Петька Барин

Как-то поздней осенью заехал я в Тиханово зайцев погонять по первой пороше. У Семена Семеновича Бородина, моего дальнего родственника, был отличный гонец костромской породы, а у Гладких, второго секретаря райкома, русская гончая – пегий кобель, рослый, как телок. Собаки давно спарились в работе и вдвоем куда хочешь выгоняли и зайца и лису.

Володя Гладких был моим приятелем, и я запросто зашел к нему в кабинет под вечер, чтобы поговорить насчет завтрашней охоты. В приемной застал я директора Мещерского совхоза, с которым был едва знаком. Мы поздоровались. Это был сухой погибистый человек средних лет с темным, сумрачным лицом и белыми залысинами, отчего выглядел каким-то болезненным.

Другие книги автора Борис Андреевич Можаев

Федору Фомичу Кузькину, прозванному на селе «Живым», пришлось уйти из колхоза на Фролов день. Уж так повелось у них в семье – все несчастья выпадали как раз на Фролов день. Или кто из предков сильно согрешил в этот праздничный день, или двор стоял на худом месте, кто его знает. Но не везло Живому больше всего именно в этот престольный праздник. «Вам село сменить надо, милок, – посоветовал как-то Живому дед Филат. – Вы люди пришлые… не того престолу, стало быть. Бог-то и забывает вас в этот день. А сатана тут как тут, крутит, значит, свою карусель-от…»

– Тут у нас еще один вопрос, – сказал председатель, вставая. – Самоченков!

– Есть!

Самоченков, малый лет двадцати пяти, сидел на корточках возле порога, но, услыхав свое имя, встал и прислонился к косяку.

– Ты чего с колхозной картошкой сделал? Ну-ка, расскажи нам.

Самоченков снял с головы старый овчинный малахай и потупился.

– Ты чего молчишь? Иль язык проглотил? Куда картошку дел? Рассказывай!

Мерлушка на малахае свалялась сосульками и легко выщипывалась. Самоченков выдергивал шерсть, скатывал ее в комочки и бросал на дно малахая.

Из окна приземистой дощатой конторы Маше хорошо видна стройка: сначала две толстые, короткие, словно срубленные, трубы – их пока еще кладут, – потом широкая красная коробка банно-прачечной; чуть сбоку, перепадом к Амуру идет будущая улица, настолько перекопанная траншеями и котлованами, что земляные отвалы подходят под самые крыши строящихся двухэтажных домов. А там, под откосом, у амурского берега, поднимается стальная башня, в пролетах которой лепятся, словно ласточки, маляры. В лучах предзакатного солнца они выглядят совершенно черными.

Поздно ночью сильно постучали в окно избы участкового милиционера.

Сережкины спали прямо на полу; широкую деревянную кровать вынесли во двор и пересыпали дустом – от клопов спасенья не было. Татьяна, приподнявшись на локте, будила мужа:

– Вася! Слышь, Вась! Да очнись ты, не маку же напился!

– А! – тревожно вскрикнул Сережкин и, сбросив теплое одеяло с лоскутным верхом, быстро вскочил на ноги. – Что случилось, Тань?

– Да ничего, – спокойно ответила жена. – Вон стучит кто-то. Опять, видно, по твою душу.

О прибывших невесть откуда молодоженах, которые на председательском чердаке «устроили канцелярию», я услышал от лесничего Ольгина.

– Чудной народ! – говорил он с усмешкой. – Их честь честью в избе просят располагаться, а они полезли, как куры, на повети. По вечерам все лампу жгут. Того и гляди, спалят село-то.

– Кто ж они такие?

– Говорят, какие-то ученые. Она все сказки записывает. А он – не поймешь, зачем и приехал: целыми днями, как сыч, на чердаке отсиживается. – Ольгин снова усмехнулся. – И одет как-то по-чудному: рубаху в клетку поверх штанов выпустил и не подпоясывается.

Борис Можаев

Полюшко-поле

1

Егор Иванович встал еще по-темному и почти до обеда провозился во дворе. Даже на работу не пошел...

Первым делом Егор Иванович осмотрел тесовые ворота под двускатным верхом. Они хоть и позеленели от лишайника, но были еще крепкими, двустворчатые, набранные в косую клетку, прихваченные железными ободьями к дубовым столбам, с окованными пятами, опертыми на мельничные жернова... На века ставились! Егор Иванович легким ударом сапога выбил забухшую подворотню, откинул кольцевую накладку с круглой деревянной запирки, потом, покряхтывая, с раскачкой вынул и самое запирку - длинную, с обоих концов затесанную жердь. Подворотню и запирку он отнес в сторону и прислонил к избе. Ухватившись за накладку и упираясь ногой в осклизлый булыжник, он потянул ворота.

Она проходила мимо нашего села и называлась столбовой дорогой, большаком, Касимовским трактом, Крымкой, Владимиркой, Муромской дорогой. По ней возили пшеницу и рожь с юга на Меленки, Муром, Павлове; по ее широкому, обвалованному от полей прогону гнали скот из Тамбова на Егорьевск, на Москву. Шли по ней странники, нищие, богомолки. По ней уезжали на заработки, в одну сторону – до Москвы, до Питера, в другую – на Оку, на Волгу, на Каспий.

На Муромской дорожке стояли три сосны,

Борис Можаев

День без конца и без края

Киноповесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Селекционный участок одной из опытных станций в Сибири - два-три приземистых длинных дома в окружении мелких стелющихся яблонь и вишен. Заборик из белого штакетника да открытая метеоплощадка с флюгером и с невысоким настилом для приборов, похожим на ветхую трибуну.

Возле штакетника остановился "газик", из него вышла молодая женщина и крикнула в растворенное окно:

Популярные книги в жанре Современная проза

Рыбаки сидели у костра, на котором кипела уха. И как всегда в таких случаях, слово за слово, начали вспоминать разные истории из своей жизни. К этому располагала и бутылка водки и не хитрая закуска из соленых огурцов, сала, чеснока и хлеба. До утра было еще далеко, а спать не хотелось. Весело потрескивал в костре валежник. Огоньки пламени бросали отсветы на лица четверых мужчин. После очередной истории немного помолчали, выпили, закусили. Алексей Булыгин, которого все звали просто Леха, немного отодвинулся от костра и начал свой рассказ:

Яна сидела в лодке, перед ней в этой же лодке находилась ее напарница Марта, в руках весла, они ожидали старта. Если они выиграют этот заезд, то станут олимпийскими чемпионками. Все мысли были заняты только одним, выиграть эту гонку. Все остальное отошло на второй план.

* * *

Ян Мяги только что забрал свой багаж и покинул здание аэропорта. Он только что вернулся домой, повидать своих родителей, так как в последнее время учился в Америке, в Мичиганском университете. Родители Яна могли себе позволить послать своего единственного сына на учебу в Америку. Учеба Яну давалась довольно легко, и все благодаря тому, что он успешно выступал на соревнованиях по академической гребле. Он был спортсменом. Еще до того как Ян уехал в Америку он занимался греблей в своей родной Эстонии. В Пярну, где он родился и жил, в этом небольшом городе он был чемпионом. Он любил греблю, но, сколько он не занимался этим видом спорта, других результатов он добиться, ни как не мог. Но, ни смотря, ни на что он все равно мечтал стать чемпионом своей страны. Но мечты оставались только мечтами, от отчаяния, он даже думал о том, что бы покончить с собой, но его родители вовремя пришли ему на помощь и отправили его учиться в Америку.

Я блоггер. Всё, представленное ниже — плод моего воображения. Эти рассказы-посты были опубликованы в разное время в двух моих блогах. Просматривая как-то их архивы, я решил, что не худо было бы объединить понравившиеся читателям и мне рассказы в небольшой, уютный сборник. Я намерено исключил из этого сборника вполне удавшиеся, но касающиеся какой-то профессиональной или технической темы посты, оставив только рассказы, в которых чистый полёт вдохновения превалировал над меркантильными соображениями)

«Азбука жизни» — это правдивая история о том, какими были, как жили, о чем думали, к чему стремились обыкновенные советские дети. Какой была их Родина — Советский Союз, как ощущали они свою страну, учась любить её не по учебникам, а проживая вместе с ней день за днем. Как верили они в свою советскую власть, ощущая себя неотъемлемой частью самого справедливого государства на Земле, самой большой и дружной семьей на свете с коротким и гордым названием СССР.

Меня нет. Умер я, что ли? Или сплю? Но сквозь тьму и небытие — слышу резкий, отвратительный сигнал. Так оповещает о почтовом сообщении мой мобильник. Какой еще мобильник? Что за сигнал? Кто я? И кому это понадобилось возвращать меня из легкости и беззаботности небытия?

Постепенно прихожу в себя. Дымок иного мира еще плыл перед глазами, а черная дыра уже закрылась, свернулась смерчевым потоком, заполнила пустоту пространства воронкой. Когда все завершилось, я опять был в полном уме и здравой памяти. И знал, что сигнал этот — из моего мобильного телефона, и сообщение пришло от друга. Вот только друг — пребывал где–то там, в далекой своей, нереальной Англии.

«…они оба могли пройти мимо. Он — не задержаться. Она — махнуть рукой.

Быть Человеком — это то же, что быть солнцем. Светить. Греть. Дарить жизнь зеленым побегам… и делать так, чтобы древний посох распустился свежей зеленью. Пускай — лишь на мгновение. Но он зеленел, шелестел листьями… жил. А миг или год — разве это важно? Разве ЭТО важно?

Быть Человеком — это то же, что быть Солнцем».

Марк Шейдон

— Дя–адя Саша, мне даже как–то неловко становится за вас. Откуда у вас это низкопоклонство перед этим поганым Востоком!

— Ну, зачем ты так, Дениска?

— «Дениска» у вас звучит, как «редиска».

— Каждый слышит то, что боится услышать.

— Да это ладно, и пусть, но ваша готовность в каждом куске верблюжьего навоза углядеть самобытность и урок всем нам, ей–богу, злит.

— Ну, какой же навоз, Денис, Будда все–таки Будда. Ты же на Будду в данном случае решил наехать, да?

Посадку на самолёт объявили вовремя — минута в минуту. Вернее сказать, во время, когда Роберт, настроив ручные часы на ясный полдень, вернулся к просмотру завтрашней прессы. Газетчики, чтобы урвать больше куш, предрекали хорошие новости с опережением и, надо подчеркнуть, практически не ошибались. Что нельзя сказать о синоптиках, которые в очередной раз сели в лужу. Так как их прогноз о солнечной, местами дождливой погоде, сбылся для прогнозистов лишь наполовину. Дождь залил половину метеоцентра, прогностические доклады, холодильную камеру с прошлогодним снегом и, конечно, персонал. Залил, так залил. Уж извините за откровенность — до самых половых признаков. Несколько мелких служащих захлебнулись.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

На станции третьего класса Касаткино запил начальник. Говорят, что во время дежурства в его кабинете стрелочник играл на балалайке, а он плясал «барыню», потом упал и тут же уснул прямо на полу. А когда пришел поезд, его долго не могли разбудить, и поезд из-за этого задержался.

Начальник отделения железной дороги в срочном порядке послал в Касаткино Александру Курилову, или попросту Саню, как ее звали сослуживцы. Саня года три назад окончила техникум по эксплуатационному отделению и приехала на Дальний Восток из Минской области. Девушка она была исполнительная, в деле строгая, быстро дослужилась до дежурного по станции и вот теперь получила неожиданное повышение.

Как-то в лугах, на рыбалке, сидя возле реки, я заметил, что мой приятель шкипер Федот опасливо отодвигается от берега.

– Ты чего это, Федот Иваныч? – спросил я.

– Боязно, – ответил он, поеживаясь. – Стемнелось. Время смурное – самый разгул для шишиг.

– Каких шишиг?

– Известно каких… Этих самых, что нечистой силой зовутся.

– А ты их видел?

– А то как же? Все они криворожие, есть которые с горбом, а есть и брюхатые. А руки у всех маленькие да холодные. Ты к реке нагнешься, а шишига оттуда хвать тебя за ворот – и в воду. Тут места глубокие… Омут! Улькнешь – и поминай как звали.

Мы сидели в холодке на низеньком кособоком крылечке. Перед нами в заплоте разгуливали кони; одни подбирали раструшенную скошенную траву, фыркали на нее, сдували пыль и лениво перебирали травинки губами; другие, равнодушные ко всему на свете, дремали, тяжело опустив голову, отвесив нижнюю губу. Жара…

Из шорной в открытую дверь обдавало нас сырым запахом земляного пола и резким сладковатым духом прелых потников.

Дед Евсей, широконосый, лысый, но еще крепкий грудастый старик с выпуклыми, как у верблюда, подслеповато прищуренными глазами, чинил седло. Сидел он над нами на верхней ступеньке, как на престоле, широко расставив колени, ковырял шилом кожу, вытягивал обеими руками дратву, сипел от натуги, потом, пристукнув черенком шила по шву, смотрел на нас значительно и долго, как бы пытаясь что-то вспомнить и наказать; но, мотнув по-лошадиному головой, снова колол шилом и опять с хрипом и свистом до красноты в отечных дряблых щеках вытягивал дратву.

Дело было в Тиханове. Я жил у двоюродного брата Семена Семеновича Бородина. Однажды хозяйка, вернувшись с полдневной дойки, сказала мне:

– Тебя спрашивала Даша Хожалка, которая с Выселок.

– Она жива еще!

Я вспомнил темнолицую худую женщину неопределенного возраста с негнущейся ногой. Всю жизнь она работала в больнице нянькой, или, по-старому, хожалкой, за что и получила свое прозвище, по которому ее знали все в округе от малого до старого.