, насколько дико это зрелище должно было выглядеть среди всеобщей мрачной тишины и запустения, царящих всюду сразу за порогом этого небольшого зала. Невольный холодок пробежал у меня по позвоночнику; это был даже не пир во время чумы; это был Danse Macabre. Но скоро это ощущение отхлынуло, и меня снова постепенно начало охватывать грустное, поэтическое настроение. Они, эти европейцы, не знают сами и не чувствуют, насколько их теперешняя жизнь бездушна и скудна, и потому только и могут предаваться таким безрадостным, унылым развлечениям.

Тарас Бурмистров

Ироническая Хроника

1999-2001

20 Февраля 1999 года Никита Михалков говорит с народом

(в Москве состоялась премьера "Сибирского цирюльника")

Я не берусь здесь высказывать свое мнение о фильме, которого я не видел и, по всей вероятности, не увижу, но вот реакция самого г-на Михалкова на первые отклики по поводу его новой работы показались мне интересными. Видимо, несколько раздосадованный высказываниями типа "громовая неудача прославленного мастера", распространившимися в последнее время в печати, он заявил Анне Наринской, корреспонденту "Эксперта": "С русским народом надо разговаривать на понятном ему языке. Я хочу быть услышанным не только эстетами из Дома кино". Здесь чувствуется вполне современный подход к искусству, фатально разделенному ныне на массовое и элитарное. Чуткий художник ясно различает, где проходит эта граница, и творит целенаправленно, то для одной прослойки, то для другой. В тоне Михалкова слышалось раздраженное: что вы хотите, ведь не на вас все это рассчитано, и делалось не для вас. Что-то похожее было и раньше в искусстве, хотя и в единичных случаях. Скажем, Гендель, долго пытавшийся угодить вкусам лондонской аристократии, и испытавший вследствие этого множество печальных затруднений из-за ее капризов, однажды обратился и к широким массам, написав победную ораторию "Иуда Маккавей". Англичане, основательно трухнувшие, когда шотландская армия двинулась на Лондон, разделили с Генделем чувство облегчения после того, как она была разбита, и очень скоро Гендель стал восприниматься как английский национальный композитор - несмотря даже на свое немецкое происхождение. Генделю так понравился этот оборот событий, что несколько позднее, по случаю заключения Ахенского мира, он написал для черни еще и "Музыку фейерверка", которая была помпезно исполнена в лондонском Грин-парке при большом стечении народа. Но это, повторяю, были случаи единичные, да и художественный язык произведений как той, так и другой направленности оставался, в общем-то, одинаковым. Теперь же, в ХХ веке, разграничение между этими двумя видами культуры дошло до такой степени, что когда один из них воспринимается как искусство, другой тогда производит впечатление не более чем нелепицы. Это разделение рассекло на две части не только культуру, но и все остальные коммуникативные способности нашего общества. Существуют отдельные газеты для народа и для элиты, отдельное телевидение для них, и даже отдельные политики.

Тарас Бурмистров

Москва и Петербург

Противопоставление Москвы и Петербурга, традиционное в русской культуре со времени появления на свет Северной столицы, предполагает ряд одних и тех же парадигм, казалось бы, незыблемых. Всегда подчеркивалось, что Москва - это город, выросший сам собой, естественно, стихийно, а Петербург был воздвигнут по воле одного человека, возникнув в сказочно короткий срок на пустом и ровном месте. Петербург появился как дерзкий замысел, наперекор стихии, "назло надменному соседу", и потребовал неимоверного напряжения сил от народа, возводившего этот "парадиз" на невских болотах. Петербург был европейским городом, но воспринимался при этом как символ и воплощение жесточайшего азиатского деспотизма, без которого он не смог бы и появиться на свет. Эта победа над стихией придала какой-то зыбкий и двусмысленный колорит самому городу; в его основании уже лежал изначальный порок и изъян; и на всем протяжении петербургской истории не было недостатка в мрачных пророчествах о его скорой и неминуемой гибели. В то же время Москва, воскреснув, как Феникс из пепла, после наполеоновского пожара, казалась городом вечным, черпающим свои силы в самом себе, в отличие от Петербурга, поддерживаемого только насилием. Это постоянное ожидание катастрофы в Петербурге, "возникшем над бездной", в сочетании с внешним его блеском и пышностью, доходящими до театральности, давало постоянное ощущение некой призрачности города и нереальности его. Петербург воспринимается как город фантастический, обманчивый, неуловимый, ускользающий, его постоянно сравнивают с грезой, миражом, видением в противовес трезвой и будничной Москве. И вместе с тем искусственность появления города давала ощущение чрезмерной правильности, выверенности, рациональности, регулярности, геометрической прямолинейности Петербурга, особенно заметными по сравнению с хаотичной, разбросанной и беспорядочно застроенной Москвой. Петербург был первым городом в России, и Москва рядом с ним казалась огромной деревней, но деревней милой, уютной и хлебосольной, в отличие от холодного, туманного и неприветливого Петербурга.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Владимир Козлов

Поэзия

Блэйк курит на кухне, сидя на полу и прислонившись к плите. Дверь открывается, и заглядывает Нокс.

- Деньги есть?

- Нет.

- Плохо. Бухло кончилось.

- Ну так что?

Блэйк открывает форточку, выбрасывает бычок. В комнату залетает мерзлый воздух. Блэйк кривится.

- А еще весна называется, апрель...

- Какая разница - весна, не весна? Тебе старики квартиру оставили: тепло и сухо, бля. Сиди - бухай или траву кури. Не то, что мне: опять думай, где бы переночевать.

Владимир Козлов

Pulp fiction

Она появилась в фирме обычным безрадостным осенним днем. Алексей поднял глаза от компьютера и отметил, что в бухгалтерии новая сотрудница. По работе он никак не сталкивался с бухгалтерией, заходя туда раз в месяц - получить зарплату у Веры Ивановны - средних лет полной тетки с крашеными волосами и множеством золотых колец и сережек. Там работали еще две или три тетки подобного вида. Ушла ли одна из них или начальство решило расширить штат, он не знал, да особенно этим и не интересовался.

Владимир Козлов

Рэкетир

У входа в гастроном, почти закрывая дверь, припаркован зеленый "форд" с ржавыми крыльями. На заднем сиденье - две девушки, лет по шестнадцать. Тетка, обходя машину, злобно смотрит на них. Девушки показывают ей языки.

Из гастронома выходит Гуня. На нем - спортивные штаны с четырьмя полосками, расстегнутая кожаная куртка, свитер "Capuchon". На свитере болтается толстая золотая цепь. В одной руке - открытая бутылка "жигулевского", в другой - еще две.

Владимир Козлов

Шоубизнес в андеграунде

Возмущенные вопли в адрес Нашего радио, Реал-рекордз и прочих контор, продвигающих рокопопс/говнорок, слегка поутихли. К ним привыкли, смирились с их существованием - и правильно. А чего было ожидать от абсолютно коммерческих контор, цель которых - зарабатывание денег? Что они будут вкладывать деньги в "андеграунд", продвигать, "подавать" широкой публике непопсовых, некоммерческих артистов?