Плот

Вадим Дарищев

ПЛОТ

Солти с громким лаем гнал оленя прямо на Джойса. Лесной красавец обезумел от страха и несся напролом, с треском ломая ветки и оставляя на острых сучьях клочья коричневой шерсти. Джойс уже ясно видел налитые кровью глаза и отчетливо слышал тяжелое хриплое дыхание. Олень быстро приближался. Охотник передвинул предохранитель и поднял свой "бреме". Солти, бежавший вплотную к зверю, уловив этот момент, упал, поджав под себя лапы, и даже зажмурился. Хлестнул выстрел. Олень, подбитый на лету, споткнулся, тяжело перевернулся через голову и больше не пошевелился.

Другие книги автора Вадим Дарищев

Юрий Петухов. «Бунт вурдалаков». Фантастико-приключенческий роман (продолжение).

Алексей Язычьян. «Агрессия Ада». Повесть ужасов.

Андрей Ив. «Замок». «Последний из Роджерсов». «Проклятие Роджерсов». Мистика.

Олег Меняйлов. «Съеденный заживо». Рассказ ужасов.

Вадим Дарищев. «Плот». Приключенческий рассказ.

Художники Роман Афонин, Е. Кисель, Алексей Филиппов.

http://metagalaxy.traumlibrary.net

Популярные книги в жанре Научная фантастика

В кабинете Писателя-фантаста длинными рядами теснились книжные шкафы. Сквозь стекла были видны корешки десятков тысяч книг. На почетном месте стоял шкаф с произведениями самого хозяина кабинета. Писатель сидел в кресле, за рабочим столом, а Журналист, берущий у маститого автора интервью, напротив. Календарь на столе показывал 24 ноября 2055 года.

— …Уэллс? — без всякого выражения переспросил Писатель. — Вы сказали — Уэллс?

— Ну, конечно же, Уэллс! — воскликнул Журналист.

Фелиси нравился доктор. Он был уже немолод, но какое энергичное, по-настоящему мужественное лицо! Какая стремительная, уверенная походка, и какие широкие грудь и плечи! А глаза, в которых порой вспыхивал странный внутренний блеск — это были глаза подлинного рыцаря Науки, её фанатика, который во имя неё не остановится ни перед чем.

Почти каждый день доктор приносил Фелиси коробку шоколадных конфет. Конечно, он говорил, что это лекарство — будто шоколад повышает давление и вообще помогает против малокровия и анемии, но стоило Фелиси обмолвиться, что её любимые конфеты — «птичье молоко», как на её столе стали появляться именно они.

ГГ романа, женщина с Земли по имени Ирина, внезапно оказывается в Галактике. Ее похитили и подбросили на планету с красивым названием Анэйва с какой-то непонятной целью непонятно кто. Она растеряна, она ничего не понимает, вдобавок ей стерли память, жестоко ранили…

Ей придется примириться с этим странным непонятным миром. Научиться жить в нем. Преодолеть немало терний. Хлебнуть вдоволь испытаний из наполненной до краев чаши. Ведь Ирина — не супергерла, она самая обычная, среднестатистическая, как принято говорить, женщина, без вагонетки амбиций и налета здоровой стервозности, вдобавок ее личность искалечена необратимой потерей памяти.

Но она хочет жить — и выживет.

Хочет вернуться домой — и вернется.

Правда, ей еще предстоит понять, где находится ее дом — на Земле или Анэйве.

Но в итоге она даже будет счастлива… насколько сумеет.

Вдобавок, тот, кто стер память Ирине… и тот, кто хотел через нее отомстить некоторым высокопоставленным лицам на Анэйве, — они оба расплатятся за свои гнусные дела. Но месть свершится. Частично… пострадают не все, кто должен был пострадать по изначальному плану.

Но добро и справедливость — такие интересные вещи. Если, не раздумывая, готов бросить на кон чужую жизнь, в данном случае, жизнь Ирины во имя своих идеалов и целей — будь готов к тому, что кто-то другой распорядится уже твоей жизнью. Высокопоставленные лица Анэйвы получили свое поделом.

И пусть не говорят, будто не знали, на что шли!

Ну, вы же знаете Джорджа.

Только что в комнате не было ничего, утверждает он, кроме него самого, его ТВ, его видеомагнитофона и венецианского окна, из которого видно полгорода, а уже через мгновенье появилась красивая рыжеволосая девушка в чем-то вроде блестящего красного комбинезона. Она парила в воздухе у него над головой. Не на самом деле парила, не плавала, а типа лежала, раскинув ноги, и глядела на него вниз. Ну, вы же знаете Джорджа.

Я вышел из автобуса, чуть прошел по тропинке в лесок, сел на траву и глубоко задумался. Безумие. Бред. Просто в голове не укладывается. Я вновь прокрутил в мыслях все события этого дня. Надо же, как глупо. Все началось с какого-то дурацкого зонтика…

Утром я вышел из дома чуть раньше: по дороге на станцию надо было зайти в магазин, где два дня тому назад я купил зонтик. Вчера вечером, прослушав прогноз погоды (симпатичная полуголая девица обещала на завтра ливень), распаковал свою покупку и попытался раскрыть зонтик. И тут оказалось, что сломаны две спицы. И вот я торопился в магазин, чтобы обменять бракованную вещь на другую. Казалось бы, обычное дело.

Рассказ, написанный на спор. Здесь я искал не эпиграф к произведению, а произведение к эпиграфу:) "А в наши дни и воздух пахнет смертью: Открыть окно, что жилы отворить"…Он похоронил возлюбленную. Он открыл окно, чтобы последовать за ней. Смерть не приняла его — но навсегда осталась за стеклом. Сможет ли он когда-нибудь открыть окно снова?..

Вот вы смотрите на меня, мистер Великий Журналист, как будто и не ожидали увидеть маленького седобородого человечка. Он встречает вас в космопорту на такой развалине, какую на Земле давно бы уже зарыли. И этот человек, говорите вы себе, это ничтожество, пустое место — должен рассказать о величайшем событии в истории иудаизма?!

Что? Не ошибка ли это? Пятьдесят, шестьдесят, я не знаю сколько, может, семьдесят миллионов миль — ради несчастного шлимазла с подержанным кислородным ранцем за спиной?

Космос, он похож на хрустальную люстру. Огромную хрустальную люстру концертного зала, которую вымыли тщательно в пенной воде, ополоснули, а потом включили в огромном, драпированном черным бархатом зале.

И вот красные, синие, желтые, оранжевые, голубые искры висят в безразличном пространстве. А стеклянные шарики электрических ламп кажутся самыми близкими звездами.

Несмотря на отключенные двигатели "Карфаген" мчался к Зевсу-14 со всё возрастающим ускорением. А что ему еще оставалось делать, пытаться поворачивать назад? И из-за чего? Из-за "бабочки", бешено бившей сиреневой крылышками на экране гравитациометра? Инспектор корабля этого допустить не мог. А Капитану — ему все равно. Он компьютерный.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Олег Дарк

"Андреевы игрушки"

*Общая тенденция такова, что мои ровесники и те, кто помоложе, называют свои произведения романами, едва количество страниц перевалит за отведенное в нашем сознании под рассказ.

Лишь написав роман, у нас в России можно утвердить себя в литературе. А у кого романа нет, тот в общем мнении и не вполне писатель. Мастера разного рода эссеистики могут заранее оставить надежды на славу и признание. Я же, сочиняя, думал о венке сонетов, используя в композиции некоторые приметы или то, что мне ими кажется, этого нелегкого жанра. Пусть ищут. Любовь и почтение, вызываемые в России романом, объяснить легко. Роман для нас - жанр-мечта, жанр-призрак, его, может быть, у нас и не было никогда. С романом связано наше завистливое сочувствие Западу, оглядка на него и присущие ему стабильность и благополучие. Роман - наш поп-герой, подобный Чаку Норрису и системе "Макдоналдс". Почвенникам следовало бы начать прежде всего с борьбы с "романом". Не с жанром, а со словом - потому что к этому жанру мы не способны. Или он к нам не приспособлен. В романе должно быть много лиц, посторонних, а не жителей моего сознания, вдруг выпущенных на свободу. Мы же все можем писать только об одном лице - о себе, только на нем (или в нем) сосредоточены. Альтернативное и, главное, более укорененное в нашей культурной традиции название крупной прозаической формы - повесть. О чем и должны подумать почвенники. Название к тому же лучше узнаваемое, я бы сказал - распознаваемое русским ухом. Ведь что такое повесть, всякому понятно. В повести я повествую. А еще: я несу вам весть (или вести). А может быть, также я вас приветствую вестью о себе, о своей жизни.

Олег Дарк

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ

Маша лежит на столе.

Ф. М. Достоевский

Мария шила.

Саша Соколов

Я очень люблю свои ноги. Они длинные, с твердыми икрами и гладкой натянутой кожей, с россыпью мелких родинок на бедре. А на лобке - крупная, раздутая, как клоп. Она все сосет и сосет, и наливается. Ее нельзя прятать. Я думаю, она мне придает. Ее хочется поцеловать, взять губами, потрогать языком, откусить. Я люблю брить лобок. Когда дома никого нет, я сажусь на диван, согнув в коленях и раздвинув. Масляные локоны скользят и ласкают промежность, как птицы. Некоторые застревают. Я их стряхиваю. Я разеваю и разеваю, пока не упадет. Ножницы - большие, как у крокодила. Они иногда цепляют, и тогда больно. Потом я беру папину кисточку. Он, конечно, ничего не знает. Его бы, наверное, вырвало. Мне нравится, что он себе щеки после меня. В крышке разведено мыло. Я намыливаю и беру его бритву. Я каждый раз боюсь себя поранить. У меня даже немного дрожит рука. Хотя, с другой стороны, - это должно быть красиво, капельки крови, как вишневые зародыши. Но я никогда не решусь вывести себе здесь кровавое солнышко, чтобы посмотреть. Я боюсь боли. Волосы растут быстро. Уже назавтра - серое, колется и очень чешется. Я все время украдкой сжимаю ногами и тру между собой. Я очень боюсь, что кто-то заметит. Тогда я нигде не смогу появиться. А перестанет, когда отрастет немного побольше. Я специально запускаю, чтобы можно было стричь такими кольцами. Я слезаю с дивана и иду к зеркалу.

Олег Дарк

МОЙ СЫН

- А Галя придет? - спрашивает Димка.

- Почему ты решил? Нет.

- Вчера же приходила.

- Кто сказал?

- Слышал.

- Спи - ложись, тебе показалось, конечно.

Папа надавливает на плечи Димки, заставляет сесть. Димка послушно садится, но, когда папа отпускает его, опять встает, держится за решетку кроватки.

- Значит, ты возьмешь меня к себе?

- Нет, ты сам спи.

Димка ложится. Пана колдует над ним: укрывает, взбивает с боков подушку, пытается что-то напевать, колено машинально раскачивает кроватку. Лицо Папы в темноте принимает ласковые выражения, сменяющие друг друга, хотя Димка не может видеть.

Олег Дарк

ОТЦОВА ДОЧЬ

1

Вот и все теперь, кончено, сказал Николай Петрович, когда я ему открыла дверь. Я очень взволновалась его приходом. Я его здесь называю Николай Петрович, хотя он мне самый обыкновенный родной отец, хотя и (много лет) не живет с нами, еще до того, как перестала жить с нами мама, то есть со мной, вышла замуж и переехала. Я осталась, наконец, одна. К маме, в ее семью, я хожу в гости, я у нее обедаю по субботам, иногда остаюсь на ночь. Папa часто звонит мне по телефону, но никогда прежде не бывал у меня одной, и вдруг приехал, впервые за столько, поэтому я взволновалась, спрашивает, не нужны ли мне деньги, я всегда отвечаю, что нужны, тогда он пересылает по почте, или не пересылает, или отправляет ко мне аспиранта с деньгами, я беру, аспирант стремится войти в более близкие отношения, но я всегда против, я этого не люблю, он уезжает. Папа у меня доцент. Я третий год в аспирантуре, то есть защищаю через полгода. Меня зовут Татьяной, если Вам это надо. Мужчин я избегаю, то есть в известном всем смысле, я бы не хотела, чтобы это со мной случилось. Когда Сережа стал меня целовать, я поняла, что это следует прекратить, но не сразу, конечно. Я еще подождала два разa, он целует, я прекратила наши с ним встречи и его больше с тех пор не видела. Он еще пытался мне звонить, но я сказала, что очень занята, так оно ведь и есть, я очень много работаю, и ночью тоже - до четырех часов, даже прежде всего - ночью, и встаю в девять. Я привыкла спать пять часов, мне хватает. Иногда я сплю даже меньше, если Вам это надо, потому что ворочаюсь и не могу заснуть, думаю о том, над чем я буду работать завтpa, над следующим разделом, или уточняю написанное сегодня. Когда я валяюсь вот так без сна, многое видится счастливее, чем за столом, о чем следует сказать иначе, более сжато или наоборот распространеннее, а что необходимо взять шире, то есть на более широком материале, или глубже. Прежде чем заснуть, я уже знаю, какие утром внесу исправления, а что переделаю кардинально. Чтобы не забыть к утру, я еще раз проговариваю мысленно по порядку все, что мне подумалось, но я уверена, что не забуду, потому что мне снятся сероватые белки с рыжими пышными хвостами. Проснувшись утром, я встаю не прежде, чем переберу в уме всех белок, и тогда встаю. Белки все разные, не похожие одна на другую, каждая займет в рукописи свое положенное место, поэтому я никогда не вскакиваю, как сумасшедшая, если Вам это надо, и не записываю, даже тогда, когда разрозненные мысли начинают вдруг складываться в связный текст, и я даже начинаю бояться, что все-таки забуду к утру, и выйдет на бумаге хуже, чем пока я валяюсь так и думаю. Я по нескольку раз перебираю сама себя и возвращаюсь к началу и повторяю заново до того места, где остановилась, а потом продолжаю дальше и опять перебираю и возвращаюсь, пока не заучу или не засну но не забываю, а встаю, полная текста, как стакан, и боюсь пролить, пока чищу зубы, завтракаю, курю одну сигарету, я стараюсь ограничивать себя в курении, потому что плохо действует на мозг, и наконец сажусь к столу и спокойно переливаю из стакана на бумагу. Я решила ложиться в четыре и не позволяю себе нарушать, поэтому не вскакиваю и не записываю, если Вам это надо. Мне очень интересна тема моей диссертации, мне осталось совсем немного сделать, Журавлев утверждает, что мои выводы любопытны и принципиально новы, он считает, что мою диссертацию имеет смысл в дальнейшем опубликовать для более широкого пользования. Я еще в восьмом классе вдруг решила, что должна очень много сделать и уже тогда много работала, даже гулять на улице перестала, но потом подумала, что все это вредно дл мозга, и стала обязательно гулять час в день. Уроки я готовила не только на завтра, но и на всю неделю, чтобы оставалось потом больше времени на другие занятия, получалось, что я гналась за временем, которое все равно не оставалось, так как становились известными новые уроки, поэтому, когда я поступила в Университет, я решила спать по пять часов, сначала было трудно, я засыпала в метро и на лекции - незаметно для окружающих, потому что всегда сидела со спиной, прямой, как стрелка, но потом привыкла, и мне стало хватать, даже, я говорю, не сразу засыпаю, но я решила ложиться в четыре, чтобы сразу уснуть - я так не решала, это как получится, и если необходимо для дела, я могу поваляться и подумать. Когда я устаю, я иду, чтобы развеяться, на интересную выставку или хороший спектакль в театре, всегда одна, чтобы никто не отвлекал мое внимание и не приходилось вести неинтересных мне разговоров, особенно некоторые любят это делать непосредственно во время спектакля делать какие-то замечания - или перед картиной, какая им понравилась, а я так не люблю. В сэкономленное время,- его по-настоящему нельзя сэкономить, - я читала много литературы, научной и которая считается посторонней, то есть она не по программе, по каждому вопросу, который мы проходили, а также по тем, которые не проходили, я знала больше всех в классе, но меня не стали вести на медаль, хотя, может быть, я и заслужила бы, и я не получила ее (медаль), потому что знала не только больше учеников, но и больше учителей, и они меня не любили, но я, если Вам это надо, работала не для медали, я хотела очень много знать, потому что как раз решила много успеть сделать в жизни, поэтому мне было все равно, что я не получила ее (медаль). Это уже не первый случай в моей жизни, потому что до Сережи был еще (по-моему) Петя Сидоров, я его не видела года три, и еще кто-то, я их не очень хорошо запоминаю. Петя был неумный человек, как и этот еще кто-то, но тогда я еще ходила не одна на выставки, если уставала, а Сережа был очень интересный человек, но такие вещи заканчиваются браком или хуже, поэтому я стала говорить, что занята, и это действительно так, потому что надо такую уйму всего сделать, я не успеваю, даже диссертация нe главное, у меня в голове идея более глобального свойствa, но пока надо защититься, не разумно мешать занятия. Я больше люблю работать ночью, потому что меньше шумов, лучшеe время - после часа ночи, когда пройдет последний автобус (эти три часа), днем я предпочитаю сидеть в Ленинской, но приходится и дома, потому что в библиотеке я не могу писать, мне мешают госеди и хождения, я каждый раз поднимаю голову, под окном у меня детский сад, визжат дети, я очень радуюсь, что наконец переехала мама, впрочем, она и до этого часто не ночевала дома, только позвонит сказать, где что лежит (для ужина), но я и так найду, меня раздражали ее звонки, я держалась не наорать, не всегда получалось. Если это Вам надо, я могу сказать, что считаю, что для женщины труднее чего-нибудь добиться в жизни, чем для мужчины, так она устроена, то есть ее так устроило (воспитало, смоделировало) общество, нужно больше сил и знаний, чем для мужчины. И времени. Кроме того, определенное отношение к нам, но Журавлев говорит, что ко мне уже нормальное отношение, мне звонят из издательства (Просвещение) с предложением, но я пока не даю решительного ответа, хотя мне интересно было бы для них работать, но все, я считаю, должно идти своим порядком, сначала диссертация. Час в день я гуляю, летом - на велосипеде, зимой - на лыжах, и стараюсь ограничивать свое курение: три-четыре сигареты в день (после завтрака, после обеда, после ужина, и еще, может быть, по не всегда, одну, когда слишком задумаюсь). Многие женщины, которых смоделировало (воспиталo, устроило) общество, не хотят говорить о своем возрасте и обижаются, а я считаю, что это глупо. Мне двадцать восемь, если Вам это надо, до аспирантуры я была научным сотрудником, у меня десять публикаций, но я к ним отношусь не очень серьезно. Нy что еще?