Песнь детей в паучьих тенетах

Перидо, шаман в грязно-белом балахоне, краской вывел знак на своём шалаше: спираль, символ грядущих перемен. Его соплеменники умели привораживать перемены. Теперь они все стояли вдоль тропы, уводившей его, и благословляли его в дорогу.

Тропа вела к пролому посреди черной земли. Из него подымался пар, подобный дыханию чудища на холоде; шаман ступил ему в пасть и начал спускаться в подземный ход. Дошедши до конца, он достал складную лопатку и начал рыть.

Другие книги автора Энди Миллер

Джо занимался продажей обуви и держал собственный магазинчик, «Под каблуком», в полуразрушенном доме на набережной. А потом он взял да уплыл на «Громобое Роланде», торговом судне, ходившем в Ливерпуль, Марсель, Палермо и Одессу. Все его постоянные покупатели — мистер Джеффрис, Кассандра Уитком, Билли Холлидей-О'Нил и Жорж Ласкó — дó смерти хотели узнать, что же его подвигло на такой шаг.

Одна молоденькая Салли Гриндель прекрасно всё понимала — та самая девушка, которая открыла для Джо тонкое искусство массажа ступней. Она знала Джо получше, чем остальные, и сказала ему, что ему надо делать этот самый массаж. По вечерам, бывало, Салли сядет на ящик из-под апельсинов в аллейке за магазином, обхватит его ступню своими ручками, положит на колено, и они давай говорить. Когда все разговоры кончались, они смотрели на звёзды и слушали, как все корабли в гавани собираются на ночь вместе, от часа прилива до часа отлива.

Арчи запустил руки в карманы серых штанов и вывернул их наизнанку, так что карманы торчали наружу, как белые флажки. Он встал у окна своей опустевшей квартиры и вымучил улыбку; ибо за окном возвышалась стеклом и бетоном «Розничная торговля У. Сопли и Сочувствующие», где он проработал 50 лет. Сначала разгружал прицепы; развозил тела на поддонах — сотни тел, забальзамированных стоймя в стеклянных гробах, которые он складывал рядами согласно номерам в каталоге. Последние двенадцать лет он был в службе переработки отходов. Работал на совесть.

На бельевой верёвке во дворе болтались платья времён королевы Виктории, а холодильник прислонился к боку дома, точно хмурый шофёр, и намурлыкивал «Звёздное знамя». Платья пролежали на чердаке с 1918 года. Я понимаю, что сейчас никто такое носить не будет, но я подумала, может, кому-то материя понравится, на лоскутное одеяло или ещё что. Не понравилась. Мне, конечно, больше всего хотелось избавиться от холодильника. Люди подходили, смотрели — сначала на него, потом на меня.

Популярные книги в жанре Фантастика: прочее

Накинув на плечи платок, Сента тихо выскользнула на крыльцо и поежилась. Небо уже светлело на востоке, темный двор, словно одинокий ковчег, плыл в волнах стелящегося тумана. Впереди спасительным островом вздымался из туманного моря лесистый бок Ворчуна.

Сента подняла на него глаза и вздрогнула: у самой вершины меж деревьев полыхнуло красным. Но это всего лишь Селена, капризная луна этого мира, наливаясь прощальным утренним багрянцем, вставала из-за склона, как пожар. Ворчун насмешливо хмыкнул, земля под ногами дрогнула. «Но, не балуй!» — шепотом сказала ему Сента и побежала через двор, торопясь нырнуть в сонное тепло коровника.

Загадочное убийство в Марселе, безрукий африканский бог и приключения гостиничного боя Жака — в повести талантливого советского писателя С. С. Заяицкого (1893–1930) «Рука бога Му-га-ша». Повесть публикуется по первому изданию 1928 г.

«Рука бога Му-га-ша» продолжает в серии «Polaris» ряд публикаций произведений, которые относятся к жанру «затерянных миров» — старому и вечно новому жанру фантастической и приключенческой литературы.

Было сыро и холодно, и стены действительно были сложены из костей. А по улицам здесь и правда бродило чудовище. Оно пожирало маленьких детей, злых людей и не останавливалось даже перед другими чудовищами. Дьявол поставил его властвовать над городом тьмы, чтобы там никогда не всходило солнце.

Диедре уже случалось проваливаться в эту тьму. Она спасалась, хватаясь за руку мамы. Мама глядела в её испуганные глаза и говорила: «Ты ищешь взглядом лик демонов. Я вижу их в твоих глазах. Дия, ты рождена видеть Бога! Не смотри в пропасть лет — они могут увидеть тебя». И всё так и случилось. Самым краем сознания Диедра помнила, что она сидит в железной комнате в космическом корабле, а корабль летит в подпространстве, и если она не будет плакать, шуметь или ходить сквозь стены, в конце пути её отведут к маме. Диедра верила отцу Прево, но ничего не могла с собой поделать. В её душе зияла отверстая дверь, и она видела, видела город. Стены костяных зданий росли из паутины дорог, мириады крохотных окон источали мертвенный свет, и прямо над головой Диедры висел фонарь, с которым было что-то не то. В его форме было что-то плохое. Диедра не поднимала голову. Она надеялась, что этот сон скоро пройдёт.

Карри и Эрик танцевали в гостиной. Карри не помнила, как началась музыка. Она не помнила, когда и как они начали танцевать. Она не помнила даже, как оказалась в квартире своих родителей. Но они были здесь, медленно танцуя при свете свечей на ковре между софой и телевизором, и Карри казалось, что, похоже, они танцуют вечно. Она положила голову на плечо Эрика, закрыла глаза и плыла медленными кругами.

— Карри, — сказал Эрик, крепко прижав ее к себе. — Мы должны кое о чем поговорить. Я что-то пытаюсь тебе сказать. Что-то важное.

Фантастический рассказ

Феликс Суркис

Рисунки В. Меринева

Она влетела в луч фары, остолбенела на мгновение, и тотчас ее сшиб радиатор.

Я притормозил, выскочил из кабинки, поднял ее, неподвижную, но еще теплую, и подышал в клюв. У нее были выпуклые глаза и длинные пушистые штанишки. До того пушистые — словно мельчайшая воздушная кольчужка. Я и не подозревал, что совы так красивы.

Подошел Олег, сокрушенно поцокал языком. Пригладил короткие волосы. Несмотря на тридцать два года, у Олега розовощекое, мальчишеское лицо. И движения легкомысленные, мальчишеские — пригладил волосы в два гребка растопыренной пятерней... На мою руку, державшую птицу, падал отблеск света фар.

Юный Джим приехал в город Провиденс, штат Род-Айленд, в поисках магазина фокусов и иллюзий и встретил на улице необычного человека.

«— Скажу тебе одну вещь, Джим Холлоуэй…Но так же, как здесь, в Провиденсе, нет никакой лавки чудес, в мире нет никакой магии. Магия есть лишь в одном месте. Вот здесь. — Филлипс Говард легонько постучал кулаком по своей впалой груди. — И когда тебя назначают ее хранителем, это не дар, а проклятие».

Космос, мистика, лубок и черный юмор.

Он знает, от чего умирал в своих прежних воплощениях. В этом воплощении ему предстоит умереть от того же самого. А главное — кирдык уже подкрался.

Чего вам тут плохого сказать? Подвигов здесь нет, благородных героев со стальными яйцами нет, гламура нет, позитива нет…

— Мне эту историю рассказал один довольно известный колдун. Нет необходимости вспоминать его имя. Просто поверьте мне на слово.

В далёкие теперь 70-е годы ХХ века в одной из советских средних школ учился простой такой мальчик. Звёзд с неба он особенно не хватал, учился ровно, средний хорошист. Школьные красавицы на него внимания не обращали ввиду наличия более интересных учеников мужского пола.

Кто-то был лучшим шахматистом, кто-то хорошо знал английский и собирался по окончании школы поступать в МГИМО. Другие ребята играли на гитарах в местном школьном ансамбле, и у них всегда можно было записать неплохие концерты западных звёзд, не считая того, что эти парни и пели песни, за которые девчонки готовы были их расцеловать. Кто-то играл в школьном театре. Кто-то был хорошим борцом или боксёром. И Павел тоже мог бы стать кем-то, но его мечтательная сосредоточенность на непонятных иллюзиях будущего напрочь выбивала его из общего коллектива действующих активистов школы. Так бы оно и продолжалось, если бы он не влюбился в новенькую одноклассницу. На Светлану почему-то обратили внимание сразу все мальчишки из класса, а также ребята из параллельных классов.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Мы поднесли к губам тонкие трубки мирощупов и устремили наши взгляды вверх, на Зéмли. Мы вдыхали сквозь мирощупы и нежились в этом уютном чувстве — как будто лениво валяешься в постели бесконечным утром. Холодные ветра завивались вокруг нас по пустынным каменным плато. Мы общались в полной гармонии с Механизмами Подобия.

К нам подошли Мэри Эдáфы. Сначала мы не обращали на них внимания, только смотрели на Земли. Такое богатое, удивительное небо! С пустых плато обзор всегда хороший. Нам было видно все три тысячи триста тридцать три Земли.

Вместо глаз у нее были жуки; крупные золотистые существа, чьи бледно-зелёные усики, похожие на вытянутые тарелки антенн, заколыхались, когда Стерек вступил в отсек. Стерек оторопело уставился на неё. Её груди оканчивались острыми розовато-коричневыми сосками; кожа была темнее, чем у него. Белокурый треугольник меж ног не отличался по цвету от рассыпанной по плечам пышной гривы. Давным-давно Преподы учили его, что этот цвет называется цвет мёда, хотя что такое мёд, он тогда так и не понял.

Рапсодия стонет сотней голосов, пока Чарльз вырезает дату у неё на пятке. Десять лет, ровно десять лет сегодня. Ветры Санта-Аны скользят у неё под тростниковыми ногтями, закручиваются смерчем в ложбинках суставов. Горячий ветер, доносящий вонь Лос-Анджелеса, проникает сквозь миниатюрный узор на радужке и приоткрытые губы, и воздух отзвучивает в сотне умело сработанных внутренних перегородок, и обращается в стон — развивается в трель. Чарльз откладывает в сторону нож с тонким лезвием, с эбеновой рукоятью. Прикасается к блестящему вишнёвому дереву её щеки.

В неосвещённой квартире Лýна запускает под матрас пальцы. Простыни скручиваются в её хватке, сырые и холодные. Воздух наполняет вонь от горелого пластика. И от бензина — или солярки, она не может понять, — но запах становится всё гуще, начинает рвать ноздри.

Горелый пластик, солярка, а теперь пахнет тошнотворно-сладким, вроде как протухшие котлеты, или как когда Пезман в первый и последний раз попробовал приготовить обед по-эфиопски. Желудок Лýны подкатывает к горлу; она хватается за матрас, и ноготь на левом мизинце ломается до самого мяса. Дыма нет, ничего не горит в квартире. Пожарная сигнализация молчит. Сирен на улице не слышно, вот только эта мерзопакостная вонь.