Перси

Джон Чивер

Перси

Воспоминаниям, наряду с досками для сыра и безобразной керамикой, какие порой дарят новобрачным, самой судьбой словно бы указан путь к морю. Пишутся воспоминания за таким вот столом, потом их правят, издают, прочитывают, а потом начинается их неуклонное продвижение к книжным полкам в домах и коттеджах из тех, что снимаешь на лето. В последнем доме, который мы снимали, на полке у нашей кровати оказались "Мемуары великой княгини", "Записки китобоя-янки" и "Прощай, моя молодость" Грейвза в бумажной обложке, и то же вас ждет в любом уголке земного шара. Единственной книгой в моем номере отеля в Таормине были "Ricordi d'un Soldato Garibaldino" ["Воспоминания солдата-гарибальдийца" (итал.)], а в Ялте я обнаружил у себя в комнате "Повесть о жизни". Отчасти эта тяга к соленой стихии безусловно объясняется малой популярностью данной книги, но, поскольку море - самый распространенный символ памяти, не правомерно ли усмотреть некую таинственную связь между этими опубликованными воспоминаниями и рокотом волн? Поэтому я сейчас и взялся за перо в счастливой уверенности, что рано или поздно эти страницы попадут на какую-нибудь книжную полку с широким видом на бурное море. Я и самую комнату уже вижу - вижу соломенную циновку на полу, оконные стекла, помутневшие от соленых брызг, - и чувствую, как весь дом дрожит от силы прибоя.

Другие книги автора Джон Чивер

Джон Чивер

Братец Джон

Он услышал урчание катившей по проселку машины минут за пять до того, как она въехала на задний двор. Шум этот почти сливался с ревом ветра и шелестом крон обрамлявших лагерь сосен. Потом комнату озарил неровный свет фар, похожий на мигание штормового маяка, и двигатель машины, чихнув, заглох. Из-за обтянутой сеткой двери донесся свист, потом - усталый женский голос:

- Открывай, Алекс! У меня уйма свертков, а Элоиза опять канючит.

Рассказы американских писателей о молодежи.

В сборник Джона Чивера (1912–1982), выдающегося американского писателя, автора множества рассказов и нескольких романов, признанного классика американской литературы XX века, вошли его лучшие рассказы. Для творчества писателя характерны глубокий психологизм и юмор, порой довольно мрачный. Его герои — обитатели пригородов, где за фасадом приличий и благосостояния разыгрываются человеческие драмы.

Джон Чивер

Скандал в семействе Уопшотов

Все действующие лица этой книги, как и

большинство научных терминов, вымышлены.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Снегопад в Сент-Ботолфсе начался накануне рождества в четыре часа пятнадцать минут пополудни. Старый мистер Джоуит, начальник станции, вышел с фонарем на платформу и поднял его вверх. В свете фонаря снежинки сверкали, как металлические опилки, хотя на ощупь были почти неосязаемы. Снегопад приободрил и оживил Джоуита, он воспрянул душой и телом, как будто внезапно освободился от гнетущих его несварения желудка и житейских забот. Вечерний поезд опаздывал уже на час, и снег (белый, словно привидевшийся во сне, эта белизна рябила в глазах, от нее невозможно было отделаться) - снег падал так быстро и щедро, что казалось, городишко отделился от нашей планеты и устремил свои крыши и шпили в небо. Останки коробчатого змея свисали с телеграфных проводов, напоминая о развлечениях уходящего года.

Джон Чивер

Семейная хроника Уопшотов

М. - с любовью, и почти всем, кого я

знаю, - с наилучшими пожеланиями.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Сент-Ботолфс был старинным поселением, старинным приречным городком. В славные времена массачусетских парусных флотилий он был важным портом, а теперь в нем остались лишь фабрика столового серебра и еще несколько мелких промышленных предприятий. Местные жители не считали, что он сильно потерял в величине или значении, но длинный список погибших во время Гражданской войны, приклепанный к стоявшей на лужайке пушке, говорил о том, каким многолюдным был этот поселок в шестидесятые годы прошлого столетия. Сент-Ботолфс больше никогда не мог бы дать столько солдат. На некотором расстоянии от лужайки, расположенной в тени могучих вязов, со всех четырех сторон тянулись торговые помещения. По фасаду второго этажа Картрайтовского блока, составлявшего западную сторону четырехугольника, шел ряд стрельчатых окон, изящных и дышавших укоризной, как окна церкви. За этими окнами помещались редакция "Истерн стар", приемная зубного врача Булстрода, конторы телефонной компании и страхового агента. Запахи этих учреждений: запах зубоврачебных лекарств, мастики для пола, плевательниц и светильного газа - смешивались на нижних площадках лестниц, воссоздавая аромат прошлого. Под моросящим осенним дождем, в мире больших перемен, лужайка в Сент-Ботолфсе вызывала ощущение необыкновенного постоянства. В День независимости по утрам, когда заканчивались приготовления к праздничному шествию, это место имело благоденствующий и торжественный вид.

John Cheever. The Chimera (The Stories of John Cheever, 1978).

Перевод с английского М. Лорие

Издательство «Радуга». Москва. 1983.

Джон Чивер

День, когда свинья упала в колодец

Когда семья Наддов собиралась в своем летнем доме в Уайтбиче, в Адирондакских горах, бывало, вечерком не один, так другой непременно спрашивал: "А помните тот день, когда свинья упала в колодец?" И, словно прозвучала вступительная нота секстета, все остальные поспешно присоединялись, каждый со своей привычной партией, как те семьи, в которых распевают оперетты Гилберта и Салливена, и час, а то и больше все предавались воспоминаниям. Прекрасные дни - а были их сотни, - казалось, прошли, не оставив в памяти следа, по к этой злосчастной истории Надды все возвращались мыслями, будто в ней запечатлелась суть того лета.

Джон Чивер (1912–1982) — классик американской литературы XX века. Роман «Фальконер», впервые опубликованный в 1975 году, — это книга о странствиях человеческой души, полной сомнений и страхов, гордыни и смирения, злости и милосердия. Герой романа Иезекиль Фаррагат осужден на тюремное заключение за убийство брата. Попадая в исправительную колонию, он вынужден искать в себе те нравственные качества, которые позволили бы выжить в этом грубом, жестоком мире. Чивер пишет о страдании и искуплении, о вере в чудесное воскресение души, о новом рождении человека, обреченного на смерть.

Популярные книги в жанре Современная проза

Дмитрий Шашурин

Перетомленное бигуди

Собственно, рыбачок, который мне все рассказал и показывал даже место действия - на бывшем пригородном песчаном карьере, - настаивал, что правильней было бы говорить: утомленное бигуди, потому как _перетомленное_ - значит томленное чересчур долго, передержанное в кипятке, а утомленное выдержанное столько, сколько надо, так же как переваренное и уваренное, например, мясо, и никак не хотел понимать, что у него получается не только двусмыслица, но придается пластмассовому предмету одушевленность - этакое испуганное суетой жизни бигуди.

Александр Шленский

Размышления над дыркой в стене

Профессор математики Фриц Гросскопф допоздна задержался в лаборатории, готовя очередной кафедральный отчет. Он не доверял компьютеру и пересчитывал некоторые формулы на своем калькуляторе, которому доверял всецело. Время от времени он доставал из кармана платочек, легонько сморкался в него, а затем протирал уголком платочка очки. При этом он каждый раз ронял калькулятор на пол. Нагибаясь в очередной раз, чтобы поднять с пола упавший калькулятор, Гросскопф обратил внимание на дырку в стене, которую просверлили днем служащие, разводившие в помещении локальную сеть. Он сунул в дырку палец, немного помедлил, вынул палец и зачем--то пересчитал на пальце суставы. Получилось целых три -- как--то даже слишком много. Профессор поколебался, он не был уверен, относится ли ближний к ладони сустав к пальцу или к самой ладони, и надо ли поэтому было его считать. Потом взглянул на калькулятор. Калькулятор показывал корень из трех. Гросскопф поразмышлял, как получилось это число, и пришел к выводу, что, это результат падения прибора на пол. Тем не менее, число ему понравилась, и он решил вставить его в отчет. По крайней мере, хуже не будет - решил профессор. Потом он еще немного подумал и повернул голову к соседнему столу:

Александр Шленский

Восхождение Луны на небеса

В том месте, куда я хожу гулять, есть пляж. То есть, он именно и есть там, потому что я хожу туда гулять. А впрочем, я неправ. Это я туда хожу гулять, потому что он там есть, а если бы его там не было, я бы туда не ходил, потому что тогда мне бы и делать там было нечего.

Пляж до того длинный, что он так и называется "Длинный пляж". Вход на длинный пляж стоит три зеленых рубля. Ни зонтика, ни топчана за эти деньги не дают, и поэтому я их никогда не плачу и всегда вхожу на пляж через выход, где билетов не продают и не проверяют их наличие. Впрочем, через выход заходят почти все, но никто почему-то с этим не борется.

Станислав Шрамко

Монолог в пустоту

Я говорю это тебе лично. Да, да, именно тебе! Ты - депрессивный романтик? Ты - сердце мира? Ты являешь собой образец метаний русской интеллигенции?

Стой, где стоишь. Ты ценишь себя, не правда ли? Ах, да? Hо почему? Что в тебе ценного? Ты изо дня в день валяешь дурака, и все должны уважать тебя за это?

Почему?

Мир для тебя - не более, чем плоская картинка. Он утрирован, он фальшив, он гадок, а ты... ты - не такой. Ты - настоящий и хороший, привыкший изо дня в день утопать в мире, который так омерзительно воняет отбросами жизней и судеб. Тебя не понимают друзья?

Станис Шрамко

СДЕЛАЙ МЕHЯ...

When I woke up this morning I got myself a beer

When I woke up this morning I got myself a beer

The future is uncertain and the end is always near

J. Morrison ("RoadHouse Blues")

I really want you really do,

Really need you, baby, God knows I do

'Cause I'm not real enough without you;

Oh, what can I do?

J. Morrison ("Make Me Real")

Hынешнее лето, казалось, мечтало превратить серый бетон шоссейной дороги M53 в подобие гигантской сковороды, поставленной на огонь. Шкворчащей маслом и разогретой до последней невозможности.

Шумейко Оксана

По настоянию Лукаса Нектова

Добрым мамам посвящается...

(текст для поздравительной открытки)

Странное ощущение - кажется, будто чуть ли не с самого моего рождения тебя все время что-то во мне не устраивало.

Сначала мое наличие в твоей жизни никак не совмещалось с учебой в одном из самых престижных ВУЗов державы.. Бабушка забрала меня к себе.

Потом - правда, совсем недолго - тебе надоедали больничные по уходу за мной.

Шумихин Иван

(К вопросам эхи ANTISEX)

Борьба за огонь

(аморальный опыт противления природе)

Всякая здоровая этика, этика полноты жизни, стремится основываться на знании человеческой природы, чтобы этим знанием природа человека ответила своим необходимым жизнеутверждением на вопросы целей человеческой деятельности всего обусловленного природой устремления во время настоящего и будущего.

Всякая больная этика, этика ненависти к жизни, извращает человека, не стремясь к пониманию человеческой природы, а стремясь к вырождению человека в существо корявое, однобокое, больное, растущее линейно, не боящееся диалектики, потому что лишенное листьев и всячески уходящее в землю, из которой пришло, чтобы не видеть неба и любвеобильного светила, чтобы вообще существовать как можно моральнее, правильнее, то есть не существовать вообще, ибо существование, будучи еще не утвержденным, ах как сомнительно в своей правильности!

Шумихин Иван

Часто видели ли вы восходы и закаты? Часто ли видели объятия, которыми жизнь пускала корни в планеты и возносилась в бесконечные просторы?

Hаши миры потеряли свои восходы и закаты.

Hо я видел восход и видел закат. Всю мою боль хочу отдать я вам, чтобы и вы познали то, чего были лишены:

Быть восходом и стать однажды закатом.

Среди волн и веяний пространства-времени рождается теперь Другое, то что стало само себе началом и концом. Я говорю о Человеке.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Джон Чивер

Пять сорок восемь

Блейк вышел из лифта и тотчас ее заметил. Она стояла в группе мужчин, которые поджидали своих девушек и не сводили глаз с лифта. Блейк встретился с ней взглядом и по тому, как в лице ее вдруг вспыхнули решимость и ненависть, понял: она ждала его. Но Блейк не стал подходить к ней. Какие у них дела? Им не о чем разговаривать. Он двинулся к стеклянной двери в конце холла, испытывая легкое чувство вины и неловкости, какое обычно охватывает нас, когда мы проходим мимо, как бы не замечая старого друга или школьного товарища, совсем опустившегося, больного или с каким-либо другим изъяном. На часах в холле восемнадцать минут шестого. Он еще успеет на экспресс. Ожидая очереди у вращающейся двери, Блейк заметил, что на улице по-прежнему льет дождь. Дождь шел весь день, и уличный шум казался из-за него много сильнее. Блейк вышел на улицу и стремительно зашагал в сторону Мэдисон-авеню. Впереди, на забитой машинами центральной улице, то и дело назойливо гудели клаксоны. По тротуару текла толпа. Интересно, зачем эта женщина высматривала его в холле, чего она хотела этим достичь? Идет она следом или нет?

Джон Чивер

Сент-джеймский автобус

Автобус, доставляющий учеников и учениц в Сент-джеймскую протестантскую епископальную школу, отходит в восемь часов утра от угла Парк-авеню, в районе Шестидесятых улиц. В такую рань иные родители, отводящие детей на остановку, еще не выспались и не успели выпить кофе; зато, если небо ясное, это лучшее время дня: солнечные лучи совсем по-особенному освещают город, и в воздухе разлита бодрящая свежесть. В этот час кухарки и швейцары прогуливают собак, а привратницы старательно, с мылом отмывают резиновые коврики у порога. Однажды родители и дети видели, как брел восвояси гуляка в смокинге, вывалявшийся в опилках, вообще же следы ночной жизни в эту пору - редкость.

Владимир Чивилихин

Елки-моталки

1

Следователь. Вы давно знаете обвиняемого?

- А я его не виню.

Следователь. Свидетельница Передовая, отвечайте, пожалуйста, на вопрос. Давно его знаете?

- Как будто всю жизнь.

Следователь. А точнее?

- Год сравнялось...

Следователь. Где вы с ним познакомились?

- В Чертовом бучиле. Только зачем это вам?

Следователь. Где-где?

- Под Байденовом. Жигановского района.

Владимир Чивилихин

НАД УРОВНЕМ МОРЯ

Отлогие старые горы, и ничего кругом, кроме гор. Белые снега лежат на далеких гольцах, издалека холодят лоб. К ним тянет; хочется думать, что где-то над нами, меж тупых вершин, отгадка всего, но мы знаем: большая, истинная жизнь внизу, там, откуда мы идем, и она всегда внутри нас, со всем, что в ней есть, - с вопросами и ответами, горем и радостью, с липкой грязью и чистой водой, смывающей любую грязь...