Перевертень

Сергей Болотников

Перевертень

Короткий состав, ведомый дряхлым тепловозом выпуска пятьдесят какого-то года, со скрипом и стонами остановился возле небольшой станции. Буфера еще некоторое время громыхали, но поезд уже остановился. Немудрено - дальше рельсы не идут. В двух метрах от древнего тепловоза они резко обрывались в земляную насыпь метровой толщины. Снег на ней не лежал, а из земли торчали прошлогодняя рыжая трава и бывший телефонный столб, мотающий на холодном ветру обрывками проводов. Поезд стоял. Холодный, с обледеневшими стеклами, лишь в редких вагонах теплился электрический свет. Сбоку от состава примостился дощатый перрон, поддерживаемый изъеденными временем и дождями бетонными балками. Была здесь и табличка с названием станции. Ветер обвивал ее ледяными струями, посвистывая в щелях от недостающих букв: "Г....КА" - сообщала она перрону, составу и окрестным дремучим лесам. Поверх оставшихся букв углем было выведено: "А и М были здесь в 1970 г.". Ободранное кирпичное здание тридцатых годов стояло сразу позади перрона. Раньше оно было желтого цвета, но теперь превратилось в светло-серое, цвета бетона. В некоторых местах из-под кладки выглядывали обветренные кирпичи. Здесь, в краю сильных морозов, время не щадило ни людей, ни домов. Было здесь и окошечко кассы, забранное решеткой в виде восходящего солнца. Изнутри оно забито фанерой, а на шнурке свисала табличка - " Закрыто. Билетов нет." Глядя на царящую вокруг разруху, хотелось добавить: "И не будет." На крыше будки находилось название станции: "Гниловатская. Москва - 965 км". Рядом с ней на проводе болтался фонарь без лампочки. Поезд стоял, постепенно холодея. Немудрено, кто едет в такую глушь, особенно сейчас, когда день клонится к вечеру. Было три часа, но солнце уже ощутимо клонилось к горизонту, которого все равно не было видно из-за густого елового бора вокруг. Единственными живыми существами в царящем вокруг ледяном безмолвии были три голубя, сидевшие, нахохлившись, на табличке с названием, как раз над буквой Г, да вороны, каркающие в небе. Но их слабые звуки заглушала собой тишина. Наконец дверь крайнего вагона открылась и на перрон стали выходить люди. С первого раза можно было заметить, что все они деревенские жители, одетые в основном в бесформенные телогрейки и тащившие тяжелые тюки с поклажей; оттуда выглядывали яркие обертки заграничной еды. Сельские ездили в город и возвращались, набитые снедью. Их было человек десять, и они молча пересекли перрон, скрывшись в здании кассы. Снова воцарилась тишина. Затем из поезда появился еще один человек. Он был одет в кожаную куртку, плохо защищавшую от мороза, и сжимал чемодан и сумку с выделяющимся контуром какого-то длинного предмета. Приезжий не пошёл в бывшую кассу, а остановился на перроне в недоумении. Состав содрогнулся всеми вагонами, протяжно заскрипел и медленно тронулся в обратный путь. В окнах вагонов свет не горел. Обледенелые колеса стучали, а солнце стало принимать красноватый оттенок. Алексей нерешительно поставил чемодан на скользкие доски перрона. За спиной поезд, привезший его сюда, набирал скорость, и через некоторое время не осталось никого, кто смог бы поколебать воцарившуюся вокруг тишину. Ледяной ветер кусал щеки и нос. В небе высоко-высоко загорелась первая звезда. "Ну вот я и здесь, - подумал Алексей. - Половину пути я уже проделал." Запахнув покрепче негреющую кожаную куртку, приезжий поднял чемодан и медленно зашагал в сторону будки. Как он и предполагал, в ней никого не было. От exaвших вместе с ним пассажиров не осталось и следа. Пол в будке покрывал лед. Дверь, ведущую непосредственно в кассу, закрывал тяжелый ржавый замок, от которого, Алексей был уверен, давно потеряли ключи. Если было кому открывать. Шум поезда уже стих. Воздух стал окончательно неподвижен, здесь, за будкой, ветра не было. Деревушка, находившаяся сразу за перроном, полностью оправдывала свое название. Дома были бревенчатые, черные от старости, покосившиеся. Снег лежал густым слоем на железных ржавых крышах, казалось, еще чуть-чуть - и все стропила провалятся, не выдержав веса. К каждому покосившемуся дому была пристроена не менее покосившаяся веранда, блестя квадратиками заледенелых стекол. Приезжий заметил, что несколько крайних домов явно пустует. Замерзшие окна казались подслеповатыми глазами, напряженно всматривающимися в пришельца, как показалось Алексею, враждебно. О том, что в других избах кто-то жил, свидетельствовали лишь тонкий дымок из трубы да узкая цепочка следов к древнему крыльцу. Проходя в глубь деревни, Алексей увидел старое пожарище. Дом cгopел дотла, обугленные стропила обрушились внутрь и теперь ребрами торчали в ледяное небо. Часть конька крыши сохранилась, и приезжему совершенно не понравилось, что на нем по-прежнему восседали вырезанные из дерева совы, слепо на него таращившиеся. Они были обуглены до черноты и приобрели зловещие формы. - Ну и глушь, - тихо пробормотал себе под нос Алексей. Громкий разговор в этом безмолвии казался неуместным. - А мне еще надо в Гнилов. Единственным близким населенным пунктом в этой глуши был районный центр город Гнилов, куда Алексей надеялся попасть сегодня же. Задерживаться здесь не хотелось. Пакет оттягивал руки, и приезжий, переложив его в другую руку, направился по главной улице деревушки. Пару раз за окнами домов мелькало любопытное лицо, но тут же исчезало за занавесями. Алексей вспомнил, что и в поезде на него смотрели с подозрением и садились подальше. - Наверно, у меня необычный внешний вид - горожане здесь встречаются крайне редко. Но мне нужна машина, меня ждут. Ни одной машины не было видно. Единственным средством передвижения была старая телега, как будто взятая из девятнадцатого века, с пустым хомутом. Похоже, что она стояла здесь сто лет. Лошадей не было. Легкая полоска туч зависла над горизонтом. Небо было огромно и безгранично. Покосившиеся крыши домов не могли спрятать пустоты. Казалось, домишки съеживаются под этим тяжелым гнетом. С десяток звезд высветилось на востоке, а на западе солнце коснулось горизонта. Когда он последний раз слышал сводку погоды, обещали до минус тридцати пяти, воздух явно стремился к этому. Ветра не стало совсем. Воздух был неподвижен и прозрачен, как бледно-голубое небо над головой. Алексей заметил неподалеку от одного из домиков маленький штакетник для скотины. Подойдя, выяснил, что за ним лежит древний череп коровы, пожелтевший и потрескавшийся от старости. Маленькая, встрепанная собачонка с отметинами на спине, похожими на лишай, выскочила из подворотни и залилась лаем, однако тут же поперхнулась, словно испугавшись своих звуков. Секунду спустя она нырнула обратно. Пройдя вперед, приезжий увидел, что дверь одного из покосившихся сараев была отвалена в сторону и на волю выведена машина. Человек в долгополом залатанном плаще копался в моторе. С первого раза было даже трудно определить марку автомобиля. Алексей пришел к выводу, что это "эмка", выпущенная в начале сороковых. Совершенно древняя машина, с явными пятнами ржавчины на крыльях и ободранной на двери тусклой черной краской. Номер был черным, 13-31, а лобовое стекло имело отверстие, странно схожее с пулевым. Мужик в плаще тоже не внушал доверия, он был коренаст и широк в плечах, и, хотя приезжий не видел его лица, он мог однозначно представить его бандитский вид. Идти к нему не хотелось, но это был, похоже, единственный в деревне человек, который может ему помочь. - Извините, - проговорил Алексей, бочком подбираясь к типу, - вы случайно не едете в Гнилов? Человек молниеносно развернулся. Перепуганный Алексей успел заметить дикую всклокоченную бороду, яростные глаза и занесенную для удара руку с зажатой в ней мoнтировкой. Приезжий выронил чемодан и отшатнулся в сторону. Монтировка описала в воздухе круг и с глухим звуком воткнулась в мерзлую землю. Человек в плаще улыбался. - Простите, - сказал он хрипло, - я вас не за того принял - здесь в последнее время небезопасно. - Как?.. - Ну, понимаете, приезжают всякие, охоты устраивают... Да вы знаете, что там. - А, значит, вы меня приняли... - выговорил, наконец, Алексей. - Герман Войский, работаю здесь водителем, - проговорил мужик, все еще широко улыбаясь и протягивая для пожатия руку. Зубы у него оказались большие и очень белые. Приезжий немного успокоился. На западе солнце наполовину погрузилось за горизонт, стало еще холоднее. - Вы хотите в Гнилов? - спросил Войский. - Это довольно далеко отсюда! - Да, поезд дальше не идет, а я не хотел бы задерживаться здесь надолго. Закат окрасил полоску облаков в фантастические холодные цвета. Там, где они кончались, цветовая гамма обрывалась резко и неожиданно, открывая бледное бирюзовое небо. - Вы очень торопитесь, - сказал Войский с усмешкой, - не много народу имеет важное дело в городе. Такое, чтобы ехать туда на ночь глядя. - А что, это очень далеко отсюда? - Не далеко, да дорога идет через лес, там скользко и сугробы. А еще что-то волки в этом году зашевелились. Скот режут, а третьего дня Фома Горбатый ушел в лес по дрова и не вернулся. Пошли его искать, но нашли только шапку, да и та вся изодрана. У Алексея побежали по спине мурашки. Крошечный кусочек оранжевого зимнего солнца отразился в лобовом стекле "эмки". - Вы думаете, мы встретим волков? - Ну, маловероятно на дороге, они все в глубине, да и не страшны они нам, в машину не проберутся. Впрочем, если уж будут усердствовать, у меня есть чем их шугануть. Войский со скрипом открыл ржавую дверь и извлек из-под сиденья ружье. Свет заходящего солнца тускло отразился от стволов: тульская двустволка десятого калибра с обрезанным прикладом - любого волка завалит. - Так вы согласны ехать? - Ну, дорога все-таки неприятная, придется потребовать небольшую плату. Да и выезжать надо побыстрее, если мы не собираемся ехать всю ночь. - Это пожалуйста! - Что у вас за дело, горожанин? Небо на востоке стало медленно темнеть. Алексей медлил. - Я археолог, - наконец, сказал он, - и мне нужно быть в Гнилове, потому что там выкопали что-то необычное. - Что же? - Под Гниловским собором нашли могилу человека, чей скелет был наполовину человеческим, наполовину волчьим! - И что это все означает? - Войский по-прежнему ухмылялся. - Вы не понимаете? Это подтверждает множество легенд об оборотнях. То, что такой феномен существовал в старые времена. А может, существует и сейчас. Меня призвали как консультанта... - Вы думаете, что по дороге мы встретим оборотня? - Нет, но... - Подобные легенды ходят в наших краях с давних времен, но еще никто не сказал, что видел воочию оборотня в Гниловском лесу. - Вы не верите в оборотней? - По легендам последний оборотень был убит в начале двадцатого века. Но был ли он оборотнем? Ведь когда появляется огромный волк в округе, начинает резать овец, и его трудно подстрелить, это не означает, что он оборотень. - А кто же? - Человек, просто больной человек, который имеет странную болезнь. Проявляется только в полнолуние. ...Кстати, вы заметили, что сегодня полнолуние? - Луна еще не взошла. - А вообще, бросьте эти бредни, - сказал Войский, поворачиваясь к автомобилю, - это сказки, даже наши сельские в это не верят, хотя без конца травят байки о нечистой силе. Я довезу вас, здесь всего километров пятьдесят, за полночи доедем. - Спасибо, - сказал Алексей. Конечно его не прельщала возможность провести ночь в машине, окруженной лесом, в тесной компании с таким типом, как Войский. Но делать нечего, в Гнилов надо прибыть как можно скорее. Температура воздуха упала еще градуса на три. Приезжий уверился в том, что сейчас все тридцать два. Стекла "эмки" покрылись наледью. Небо стало совершенно чистым, звезд было мало. - Но эта машина, - наконец, произнес Алексей. - Что машина? А, вы думаете, что она не доедет? - шофер довольно похлопал машину по ржавому тускло-черному боку. - Напрасно, у ней, как поется в песне, вместо сердца пламенный мотор! - В смысле... - У нас не такое уж захолустье. Не так давно в Гниловском лесу машина разбилась, водитель исчез. А автомобиль хороший - "Мерседес 600", я там оказался раньше всех, прихватил с собой мотор. Сельский открыл капот дряхлой "эмки", и Алексей увидел, что внутри находится новый и с виду современный двигатель, восьмицилиндровый. - Триста шестьдесят лошадей, - похвастался Войский, - домчимся быстро. - А аккумулятор? Он может замерзнуть в такой холод. - Да, холод собачий...- Войский поежился и покрепче запахнул свой плащ. Алексей довольно улыбнулся про себя - значит, и водитель тоже мерзнет. У него самого уже помаленьку начали отниматься пальцы. Правда, за разговором холодное безмолвие уже не так угнетало сознание. - Аккумуляторы у меня не мерзнут, они со мной в кабине, кстати, их два, да и переключить их можно, не вылезая наружу. Алексей с уважением кивнул, похоже, он ошибался в этой машине, затем принялся растирать нос руками. С темнеющего неба упало несколько жестких снежинок. Возможно, солнце еще чуть виднелось над горизонтом, но его закрывали верхушки растущих в отдалении дремучих елей Гниловского леса. Войский доверительно улыбнулся и открыл дверь "эмки". Он снял заднее сиденье размером с небольшой диван, и взору приезжего открылся непонятный металлический шар, соединенный с осью зубчатой передачей. - Вот это, - сказал водитель, - новинка. Маленький заграничный переносной движок. По-моему, раньше стоял на мини-тракторе, старый, конечно, но вполне исправный. Вообще-то он предназначен для того, чтобы ставить на чем-нибудь послабее, но я смонтировал его на машине. Мощность два и пять лошадиных сил. Переключается прямо в кабине. Если машина все-таки заглохнет, то этот малыш сможет тянуть ее с вполне приличной скоростью. - С какой же? - Ну, километра три в час будет. Машина все-таки три тонны весит. Все же лучше, чем идти пешком. - Конечно...Однако, если мы едем, давайте трогаться, я уже мерзну. - Залезайте, в машине есть печка. Довольно крупная сумма перекочевала в руки Войского. В другое время Алексей посчитал бы это за грабеж, но плата за поездку по темному лесу должна быть соответствующей. Водитель распахнул дверь машины. Приезжий впихнул на заднее сидение свой чемодан, потеснив при этом двухколесную тележку, стоявшую внутри, а затем влез сам и наклонился, чтобы поднять длинный предмет в пакете, прислоненном к крылу автомобиля. - Что это?- спросил Войский. Он протянул руку к пакету, коснулся его, но тут же с шипением отдернул руку: - Острое! - и начал рассматривать руку в поисках пореза. - Да, острое, - сказал Алексей, вынимая предмет из пакета. Звездный свет вперемешку с уходящим закатом отразился на полированным острие. В руках Алексея был небольшой топор странной формы: рукоятка была стальной, а режущая кромка, судя по яркому блеску, из чистого серебра. Причудливая вязь серебра тянулась и по лезвию до самого обуха. Такими же надписями была покрыта и ручка топора. Они были совершенно непонятными. Алексей погладил острое лезвие. - Это очень древняя вещь, - сказал он, - датирована одиннадцатым веком. Сделана здесь, на Руси, принадлежала какому-то князю. Кому, так и не выяснено. Посмотрите внимательно, - приезжий поднес топор к свету, холодно льющемуся с небес. Войский осторожно наклонился над оружием. - Вот, - Алексей водил пальцем по завиткам рун, - вы различаете фигуру волка? - Где? А я вижу его! - Да, это она, судя по тому, что мы смогли расшифровать из надписей, топор предназначался для последнего удара по загнанному охотой волку. На них охотились с коней, а когда измученного и израненного зверя загоняли в угол, откуда он не мог уйти, кто-то должен был спешиться и этим топором нанести фатальный удар. Чаще всего это был сам князь. В древней Руси волков очень не любили, вы, наверное, знаете. - А что это? - Войский показал на параллельные ряды царапин. - Ну, это просто: каждая царапина - это убитый топором волк. Обратите внимание, что их на рукоятке ровно сорок, мистическое число. Сорок волков было убито этим оружием. Войский снова широко улыбнулся: - Думаю, это оружие защитит нас от всех встретившихся по дороге волков. Приезжий снова спрятал топор в пакет. - Эксперты, раскапывающие труп человека-волка в Гнилове, снова осмотрят его. Наверное, интересно будет узнать. Но в голове того человека нашли дыру, по размерам подходящую как раз вот этому топору. - Вы думаете, его им и убили? - Может, и не им, чем-то сходным, но сороковая эарубка на ручке подозрительно большая. В любом случае, в Гнилове сопоставят сколы на топоре с параметрами царапин на черепе, и тогда все будет ясно. - Похоже, скоро наш захолустный Гнилов будет в центре внимания. - Так оно и есть. Алексей поудобней устроился в кресле машины. Изнутри она производила впечатление не лучше, чем снаружи. Старые кожаные сидения были протерты до дыр. А обивка потолка кабины клочьями свисала вниз. В машине было сыро и неуютно. - Домчимся быстро, - повторил Войский и сел на переднее сидение. Пружины заскрежетали. - Извините, но ничего похожего на радио у меня нет. - Ничего. Войский повернул ключ зажигания. Раздался визг стартера, и снова настала тишина. Водитель попробовал снова - тот же эффект. - Опять эти проклятые кольца, - пробормотал он и оглянулся на Алексея. Тот, не отрываясь, смотрел на него. - Ничего, счас я его ручкой. Да вы не бойтесь, в пути он не заглохнет. Садитесь-ка за руль и дергайте ключ. Ржавую ручку Войский извлек из багажника, порывшись там минут пять. Света становилось все меньше, наступала морозная и тихая зимняя ночь. - Жми! - крикнул он и провернул ручку. После трех-четырех оборотов она неожиданно резко крутнулась сама. Войский выпустил ее, и ручка грохнулась в снег. Машина сотрясалась всем корпусом, а из выхлопной трубы потекли маслянистые кольца дыма. Кабину заполнил едкий запах. - Солярка, - понюхав, определил Алексей. - На газ, на газ жми, - крикнул водитель. Приезжий надавил на газ крупная дрожь машины прекратилась. - Можно ехать, - довольно сообщил хозяин, снова садясь за руль. Приезжий перебрался на необъятное заднее сидение. Чемодан он положил рядом с собой, пакет с топором в ноги под сидение. - Трогаемся! - Войский переключил передачу, шестеренки сошлись с мерзким скрежетом, и машина тронулась в путь. Внутри по-прежнему было холодно, а стеклоочистители едва справлялись с беспрестанно появляющейся наледью. Водитель дернул за рычажок на сырой потрескавшейся деревянной панели, и что-то отозвалось протяжным гудением. - Печка, - пояснил он, - газовая. Сквозь щели в ржавом металле Алексей мог рассмотреть огненные вспышки. Но стало теплее. Они быстро, не разговаривая, миновали крайние запущенные домишки Гниловатки, мучительно медленно начали взбираться на холм. Минут через десять позади деревушка предстала как на ладони во всем гнилом великолепии. Десять от силы домишек, еще пять совершенно разрушенных, пустые загородки без скота, и в центре всего виднелась собачонка, что облаяла Алексея. Только из одной трубы струился легкий дымок. Света в домах не было, впрочем, совершенно ясно, что в деревне нет и электричества. В приходящих сумерках разруха выделялась особенно ясно. - "Если и есть самое глухое место в мире, - сказал себе Алексей, - то это здесь". -А вообще-то было, - неожиданно нарушил тишину Войский. - Что? - Случай был у нас один. - Что за случай? - Близок к твоему рассказу. Ты, наверное, видел пепелище на краю деревни? - Да, на коньке крыши еще такие совы вырезаны. - Да, совы... Там жил раньше Егор Хорвин ,наш, деревенский. Здесь родился, здесь вырос. Но стали мы за ним неладное замечать. Один раз в полнолуние ушел он на волков охотиться и не вернулся. Появился лишь через три дня, ободранный весь...голодный и странный, рассказал, что потерял дорогу и несколько дней пытался выйти к людям. Но Гниловский лес не настолько большой, да и Хорвин туда не раз ходил, как он мог заплутать? - Ну, не знаю. - А потом начались еще большие странности. Лошади его стали бояться. В то время в Гниловатке еще были лошади. Собаки облаивали и на три метра не подпускали. А взгляд у него стал какой! Огненный ! Все друзья от него отвернулись, стал он закрываться в своей хибаре, а в конце апреля снова исчез. Теперь не посылали его искать. В ту же ночь кто-то загрыз одну из наших последних коров. Рядом нашли волчьи следы. Впрочем, в тот год волков было много, как и в этом. А еще через три дня он вернулся, теперь уже ничего не говоря. Стали у его соседей всякие пакости случаться. То кто-то топором по руке попадет, то масло горящее с печи на себя опрокинет. А один раз даже пожар занялся, лампа на пол упала. Бабки стали поговаривать, что оборотень Хорвин и что из-за него все это происходит. Им верили не шибко сильно, но стали присматриваться. А когда в следующее полнолуние он исчез снова - народ взъярился. Этой ночью загрызли одну из лошадей, и, когда три дня спустя он появился, глубокой ночью толпа селян с факелами ворвалась к нему, связала его, затем подпалили дом. - И что же он? - А что. Он сгорел заживо, погиб, когда крыша рухнула, против оборотня это верное средство. Пепелище так и стоит. - И что же, никто об этом не узнал? - Почему? Узнали, милиции понаехало, пятнадцать человек посадили. С тех пор в деревне от силы человек десять осталось. - А вы? - Что я? Принимал ли участие? Нет! Хорвин был моим другом, и он был очень больным человеком. Пытался уговорить его лечь в больницу, потом старался остановить сожжение - бесполезно! Меня самого вместе с ним чуть не сожгли. М-да... Машина скатилась с холма и теперь мчaлacь по просторной белой равнине. Ночь сгущалась. Зарево заката совсем утихло, и лишь неясный свет отмечал запад. Появившиеся звезды были маленькие, холодные и колючие, такие же, как снежинки, редко сыплющиеся с небес. Мороз крепчал, но в машине постепенно становилось теплее. Газовые радиаторы раскалились. "Эмка" прыгала на неровностях сельской дороги, ободранная обивка болталась из стороны в сторону, пружины в сидениях беспрестанно скрежетали. Скоро дорогу уже невозможно было разглядеть. Водитель включил тумблер, вспыхнула фара, но только одна. Войский выругался и переключил снова, теперь зажглась вторая. Лучше видно не стало, и Алексей надеялся, что водитель знает, что делает. Войский напряженно вывернул руль. Еще чуть-чуть - и машина уткнулась бы в рытвину, мотор тарахтел, напрягаясь, но больше сорока километров в час выжать не мог. -До Гнилова километров шестьдесят, - сказал Войский. - Путь идет сначала через поле, сейчас по нему едем. Затем Скушная роща, небольшой островок деревьев, там дорога очень плохая, за ней три или четыре хутора, где почти никто не живет, сразу за ними Гниловское кладбище, не слишком приятно, но терпимо, потом, наконец, Гниловский лес. Километров тридцать придется ехать по нему, но дорога там ничего. Лес простирается до самого города, так что путь неблизкий. - Да... - Алексей достал из кармана небольшую фотографию, присланную ему по почте. Большая яма, огороженная частоколом с флажками, шатер старинного здания, нависающий над ней, а на заднем фоне видны луковки древних церквей. Какой-то монастырь, вернее Гниловский собор. А в яме лежит, согнувшись в три погибели, непонятный скелет. То ли человек, то ли волк. В скрюченной фигуре и сейчас чувствуется страшная сила. Между лапами скелета зажат проржавевший до основания русский боевой шлем. Впечатление эта фотография производила неприятное, было видно, что на скелете надета стальная кольчуга из мелких звеньев. А в ней торчало с десяток тяжелых арбалетных стрел, и непонятно было, что послужило причиной гибели человека-волка - стрелы или удар серебряного топорика. Алексей вздохнул и спрятал фотографию. Войский, поначалу много болтавший, теперь молчал и сосредоточенно вел дребезжащую машину. Казалось, что эта колымага просто развалится на дороге. - Роща, - наконец сказал шофер. Алексей встрепенулся, и в этот момент машина нырнула в заросли деревьев. Темнота открытого пространства уступила место темноте леса. Тени деревьев плясали в слабом свете фар, причудливо извиваясь, и казались живыми. Свет натыкался на них и начинал безумно метаться среди стволов, высвечивая неясные образы. В лесу по-прежнему царила тишина. Только эхо от захлебывающегося двигателя. Теперь Алексею уже казалось, что лес не только снаружи, он и внутри машины. По крайней мере, в кабине было ненамного уютней, чем снаружи. Роща казалась враждебной... Хотя нет, как она мoжeт быть враждебной, просто приезжему не нравилось все это безмолвие, эти деревья, так близко подступившие к машине. Кажется, вот-вот обе стены соединятся и дороги не станет, как не станет и едущего по ней автомобиля. Верхушки сосен тронул мертвый серебристый свет - всходила луна. Затем ее что-то закрыло - наверное, тучи. Ветра по-прежнему не было, лишь изредка сорвавшийся с дерева снег ярко блистал в лунном свете и пропадал, падая вниз. Машина - единственное, что нарушало это холодное безмолвие. Она с натужным ревом шла сквозь рощу, и Алексей видел только два ярких блика за заиндевевшим стеклом. Верхушки сосен, серебрящиеся под то появляющейся, то пропадающей луной, танец теней от фар "эмки". Лунный свет сверху и тени снизу. Тени, казалось, образуют узнаваемые фигуры. Приезжий, словно в трансе, смотрел на них. Звери, птицы, люди... Что скрывают в себе тени? Однако ему почему-то виделась чаще всего одна тень, одна форма. Массивный образ человека-волка, что лежит под древним собором в Гнилове. Таким, каким он был когда-то. Огромный, сгорбившийся, покрытый клочками шерсти. Огромные волчьи уши вслушиваются вокруг. Он идет вперед, несмотря на пробивающие кольчугу тяжелые арбалетные стрелы. Идет, пока не теряет шлем, к последнему удару топором. Вот этим самым, лежащим сейчас в пакете... Раздался ужасный грохот, и Алексей от ужаса чуть не впал в кому. Ему хотелось упасть на пол и больше ничего не видеть. Но затем медленно пришло узнавание. И когда треск повторился, он уже знал, что это обычный гром. Но волосы у него по-прежнему стояли дыбом, он тяжело дышал, медленно отходя от шока. Такой резкий переход от пляски теней к грозе было тяжело перенести. Через некоторое время он отдышался, и когда гром повторился, то даже не вздрогнул. - Каково, а? - Войский даже не оторвался от руля, - меня даже самого слегка пpoбрало! Гроза зимой ой как редко бывает! А ты, я вижу, чуть из кожи не вылез. - Да нет, просто неожиданно, - заставил повиноваться свой язык Алексей. Шофер не выглядел испуганным. Редкая зимняя гроза громыхала над рощей. Яркие всполохи озаряли снежные ели, метались между деревьев, освещая дорогу. Повалил толстый пушистый снег - зимний эквивалент ливня. Он засыпал дорогу, ложился на ветки деревьев, моментально наваливая метровые сугробы. Снег тяжелыми сырыми комьями налетал на стекло машины, глушил завывания двигателя, почти ничего не было видно. Секунду спустя в свете фар появился ствол толстого дерева всего в полуметре от бампера. Войский с проклятием вывернул руль, и машина, взвыв, ушла от препятствия. Одно колесо на секунду зависло в пустоте, а затем и вся машина въехала в очередную рытвину. - Ax, ты!.. - Мотор натужно взревел, и автомобиль вывернулся на дорогу. Алексей уцепился за спинку переднего сидения и окинул взглядом боковое окно... И встретился с кем-то глазами. Кто-то смотрел на них из лесной тьмы. Зрачки светились зеленоватым светом, а сами глаза смотрели не мигая. Приезжий не мог оторвать глаз от этого странного взгляда и всей душой желал только одного чтобы машина продолжала ехать. Мигнул зеленоватый свет, и рядом с первыми появились другие глаза. Взгляд у них был тяжелый и мрачный. Войский этого не видел. - Может, остановимся, такая метель, что ничего не рассмотреть! - Машина притормозила. - Нет! - крикнул Алексей. - Газуй! Газуй же! Войский удивленно поддал газу. Машина заглохла... Потом стартер шевельнулся, и они тронулись с места. Прокатившись еще с десяток метров, автомобиль вырвался из рощи. Глаза остались позади. - Что на тебя нашло? - спросил водитель, - ты чего заорал? - Там глаза, в роще - на меня кто-то смотрел! - Кто мог на тебя смотреть?! - Смотрели, мы заглохли как раз напротив него, он был не дальше чем в двух метрах! - В такую погоду не один нормальный человек не пойдет сюда. - Да не человечьи это были глаза, собачьи или волчьи! - Может, бездомная псина какая? Из Гниловских? - Может, и так, но лучше совсем не останавливаться, в движущейся машине как-то спокойнее. - Сейчас будет хутор, там остановимся. Восемь часов вечера показывали светящиеся стрелки часов приезжего. Гроза стремительно шла на убыль. Холодно было по-прежнему. Над затихающей равниной вставала большая холодная луна. Впереди высился холм, на котором, по словам Войского, стоит один из хуторов. А луна начинала приобретать мрачный кровавый оттенок. Кряхтя, "эмка" вползла на холм и въехала в небольшую рощу. Секунду спустя сидящие увидели силуэт посреди дороги. Скрежетнули тормоза, Войский дернулся к ружью. Впрочем, он тут же отпустил его. - Старик! Ты что нас пугаешь?! Силуэт заколебался и вступил в свет фар. Это был старик в рваном поношенном ватнике, на плече он держал лопату. - Куда это вы на ночь собрались? Насколько я знаю, ты никогда раньше не выбирался на хутор так поздно! Вы останетесь здесь? Хотите переждать до утра? - Мы собрались пересечь Гниловский лес до рассвета, - ответил Алексей. Теперь он видел, что старик здесь живет. Войский ухмыльнулся: - Да, мы едем через лес.

Другие книги автора Сергей Болотников

Сергей Болотников

Снег за окном

Снег, снег за окном. Мягкий, пушистый и одновременно колкий, жесткий. Снег метет, снег падает, он заваливает окна, оседает толстым, мертвым слоем на подоконнике. Плохо видно, но вся улица тоже в снегу, он танцует в слабом умирающем свете уличных фонарей. Свет колеблется, играет, но не в силах охватить улицу, он уже не может отхватить свой кусок мостовой у тьмы. Он слаб, потому что на него нашлась большая управа, чем ночь. На улицу приходит рассвет. Слабый, зимний, красноватый, он прогоняет тьму и приглушает фонари. Фонари это знают. Они не сопротивляются и скоро погаснут. Их ночь прошла. Но она настанет вновь. Сероватый свет бьет в глаза, мешает уснуть, а с улицы несется надрывный гул сотен машин. Рев, гудки, скрежет шин по льдистой мостовой. Город. И его проклятье. Там, на улице, машины несутся вперед. Вялые сонные водители за рулем. Они плохо видят, ведь стекла машин заморожены. Но они несутся, и ноги у них давят на газ, и если они собьют кого-нибудь на мостовой, то это не их вина. Это вина города. И снега. Кручусь в постели, отчаянно пинаю ногами скомканное одеяло. Неприятная, потная ткань, одеяло выбивается из простыни липким ворсистым языком, щекочет ноги, неприятно. Поверх одеяла еще одно, что сползло на бок и свешивается с кровати. Тяжелое, оно тянет вниз и остальное. Еще раз поворачиваюсь, засовываю руку под подушку. Так удобнее. Пусть под подушкой всего лишь голый, полосатый матрас со странными желтоватыми пятнами, да и простыня сползла, все равно так удобней. Спать. Тяжелый утренний сон, в который проваливаешься, как в яму. В черную, глубокую, и ты останешься в ней надолго, может, до двенадцати, а может, до трех. Иногда кажется, что кровать - это большая, налитая чернью губка, в которую погружаются все твои сны. И чем больше ты спишь, тем сильнее она наполняется. Сны падают сквозь кровать, кошмарные и добрые, серые и цветные. Пусть говорят, что цветные сны снятся только сумасшедшим. Я знаю - это не так. А кровать впитывает их, принимает в себя, затем потихоньку испаряет, поднимает вверх серыми удушливыми испарениями. И стоит теперь на нее лечь, как тебя тут же начинает клонить в сон. Тяжелый и серый, от которого трудно проснуться, даже если в глаза бьет светлое майское утро. Наверное, это зима виновата. Или этот снег, серый и пустой, что скрывает всю грязь и мерзость, накопившуюся за лето. Снег играет в прятки, не дает увидеть истину нашего мира. Снег пуст. Он Пустота. Жарко. Открыть ли форточку? Впрочем нет, шум машин прорвется сюда, заметается над потолком с трещиной в штукатурке. Он вонзится в уши, поднимет, уничтожит сон. Лучше уж терпеть. Все равно надо вставать. Маленький красный будильник на полке. Почему он так стрекочет? Почему не был слышен этой ночью? Почему? Стук, стук, стук - мерный механический ритм. Будильник неутомим, у него есть цель. Он отсчитывает минуты приходящего дня. И ему наплевать, что его стук отзывается тяжелыми ударами глубоко в мозгу. Надо вставать. Надо вставать и идти в новый день, пусть он будет таким серым, холодным и равнодушным. Зима всегда равнодушна и холодна. Пинаю простыню и ощущаю, как выбивается поролон из матраса. Нет, уже не уснуть, это маленькое красное чудище решило все-таки меня поднять. Стук, стук, стук. Невозможно терпеть. На улице кто-то орет. Разносится мат, который с трудом пробивает оцепенелую утреннюю тишину. Все, сна больше нет. Он еще придет, попозже. Чуть-чуть. Отпихиваю одеяло и осторожно сажусь на краю кровати. В глазах плавает сероватый дымок сна. Сквозь него различаю себя. Утро, очередное хмурое утро. Пустое. Странное ощущение. Кажется, голова подвешена отдельно от тела на длинных серебристых нитях. Я вижу себя, но это не тело поддерживает рассудок. Сознание предпочитает плавать в стороне или в глубине, как вам угодно. Снег идет на улице. Снег и тут, в сероватой дымке. Вижу, как ноги самостоятельно ищут тапочки. Странно, я им этого не приказывал. Пусть, так надо. Пол холодный и деревянный, можно засадить занозу, если пройдешь голыми пятками. Шлепанцы клетчатые, но внутри гладкие, кожаные. Жаль, хотелось бы немного уюта в это серое утро. Осторожно сжимаю голову руками и окидываю взглядом пространство. Маленькая комнатушка. Крохотная, и дышать в ней нечем. Обилие мебели, потекшие желтоватые обои на стенах и доски, торчащие из-за каждого шкафа. Это реальность. В ней я живу, и ничего не изменить. Но почему все так мерзко и чуждо с утра? Возле кровати ковер. Коричнево-серый, и некая птица на нем падает. То есть, возможно, она должна взлетать или делать воздушный пируэт, но мне всегда кажется одно: птица падает. Падает безостановочно, в бездонную серую пропасть, может быть, заполненную колкими ледяными крупинками. Стол. Компьютер в углу. Сейчас он выглядит грязным и потертым. Его не хочется касаться. Он напоминает пустые бутылки на столе, что остались после вчерашнего празднества, потерявшие привлекательность, от одного вида которых тянет на рвоту. Сижу на кровати и пялюсь мутным взором в глубину квартиры. Вспоминаю сегодняшний сон, утренний, приснившийся перед самым рассветом. Во сне белые-белые улицы. Сверху падает снег и окружающие дома мутны, нерезки. Они темны и холодны, и ни одно световое окошко не прерывает поверхность черного монолита. Стреляют собак. Я слышу резкие залпы ружей и испуганный, агонизирующий вой попавших под дробь дворняг. Псы сразу не умирают, горе-охотники не могут точно попасть. Собаки лают, воют, и их истеричные вопли эхом возносятся к крышам домов. Во сне я выглядываю в окно. Там белый снег, искрящийся под яркими лучами фонарей. Во сне они ярки, как маленькие солнца. Синие и беспощадные. На белую искрящуюся пустоту выскакивает одинокая собака, и я понимаю, что она осталась одна. Ее морда в крови, а глаза безумно сверкают. Она останавливается посреди улицы и издает тоскливый надрывный вой. Последний тихо умирает наверху, в кружащейся тьме. И никто не отзывается, никто. Только одинокий вопль оставшейся без собратьев собаки. Так и мы периодически кричим, только можем позволить себе кричать беззвучно. Я отхожу от окна. Я боюсь, знаю, что сейчас произойдет, не хочу это видеть. Выстрел. И тишина. Может быть, пустота, а затем грубый отрывистый смех. Лающие звуки, прыгающие по стенам. Я понимаю, что они собираются делать, они убили всех псов, а теперь хотят стрелять по окнам. Я знаю это и боюсь, боюсь, что стекло сейчас разобьется. С тем и просыпаюсь. Сейчас, сидя на краю скрипучей, шаткой постели, помню лишь черного пса, медленно кружащего по ослепительной белизне. Странно. Что это может значить? Но надо вставать и идти, срочно приказать телу двигаться. Что же было вчера? Все то же самое. Нет, никаких попоек, я просто читал до трех ночи. Совсем не хотел спать, наоборот, ближе к ночи я становлюсь активней. Я - ночное существо. Вот почему так мучительны серые утра. Встаю, это удается легко, даже удивительно. Действительно, мне казалось, что тело сковано тонким слоем ледовой корочки. Почему? Ведь на самом деле этого нет. Есть лишь серый рассвет и снег за окном. В два шага пересекаю комнатушку и выхожу в большую прихожую. Здесь пахнет сыростью. Куда сначала: в ванную или на кухню? Риторический вопрос. Я не хочу есть, но мне сейчас нужна вода. Ковыляю на кухню. Она маленькая, из одних острых углов. Холодная, вон и форточка болтается, постукивает о стекло. Стук, стук, как будильник. У форточки тоже есть цель. Беру со стола бутылку с темной, выдохшейся газировкой. Делаю глоток, два, горло обжигает, и я давлюсь этой кислятиной. Во рту, наконец, начинает ощущаться вкус, он кислый, резкий и отдает тухлятиной. Смотрю на жидкость в бутылке. Почему-то похоже на кровь, но я знаю, что это всего лишь вода, лишенная газа. Запиваю все это заваркой. Так-то лучше. Есть, конечно, не буду, не до еды сейчас, да и не могу я по утрам есть. Еда не жуется. Хочется рукой подвигать челюсть для улучшения процесса. Иду в спальню, натягиваю одежду, а затем неторопливо бреду в ванную. На пути меня все равно заносит, и я ударяюсь в шкаф. Ничего, это зима. В ванной останавливаюсь перед зеркалом, но не смотрю. Набираю горсть пахнущей ржавчиной воды и осторожно ополаскиваю лицо. На зубную щетку смотрю с отвращением. Холодно, и почему-то щетка кажется мне аналогом половой тряпки. Гадко. Поднимаю глаза и смотрю на себя. Ничего нового, меня не беспокоит мой внешний вид. Только вот глаза, красные, отекшие, с мелкими прожилками в уголках. Странный взгляд. Интересно, как я смотрюсь со стороны? Плевать. Выхожу из ванной и в коридоре начинаю одеваться. Надо идти. И пусть за окном пустота, я должен кое-как доползти до института. Дальше легче. Натягивая одежду, вбиваю ноги в ботинки, тяжеленные, зимние. Твердые персональные гробики для ног, как их кто-то обозвал. Не помню кто, но я понимаю его. Тяжелый тулуп, что прямо сгибаюсь под ним. Рукавицы на руки. Я готов. Пакет, еще один внутри, краска на полиэтилене ободралась и являет миру причудливую головоломку цветных кусочков. Так и мир наш, он обшарпан, краска с него сыплется и исчезает в пустоте. И остается лишь снег. Выхожу на площадку и хлопаю дверью, все, она заперта. В это хмурое утро я вряд ли попаду в замок ключом. Спускаюсь вниз, оглядывая серые стены. На них мат, рисунки, все привычно, черные маркерные линии сливаются, плавятся в глазах. Не до них сейчас. Толкаю дверь и выхожу. Я на воле, или в клетке побольше, это уж кто как считает. Падает серый безликий снег. Он пушистый, крупный, его много. Много и народа на улице, такого же безликого. Серые тени, вот кто они. Серые тени бегут мимо, мимоходом скользят по тебе глазами, растворяются. Это не люди. Это прохожие. Когда-нибудь придут домой, скинут тяжелую зимнюю одежду. Может, тогда они обретут личность, станут сами собой. Но пока они безлики и уподобляются снегу. Иду по улице, ловлю снежинки на рукавицу. Снег сегодня сухой и не лепится. Впрочем под колесами машин он все равно стаивает, обращается в липкую грязную кашу. Она будет липнуть к колесам, пытаться тормозить машины, кажется гадкой и норовит обрызгать проходящего пешехода. Что ж, она имеет на это право, ведь каше уже никогда не стать вольной снежинкой. Она не равнодушна, она мерзка. Иду дальше, прохожие словно расступаются, сплошной поток масок, безликих лиц. Идется почему-то тяжело, все время спотыкаюсь о снег. Да и на тротуаре та же каша, только здесь она хватает за ноги. Перебегаю дорогу перед самым носом автомобиля. Иногда думаю, что будет, если я неожиданно споткнусь? Если упаду под непрерывный железный поток машин. Не думать об этом, я всегда перехожу осторожно. Это новая улица, она такая же серая, но у нее есть отличие. На столбе, справа от дороги, висит табличка: "Москва". Столица. Табличка указывает в глухую бетонную стену. Это смешно и глупо. Москва рядом? Нет. Москва далеко. Прохожу площадь, глядя себе под ноги. Люди спешат, они почти бегут, спотыкаясь на снежных завалах, и даже снег здесь другой. Он больше не падает лениво и спокойно. Он носится, рвется и бьет в лицо колючим кулаком. Но ничего, осталось недолго. За площадью парк с голыми деревьями, здесь неподалеку всегда парит канализация. Мерзкий запах, но он придает черно-белой улице хоть какую-то реальность. Улыбаюсь, бреду вперед и бессильно волоку пакет с тетрадями. Толстые, в зеленой коже фолианты. Бред, я не собираюсь столько писать. Скорее всего, из них я буду дергать листы по надобности. Серое небо сверху. Снег и лед под ногами. И холодно. Почему же так холодно? Впрочем я знаю: холодно бывает и летом. Замечаю старый разбитый "Москвич", стоящий возле приземистой девятиэтажки. Сколько стоит здесь эта машина, ободранная и помятая, снег на ней скопился полуметровым слоем. Лишь фара, как больной измученный глаз, пялится на проходящих. Он хотел бы ездить, но с колесами, вмерзшими в лед, это невозможно. Прихожу в институт. Крупное каменное здание, какое-то квадратное. Осторожно толкаю тяжелые стеклянные двери. Если толкнуть сильно , дверь может вернуться и сильно ударить. Может быть, даже убить. В вестибюле тоже холодно, и статуя Ломоносова слепо пялится на меня. Больше в помещении никого, странно. Почему так? Бреду к расписанию, надо узнать, что у нас сейчас. Гардеробщица хмуро косится, интересно, за кого она меня принимает? Небось, за наркаша какого? А что, вид у меня подходящий и даже движения замедленные. Только это не то. Просто сегодня все утро идет снег. Строчки расписания расплываются перед глазами. Бабка сзади прожигает спину огненным взглядом. Прямо ненавидит, за что только? Почему люди такие? Пустота. Белая пустота. Вот что я вижу в расписании. Мучительно сосредотачиваюсь, всматриваюсь. Но пустота не исчезает. Нет ничего, сегодня первые две строчки пусты. Первая и вторая пара. Нет у меня никаких занятий вплоть до двенадцати. Тупо смотрю в расписание. Иногда строчки видны кристально ясно, иногда все закрывает туман. Зачем я шел? Или все это было напрасно? Расписание черно-белое, бесстрастное, а в центре - пустота. Вот так, серая пустота. Утром и вечером. И завтра, и вчера - пустота. Ничего сегодня нет, мог бы поспать гораздо дольше и шум бы не помешал. Пожимаю плечами, мучительно хочется пить. И снова холодно. Бреду прочь, домой, пусть там пыльно, но тепло. Почему-то испытываю ощущение сродни отчаянию. Почему? Почему? - вот главный вопрос. Но ему не пробиться сквозь снег. Ничему не пробиться? Прихожу домой. Идти сюда всегда мучительно. Ты хочешь добраться до дома скорей, перебираешь ногами, но на самом деле двигаешься как вялая осенняя муха, и движения твои гасит снеговая каша. Дома. Снимаю тулуп и с облегчением скидываю ботинки. Каркасы, они натирали мне левую ногу долго и упорно и, возможно, добились своего, теперь там будет мозоль. Неважно, я знаю, что мне теперь нужно. Подползаю к компьютеру, бухаюсь на стул. Нет, теперь компьютер не выглядит гадким. Наоборот, он белый, теплый, он друг. За ним хорошо. Щелкаю выключателем, и тихое гудение вентилятора сразу наполняет душу покоем. Как просто, тихий гул, и скоро комнатушку заполнит теплый воздух. Вздыхаю. У меня есть противоядие от серых будней. Втыкаюсь в Виндоус, а затем в маленькое черное окошко логина. Пальцы елозят мышкой, а мозг отдыхает. Модем надрывно хрипит, посылая частичку меня в далекие дали. Они не серые, цветные. Мне нужно поговорить, все рано с кем и все равно о чем, любая тема прогонит серую, липкую, как сны в матрасе, тоску. И, может быть, я смогу не заснуть. Втыкаюсь в чат. Странно, ну тут сегодня только кто-то один. Его имя странно. Присматриваюсь: "0". Просто ноль. Зеро. Вхожу сам, пальцы прыгают и выбивают на клавиатуре нервную дробь. - Привет, 0. Что за странный никнейм? В ответе нет приветствия. Фраза: - Обычный. Ноль серый, у него нет цвета. Я фиолетовый, всегда любил подобные цвета. - Может, это аббревиатура? - спрашиваю. - Нет, это ноль, зеро, пустота. - Пустота? - Да, пустота. Что ты знаешь о ней? - В ней ничего нет, - печатаю я, и рука на секунду зависает над enterом. - Не всегда, - говорит ноль, - иногда бывает так, что в пустоте что-то есть. - Что же может быть? - Ну, например, снег, - бесстрастные точки на экране, кто стоит за ними? Я бессильно смотрю в экран. Пустота? Что же сегодня за день? - А еще? - печатаю я. Руки бегают сами по себе, я лишь наблюдаю. - А еще люди, город, ржавые машины. Еще это шумная площадь и умирающий на белом снегу пес. Пустота - это несбывшиеся надежды, серый, плоский мир за окном. - Я понимаю, пустота бывает везде. Есть она и в душе. Но откуда это знаешь ты? - Я знаю, - чуть печально отвечает зеро, - потому что я и есть ничто. - Но ты же пишешь. Вот эти строчки на экране, разве не так? - Да, строчки, это видимая часть пустоты. А за ними ничего нет. - Но как ты можешь доказать? Как? - А ты проверь, - говорит ничто и исчезает. Я тихо сижу на стуле, гудит компьютер и соединение вот-вот оборвется. Связь плохая. Что я забыл еще сделать в это серое утро? Ах, да, я протягиваю руку, и она погружается в монитор. А затем падаю лицом в экран. Я знаю, что не ударюсь. А за стеклом и правда, одна ПУС-ТО-ТА.

Сергей Болотников

Байки на костре

------------------------------------------------------------------------"Хочу, чтоб сказка не кончалась!" из неопубликованного сборника заведомо неисполнимых желаний. ------------------------------------------------------------------------

Дорога уходила за поворот, петляла, пугала рытвинами и жуткими трещинами в асфальте. С высоты птичьего полета ползущий по ней подержанный автомобиль напоминал старого больного жука на тонкой дорожке полузасохшей смолы. И тащился он также быстро. Глубокая промоина отозвалась в теле машины тяжелыми стонами, грохнула подвеска, звякнули бутылки в багажнике. Двое едущих отозвались неразборчивыми ругательствами. Третий, на заднем сидении, промолчал - его укачало. -Черте что, а не дорога, - проворчал Кононов - Сергеич, ты, куда нас завез? Шофер, его ровесник - с каменным выражением лица наблюдал за разворачивающимся впереди полотном. Потом коротко усмехнулся: -Не боись, доедем. Я эти места так знаю, как ты никогда знать не будешь. Как вот их! - и он оторвал от баранки мясистую красную пятерню и помахал ей в воздухе. Кононов хмыкнул, его собственная пятерня сильно отличалась в размерах. В меньшую сторону. На заднем сидении его племянник - между прочим научный работник, тяжко вздохнул: -Дядь Саш, скоро мы? -Подожди, Вадик. Видишь, Виктор Сергеевич говорит, что скоро. Шофер, Виктор Сергеевич Перевязин величественно кивнув, не повернув глаз. И не сказал не слова. Кононова он знал давно, еще с потонувших во времени школьных лет, а вот его племянника видел впервые. И не сказать, чтобы тот ему очень нравился. Институт закончил, в аспирантуре сидит, работник научный. Сам Перевязин институтов не кончал, всю жизнь простоял и у станка. Денег никогда много не было, скопил только к сорока годам на подержанную серую волгу, с ржавой бахромой на порогах. Эту самую, что сейчас несла их в глубинку. Он хмыкнул, тяжело покачал головой. Вадим, завозился на заднем сидении, отодвигая в сторону гору старого рыбацкого барахла - бамбуковые удочки, дряхлеющие на глазах сетки, исполинские бахилы сработанные лет двадцать назад. Барахла было так много, что в багажник все не влезло и часть пришлось запихнуть в салон. Вот и делил Вадим продавленный диван с блестящими оцинкованными ведрами, полными пакетиков с червями и исполинским рваным тулупом - мечтой рыбака. Зимнего. Зачем нужен этот тулуп в разгар лета, племянник Кононова и предположить не мог. Эти двое и бутылки хотели сюда поместить, но Вадим не дал, для него совсем не оставалось места. Он не хотел ехать на эту рыбалку. У него были дела поважнее, чем распивать с двумя пожилыми работниками (о да, он знал что из себя представляет рыбалка), на берегу сонной речки. Если бы только не дядя Саша, который искренне хотел показать племяннику настоящую рыбную ловлю, ноги бы его здесь не было. Не пришлось бы делить замкнутый объем автомобиля с угрюмым Перевязиным, которого Вадим считал настоящим старым снобом. И судя по всему, пользовался взаимностью. Он снова вздохнул. Мягкая и валкая подвеска волги производила на него укачивающее действие и пару раз, на лихих виражах он был близок к тому, чтобы попросить мрачного Виктора Сергеевича остановиться, и под, наверняка, насмешливым взглядом старого трудяги, опорожнить желудок на пыльную обочину. Сдержался, не хотелось позориться. Кроме того, у него жутко разболелась голова, - что ни говори достойный конец такого хорошего дня. Хороший день середины июля катился к своему завершению. Удушающая, сухая жара спала, хотя от асфальта еще активно парило теплом. Покрытие иногда тихо потрескивало, но уже не норовило приклеятся к колесам, как в полдень. А солнце посылало красно-оранжевые лучи у самой кромки леса. Лес тут был в основном хвойный, сине-зеленый, и потому в свете заката казался совсем черным. Тянулся он с обеих сторон от разбитой двухполоски и внушал Вадиму какие то неясные опасения. Истинное дитя города - он не любил места, где на двух сотках скапливается больше одного полузасохшего дерева. Пару раз он видел, как сквозь деревья блеснула речка - узкая, но быстротекущая, и потому без признаков тины. Вода была ярко синей и играла тысячью золотых солнечных зайчиков. Да, на такой речке можно провести весь день, смотря, как поплавок кувыркается в желто-голубой ряби. Тогда все казалось терпимым. Тогда он еще не устал. Перевязин сказал, что рыбачить хорошо на закате, а потом на рассвете. И был не преклонен. Дядя Саша во всем соглашался - он тоже был опытным рыбаком. -Да не напрягайся ты так, Вадик, - говорил он с улыбкой - скажи спасибо, что не в конце августа рыбачить едем! Сейчас что с утра, что с вечеру одно - теплынь. А на рассвете купнуться можно. Вода - парное молоко, закачаешься! Вадим криво ухмыльнулся. Он терпеть не мог вставать рано, и даже годы учебы не вытравили из него стремления спать как можно дольше. Иногда, на обочине встречались, похожие на сказочные избушки автобусные остановки с забавными бревенчатыми лавочками. Все они были абсолютно пустыми, и за все время путешествия от областного центра им на дороге встретилось лишь две машины. -В деревню, в глушь, в Саратов, - подумал Вадим и снова тяжко вздохнул. Пустые остановки действовали ему на нервы. Казалось, в этом диком краю вообще никто не живет. А ведь и не скажешь, что московская область. Пусть и ее самая южная граница. В остальном же, вечер был великолепен. Так как могут только быть великолепны июльские вечера - теплые, безветренные, со светлеющим на глазах темно синим небом. Сладкая солнечная истома, накопившаяся к вечеру, не спешила покидать землю. В темнеющих лесах распевали дневные птицы, а потом стали замолкать, одна за другой, задремав в теплом недвижимом, воздушном покое. В редкой березовой рощи пропел припозднившийся соловей. А потом тоже умолк. На восточной части небесного свода зависла луна - невесомая половинка, словно начертанная белой гуашью на синем картоне. Этим вечером, сквозь прогретый летний воздух даже она казалось теплой и уютной. Хороший был вечер. Троим же путникам, этого видно не было. Стучащий и ревущий мотор надежно глушил тихое очарование утомленного дня, а луны через крышу не было видно. Все что им оставалось, это созерцать мрачные ели по сторонам, да ухабы и колдобины давно впереди. В том, как они поочередно возникают впереди и исчезают под капотом машины, был какой то гипнотический ритм. Каждая яма отзывалась на корпусе глухим "бум", да еще нервным всплеском в Вадимовом желудке. Да, это действительно было увлекательное путешествие. -Скоро, - вдруг проронил Перевязин. -Что? - спросил Кононов. -Счас через три километра свернем. Потом чуть-чуть по грунтовке и мы на Огневище - место такое, там когда-то село стояло, а потом сгорело. Насовсем. Кононов кивнул, Вадим на заднем сидении прикрыл глаза ладонью, посмотрел, как солнце скрывается за острым частоколом еловых верхушек. Раз - и кажется, что ель истекает оранжевым пламенем из маковки. А вот сияние исчезает и округа бледнеет. Воздух словно густеет, так, словно можно почувствовать и потрогать рукой скопившееся дневное тепло. На дорогу впереди пали резкие тени, а лес налился насыщенной чернотой. Вадим представил, как сейчас там - ступаешь по гладкому ковру пожелтевшей хвои, натыкаешься на черные колючие ветки, разводишь их руками. В ельнике душно и тяжело дышать - угрюмый и корявый лабиринт чешуйчатых стволов. Без крыши, но зато с надежными стенами. И не звука - хвоя гасит любой вскрик. Кто живет в таком бору? Племянник Кононова знал, что здесь водятся волки. Серых разбойников раз в сезон выезжала отстреливать бригада охотников. Для них это было своего рода развлечением, и иногда вместо волка они как бы случайно подстреливали лося, или дикого щетинистого кабана. А одни раз недосчитались одного своего. Писали об этом в газетах, да только дело было настолько темное, что никто не мог рассказать, что конкретно там произошло. В том числе и охотники. Мог бы, наверное, рассказать сам покойник, просветить людей, каким образом у него сразу оказались рваная рана на шее и пулевое отверстие в затылке. Стреляли из его собственного ружья, это доказали эксперты, и на оружии были лишь его отпечатки пальцев. Собственно это и спасло остальную бригаду от длительной отсидки, и на отстрел теперь выезжала другая, более выдержанная. А волка в тот раз ни одного не взяли. -Смотри! Вон человек идет! - сказал вдруг Кононов с переднего сидения. - Слышь, Вить, у нас когда последняя остановка была? -Да с полчаса назад, - ответил из-за руля Перевязин, - народ здесь не живет почти... Вадим оторвался от созерцания ельника, уставился вперед. На дороге стало темновато, и их водитель включил подфарники волги. Слабенький желтоватый свет пал потрескавшийся асфальт. Впереди, по пыльной обочине вышагивал путник. Высокий, худой, с рюкзаком за плечами и длинных рыбачьих бахилах. Точно таких же, что делили заднее сидение с Вадимом. -Да он рыбак, похоже, - произнес дядя Саша - на речку твою идет. Давай подкинем человека, что ему ноги стирать? Перевязин хмыкнул: -Рыбак... а удочки у него где? А ведро с мотылем? -А у него, небось, спиннинг складной. Как в рекламе, сам с полметра, а потом раз - и удилище и катушка крутится. Да удилище раздвижное, на любую рыбу. Профессионал... -Профессионал... - пробурчал Перевязин - волосатый больно. Вон патлы, какие. Да какой он рыбак... - но скорость сбавил. Скрипнули тормоза, машина поравнялась с идущим. Тот остановился, а Кононов открыл свою дверь, высунулся наружу. На взгляд Вадима путник и вправду не был похож на рыбака. Чуть постарше племянника Кононова с длинными нечесаными волосами почти до плеч. Одет в потертую, еще советских времен брезентовку со споротой эмблемой. Явно не рыбак, а вообще непонятно кто. Хиппи не хиппи, куртка простая без значков. И эти бахилы - сырые, словно совсем недавно заходил в них в воду. Июль стоял засушливый, и значит, лужи исключались. В лесу, что ли водоем отыскал? Рюкзак путника был чем-то плотно набит. Чем-то твердым, увесистым. На гири, похожим. Дядя Саша тоже увидел все эти отличия от среднестатистического рыбака и его энтузиазм слегка приугас. Он колебался полсекунды, но потом радушие все же взяло вверх, и он обратился к остановившемуся: -Будь здоров, мил человек! Далеко идешь то? А то садись, подвезем. Путник заколебался, кинул взгляд на уходящую вперед дорогу, поздоровался вполголоса: -Сдрасьте... если можно, а то мне до самого Огневища пешком. -Отчего ж нельзя, - отозвался Кононов бодро, - мы как раз до Огневища едем. А раз так, чего тебе ноги зря стирать. Давай назад... Вадик, подвинь барахло, человек сядет. Гость уже тянул заднюю дверцу машины. Двигать барахло, Вадиму собственно было некуда, но он как мог утрамбовал его, передвинувшись в центр, так, что его левая нога больно притерлась к ведру с мотылем. Новый пассажир кое-как разместился рядом. Сказал: -Спасибо еще раз, а то в сапогах этих, - он указал на бахилы - по асфальту лучше вообще не ходить. -Конечно, - поддержал словоохотливый Кононов - в них в речку зайти, по песочку мягкому - самое оно. А ты в этих тракторах по асфальту шпаришь. Ну, это ничего, - он откинулся на сидении, устремил взгляд вперед - Виктор Сергеевич нас в момент докинет! Правда, Вить? Виктор Сергеевич искривил уголок рта. Это и был весь его ответ. Его мнение. Вадим понял, что новый пассажир также не нравится Перевязину. Может быть даже больше Вадима. Откровенно говоря, их попутчик казался странным и самому Вадиму. Был он бледен и страшно худ - на лице выпирали острые скулы, а кожа у него была нездорового бледного оттенка. Волосы падали ему на лоб сальными прядями. И когда он откидывал их, возле кромки волос мелькал свежий шрам. На впалых щеках выпирала, по меньшей мере, трехдневная щетина. Седая. Вадим не мог ошибаться. Путник не выглядел старым. На первый взгляд он еще даже не перевалил за тридцатилетнюю отметку, и волосы у него были черные, без признаков белого. Вот только щетина имела бледный серебристый цвет. Цвет старости, что ежедневно видит в своем зеркале дядя Саша, когда бреется по утрам. И если такую щетину запустить - получится седая, окладистая борода с несколькими черными волосами. У молодого то человека! Попутчик молчал. Его глаза поблескивали в полумраке машины. Слишком поблескивали. Путник выглядел изнуренным, нездоровым. -"А что если он болен?" - подумалось вдруг Вадиму -"что если у него инфекция? Вон как глаза сверкают, словно при высокой температуре! И сидит с нами в замкнутом объеме машины. Ах, дядя Саша, зря ты решил его подобрать". Сам Кононов то и дело поглядывал в зеркальце заднего вида на нового пассажира. Видимо его посещали те же самые мысли. Но путник, словно не замечал осторожных взглядов, он неотрывно смотрел на мелькающие за окном стволы деревьев. Луна над головой наливалась молочным светом, как свежая никелированная монетка. На крыше машины она не отражалась - та была слишком обшарпана. Зато призрачный лунный свет стал робко играть на глади воды в близлежащей речки. Несмело пока соперничая с яростными красно-золотыми бликами падающего к горизонту солнца. И все ярче казались два размытых круга света впереди машины. Ночь еще не была близка. Но она уже затаилась на потемневшем востоке, смотрела сверкающим оком первой звезды - ждала. -А что, молодой человек, тоже рыбачить идешь? - спросил дядя Саша, полуобернувшись назад. - Говорят, на Огневище сейчас клев идет, закачаешься! Кононов очень любил это слово и потому лепил там, где надо и там где не надо. В данной ситуации оно явно было не к месту - Вадим, например, уже закачался весьма и весьма. Вернее укачался, и его здорово коробило от развязного дядюшкиного тона. А гость ответил спокойно. Даже чуть менее напряженно: -Да нет. Я не рыбак. В некотором роде я исследователь. -Исследователь? - заинтересовался Кононов - это вроде тех, что по деревням мотаются, землю раскапывают, да черепки всякие достают? Перевязин хмыкнул из-за руля. Его отношение к подобным "исследователям" явно крутилось у него на языке и просило выхода. Но он смолчал. -Нет, - покачал головой их гость, - Тех, что вы назвали, это археологи. Я же слегка по другой части. Я, как бы это сказать, тоже археолог. В своем роде. Но только... ммм... по невидимой части. Дядя Саша кинул на него откровенно удивленный взгляд и странный пассажир тут же замолк, явно решив, что последнее сказанул зря. Его случайные попутчики явно не относились к людям искушенным в названной области. Особенно Перевязин. -Вы уфолог? - неожиданно для себя спросил Вадим - экзорцист? Охотник с биоэнергетической рамкой за болотными аномалиями? Гость вытаращился на него. Резко и испуганно. Так, что Вадим Кононов вздрогнул и усилием воли подавил желание отодвинуться в сторону. Насколько позволяло набросанное на сидение барахло. И может быть еще дальше. -Нет! - поспешно сказал их спутник - нет, совсем другое! Не то, что вы подумали, - он быстро отвел глаза, снова уставился в окно - я не из этих якобы специалистов. Я ориентируюсь в основном на фольклор, на народные сказания... но я не из этих... Он замолчал, глаза его скользили по глади дороги, обшаривали обочину. Вадима пробрала дрожь, и даже его самочувствие отошло на второй план. Разговор в салоне автомобиля неожиданно приобрел какую-то нехорошую сюрреалистическую окраску, а следом повисло напряженно молчание. Даже Перевязин перебирал баранкой несколько нервно. -Ну что ты за чушь несешь такую, Вадик? - спросил Кононов с обиженным видом, понабрался действительно у себя в институте терминов. Людей смущаешь! Рамки, экскорисцы... Вот видишь, сказки человек, оказывается, собирает, фольклер! -Да-да, - сказал гость - сейчас, через километр ответвление от дороги будет. Вы меня там высадите? Меня там ждут... -Высадим, не беспокойся, - проронил Перевязин, впервые за то время как они взяли попутчика, - обязательно высадим. Последнее прозвучало уже весьма враждебно, и Кононов, глянув на их шофера, решил, что на обратном пути попутчиков они брать не будут. Вот только обратного пути у них не было. Впереди дорога шла под уклон, выпрямлялась и ясно стала видна развязка - от потрескавшегося асфальта шоссе ответвлялась простая разъезженная грунтовка. Ответвлялась и исчезала в темнеющем на глазах лесу. Перевязин, видя близкую остановку, и надеясь, поскорее избавиться от странного пассажира, поддал газу, и старая колымага, громыхая стыками раскочегарилась до внушительных для нее восьмидесяти километров в час. Глушитель издавал низкий прерывистый рык, а передок автомобиля совершал плавные покачивания от осевой к обочине. Спешка Перевязина и решила все дело. Когда в свете фар на дороге возникли неясные, но явственно шипастые образования, времени среагировать у него уже не было. -Ааб... - только успел сказать Виктор Сергеевич, а потом был заглушен мощной детонацией передних колес. Хлоп-хлоп - сказали передние колеса. Взвизгнули тормоза и мигом изжевавшие резину диски, шваркнули об асфальт веером искр. Хлоп-хлоп - сказали колеса задние, и висевший на прогнивших креплениях глушитель мощно грянулся оземь. Оторвался, и, громыхая, покатился вниз по дороге. Мощно взревел двигатель. Неуправляемый автомобиль стало разворачивать поперек дороги, он ревел, искрил днищем и выпускал едкие клубы черного дыма. Кипящее масло брызнуло из пробитого картера. Перевязин с побелевшим лицом крутил руль, но поделать против полутора тон неуправляемого металла, он уже ничего не мог. Пьяно вальсируя на днище, волга зацепила обочину, взметнула рой темной земли. Крутнулась и несколько секунд следовала вперед багажником, открывая испуганным пассажирам панораму своего крушения. А потом замерла, в густой черной луже машинного масла. Один обод соскочил и катился куда то по направлению к Огневищу. Пассажиры и водитель молчали. Перевязин тяжело дышал, лоб его был в испарине. Но сказать слово им не дали. Возникшие из лесной тьмы люди в серых балахонах, с неясно видными из-за капюшонов лицами были уже рядом. И не медлили не секунды. Правая передняя дверь была грубо распахнута, и двое выдернули из салона безвольного от шока Кононова. Заломили руки и быстро потащили куда-то в темноту. Дальнейшее произошло так быстро, что для не отошедшего от крушения Вадима все сплелось в один, яростно дергающийся клубок тел. -Да вы че?!! - заорал Перевязин, и, когда открыли его дверцу, мощно пихнул двоих серых балахонов. Те, кувыркаясь, полетели на обочину, завозились там, в пыли, силясь подняться. Одновременно с этим, их попутчик сам распахнул свою дверцу и кинулся прочь. Он явно понимал больше остальных пассажиров машины. Еще два балахона насели на водителя, он отбивался, не давал вытащить себя из машины, что-то вопил. В открытый проем рядом с Вадимом сунулась один из нападающих, капюшон балахона распахнулся и явил в свете тусклой потолочной лампочки жуткую, разрисованную синюшного оттенка краской, рожу. -Нет!! - заорал Вадим, стараясь оттолкнуть этого монстра, но долго ему отбиваться не дали - мастерски выволокли из машины, больно заломили руки, так что смотрел он теперь в разбитый асфальт. -Держи длинного!! - вдруг хрипло заорал кто-то из нападающих. Уйдет!!! Почти волоком, племянника Кононова тащили к лесу. Он вскинул голову и увидел, как их попутчик улепетывает вдоль шоссе, стремясь поскорей достигнуть развилки. В бахилах бежать получалось тяжело, он грузно топал об асфальт. Рюкзак прыгал у него за плечами, но почему-то этот странный тип его не бросал. Это его и подвело - не отягощенные лишним грузом налетчики нагнали его и дали подсечку. С глухим криком беглец повалился и мигом был скручен. Наступило затишье. Двое балахонов, грязно ругаясь, вытаскивали из-за водительского места бесчувственного Перевязина - его голова была окровавлена и безвольно моталась. Их попутчика тем временем пинали на грязной обочине - видимо за то, что пытался сбежать. Он вскрикивал и закрывался руками. От дальнейшего созерцания этих ужасов Вадима спал пыльный и вонючий мешок из грубой дерюги, нахлобученный на голову одним из налетчиков. Ноги заплетались, стремились вовсе отказать служить, а руки у него по-прежнему были завернуты за спину и жутко ломили в суставах. -Пошел, давай! - сказали в спину и больно ткнули чем-то острым, ножом, наверное. Потащили в лес. Толстые, вывороченные из земли корни елей лезли под ноги, он то и дело спотыкался. Но упасть не давали, когда ноги подгибались, почти несли. Пыль забивалась Вадиму в легкие, он мучительно кашлял, глаза слезились, а протереть их не было никакой возможности. Позади кто-то надрывно закричал, глухо, видимо тоже из-под мешка. Похитители выругались и приложили кричавшего чем-то тяжелым. Крик того моментально отрезало, сменившись жалобным и безвольным хныканьем. Шли долго. А может быть и не долго, но когда твой обзор ограничивает портативный чулан мешка из грубой ткани, ты не можешь посмотреть на часы или хотя бы определить время по солнцу. Хныканье замолкло, но Вадим уже узнал голос - это был их неразговорчивый шофер Перевязин. Судя по всему, весь бойцовый гонор с него слетел. Остановились, и племянник Кононова получил чувствительный тычок под колени, упал, неловко завалившись на бок. Руки его больше не стискивали нападавшие, но секунду спустя с глухим щелчком на запястьях защелкнулся холодный металл. -Парня хоть отпустите, изверги! - раздался совсем рядом голос Кононова - ладно мы, нам уже все равно! А ему то жить да жить! -Сиди! - сказал кто-то незнакомый - сиди старик, ты не понимаешь. И не поймешь. Но нам молодые нужнее всего... Мешок был сдернут С Вадимовой головы, и в лицо ему пахнула летняя ночь, да так, что он вынужден был зажмуриться. Пока их тащили по лесу, солнце успело полностью закатиться за горизонт, и утащить за собой закат. Звезды больше не щурились робко по одиночке - смело сверкали с темного неба мерцающими россыпями. Пахло травой, а от земли поднималось дневное тепло - так, словно ушедший день еще остался здесь, в траве, и можно его отыскать среди одуряюще пахнущих луговых злаков. Ночь обещала быть теплой. -Очнулся паря? - спросил голос дяди Саши над самым ухом - как они тебя, не трогали? Вадим попытался подняться, подтянуть под себя одну ногу, но не получилось - на ногах тоже были кандалы. Стальные и такие легкие, что поначалу он их совсем не ощущал. Изогнув шею, он огляделся, но в поле зрения попадало лишь сияющее мягкой чернотой небо и поросль жесткой июльской травы под самой щекой. Неожиданно его подхватили за шиворот, усадили в вертикальном положении. Перед глазами мелькнул силуэт в сером балахоне. -Видно? - спросил он. Вадим кивнул. -Смотри, шоу будет что надо. Перед глазами теперь была обширная поляна - почти круглая, одним своим краем спускавшаяся к густым лесным зарослям, где теперь пряталась темнота. Луговая трава была потоптана и измята, и приютила на себе с пяток палаток ярких кричащих расцветок. Кучка автомобилей стояла на том конце поляны, вставши так, что бы фары были направлены в центр поляны. Впрочем, свет пока не требовался - в центре лесной проплешины полыхал мощный яркий костер, он яростно пожирал щедро подкидываемые поленья, трещал, сыпал искрами в ночную темноту - словно стаями безумных светляков, жизнь которых яркий и огненный миг. Блики прыгали по поляне, освещали ее, выхватывали из темноты лица людей в балахонах. Вадим оглянулся, стремясь увидеть как можно больше. Спиной он упирался в массивную старую березу, ее черные чешуйки больно впивались в кожу. Справа к этой же березе были привалены все остальные незадачливые участники рыбалки и их попутчик. Этот прижимал ладонь к лицу и болезненно кривился. У всех на ногах и руках поблескивали кандалы - цивилизованная версия средневековых оков. Дядя Саша сидел ближе всех и смотрел на племянника, как тому показалось с отчаянием: -Это что же, Вадим? - жалобно спросил он - для чего они нас здесь... Но тот продолжал осматриваться. Происходящее казалось сном - летним сюрреалистическим сном, готовым к тому же вот-вот перетечь в оголтелый кошмар. Еще раз потрогав кандалы, Вадим убедился, что даже упрыгать на них не получится - блестящие серебристые цепочки оков пересекала еще одна цепь, толстая и подржавевшая, которая соединяла их всех, а потом обвивалась вокруг ствола березы. Сковали, надежно. -Не убежишь, - подал голос их спутник, отняв, наконец, руку от левой скулы и явил полутьме обширный лиловый синяк, - они эти цепочки у военных скупают. Партиями. А те, с запада импортируют. -Кто они? - спросил Вадим, - зачем они нас сюда привели. -Они, - мрачно сказал их спутник - да вот они, суетятся, огонь разводят. А для чего? Присмотрись, что там за костром? Вадим Кононов в очередной раз оглядел поляну. Прищуря глаза, попытался увидеть что ни будь за пляшущим пламенем. И увидел, но сначала не мог понять, что означает этот странный паукообразный силуэт с центральным столбом стойкой. Вроде и площадка есть, у самого пламени. Надежная и, судя по всему, стальная конструкция. А потом он вдруг понял. И это осознание наполнило ледяным холодом даже летнюю, душную ночь. Жар костра не растопит этот страх - но этого и не надо. На лбу выступила испарина, а сердце гулко забилось. А вот разум все отказывался поверить. И когда он встретился глазами с Кононовым, тот отшатнулся, и даже попробовал отползти в сторону. Нет, он еще не понимал. А вот их попутчик в панику не впадал, скорее его состояние можно было назвать беспросветной депрессией. Старый рюкзак валялся от него чуть в стороне. -Да, - сказал он - это для нас. Для нас с тобой. И для них, - он покосился на неподвижно лежавшего рядом с ним Перевязина. -Кто они? - повторил вопрос племянник Кононова. Попутчик сделал попытку подползти поближе к Вадиму и в результате дядя Саша оказался зажат между ними и вынужденно слушал разговор. -Посмотри на них, - произнес попутчик, кивая в сторону суетившихся у машин серых балахонов - это сектанты. Обрати внимание на раскраску их лиц. Они язычники. -Как те, что точат идолища, а потом вокруг них хороводы водят? -Ну да, - кивнул их гость, - Только здесь мы имеем дело с неклассическим верованием. У этих в догмах идут сильные вкрапления пантеизма, а все их боги неперсонифицированы. То есть они скорее силы природы, чем личности. Что, впрочем, не мешает сектантам отправлять им жертвы вместе с дымом. -Как с дымом?! - вдруг вскрикнул дядя Саша, - с каким дымом? -И пламенем, - горько усмехнулся попутчик - мы жертвы, если вы еще не поняли. Вон та раскоряка за костром - это эшафот. На нем нас сожгут, слышите! Вадим не ответил, не мог. Мир встал на дыбы и скинул со своей спины безвольного седока Вадима Кононова. А через короткий промежуток времени седок ударится о жесткую землю, и разобьется насмерть. Дядя Саша все еще спрашивал про дым. Голос его дрожал и заикался. -Вы очень вовремя собрались на рыбалку, - сказал их попутчик, - в самое время, когда им потребовались жертвы. И эти, в отличие от других подобных нас не отпустят. Они жертвы знаешь сколько лет уже приносят? -Сколько? - услышал вдруг Вадим свой голос словно со стороны. Глаза же не отрывались от эшафота, находя в нем все большее сходство с раскоряченным восьмилапым пауком. -Их культ дославянский. Ему не менее полутора тысяч лет. Все это время... Сначала были дикие племена, которые водились в верхнем Поволжье. Это их культ. Потом племена истребили, но не полностью, и они ассимилировались с пришедшими на эти земли славянами. Верование не исчезло, они его сохранили, и все это время жертвы приносились с монотонной регулярностью. -Откуда ты знаешь?! - спросил Вадим, оторвав, наконец, взгляд от эшафота. Ему начинало казаться, что сейчас он окончательно потеряет связь с внешним миром и отключится. Это даже будет хорошо - бесчувственному гореть будет не больно. Их гость криво усмехнулся, завозился, пытаясь занять более удобное положение: -Я знаю. Я знаю про все культы в местных лесах. Это не мое основное занятие, но часть его. -А он не один? -Культ? Нет, их тут много. Часть из них составляет бесящаяся молодежь, часть реальные адепты. Вот как у нас тут - некоторые из этих в балахонах, прямые потомки истребленных много лет назад финно-угоров. Да, все шатаются по лесам. Уж сколько раз их пытались истребить, не счесть. А они маскироваться научились, не отличишь от обычных людей. Вот до сих пор и собираются, жертвы приносят в строго определенные ночи. Вот как эта... чувствуешь, какая ночь? Вадим затряс головой. Ничего он не чувствовал, был лишь страх, острый и панический. Хотелось вскочить, сорваться с цепи и бежать прочь, сквозь эти мохнатые колючие дебри, не обращая внимание, что иглы больно ранят незащищенную кожу. Только бы подальше от страшного стального эшафота, подальше от попутчика с его страшными сказками. -Эти ребята, отъявленные пироманы. Они почитают огонь, и частично солнечный свет, - продолжал тем временем тот, - они всегда сжигают своих пленников. У них даже верховное божество олицетворяет собой огненную стихию. Не очень понятно, откуда такое взялось в наших местах, но факт есть факт. Кононов, наконец, замолчал, он вытаращенными глазами смотрел на костер. Кучка сектантов покинула машину, и теперь волокла эшафот прямо к огню. Мерцающий свет упал на железные балки, из которых состояло это пристанище аутодафе и, безжалостно высветил многолетнюю окалину на выгнутых жестких ребрах конструкции. Эшафот уже использовали и явно не один раз. -Они любят артистичность, - сказал попутчик - другие бы облили бензином и подожгли, а этим подавай целый эшафот. Он уже был спокоен, и руки его теперь были спокойно сложены на коленях. Казалось, его не очень беспокоит ближайшая судьба. Вадим вдруг заметил, что на западе небо все еще светлое, а у самой зубчатой лесной кромки отдает бледнорозовым. Закат все еще угасал. Эшафот застрял, он колыхался и дергался благодаря усилиям людей в серых рясах, но не желал сдвигаться с места. Костер поспешно залили. На поляне сразу стало темнее, и от высоких трав пролегли длинные тени к центру поляны. Луны видно не было, она находилась со спины пленников, и только бесстрастно подсвечивало творящееся действо. -Эй, ну вы! Ну, кто ни будь, включит свет, а то ни черта не видать! - крикнул кто-то из сектантов. Неясные тени засновали у машин, задребезжал двигатель, вспыхнули фары, эффектно подсветив эшафот. Тот, наконец, стронули и установили аккурат над курящимся сизым дымом пепелище, где тот и приобрел почти театральную драматичность. Ночной полог с яркими, словно вышитыми серебром звездами стал занавесом. Пахло дымом и травами. Даже фигуры сектантов у эшафота двигались с какой-то мистической неторопливой грацией. Вот только Кононов портил картину, тихо причитая под ухом. Кононов гореть не хотел, Кононов хотел сбросить цепочки и исчезнуть отсюда. И никогда не возвращаться. Название деревушки Огневища, их бывшего пункта назначения, вдруг приобрело для Вадима, какой-то жуткий, сверхъестественный смысл. Дым лениво обтекал эшафот, безмятежно уносился в небо и там растворялся. Что может быть безмятежней летней июльской ночи? Что может быть спокойней? -Июль - странный месяц, - сказал вдруг их спутник, - месяц, когда лето обретает полную силу. Когда трава жесткая, а ночи теплые и не дают уснуть просыпающемуся злу. Когда в лесах зреет папоротник, а сверхъестественное дает знать о себе на каждом шагу. Знаешь как называли июль некоторые из древних местных племен? -Как? - спросил Вадим, хотя ему было совершенно все равно. Он словно очутился в сказке, вот только сказка была недобрая и плохо кончалась. -Безумие земли, - попутчик обратил свой взгляд на темное небо, - земля тоже может быть безумной, хотя и не так как огонь. Бывают дни, когда земная сила так и лезет из недр. Житница - ее так много, что со всем живым и дышащим происходят странные превращения. А иногда и с уже мертвым. -А... - слабо сказал Перевязин возле попутчика. Тот вздрогнул, видимо спокойствие его было напускное. Перевязин сел, тяжело оперевшись о березовый ствол, обхватил голову руками и стал медленно раскачиваться из стороны в сторону. -Сильно видать его стукнули... - робко молвил Кононов. -Сильно, слабо, какая разница! - с жаром оборвал его путник, - все равно сожгут. И уже скоро. Луна вон, всходит! Виктор Сергеевич прекратил покачиваться, глянул на остальных безумными глазами - кровь засыхала у него на лице неряшливыми разводами, делая его похожим на сектантов с их кабалистическими символам на скулах. Он сделал еще одну попытку что-то сказать, но язык не повиновался ему. На поляне закончились возню с эшафотом, накидали на пепелище сухих веток. Притащили канистру бензина и облили хворост горючкой. Скинули балахоны. Взамен их нацепили дурно выделенные звериные шкуры. Среди язычников выделился один нахлобучивший на голову череп оленя, с ветвистыми, поблескивающими рогами. -Вот этот - шаман, - сказал попутчик, - кстати, про них ходят легенды, что они могут перекидываться в зверей и обратно. Веришь? -Нет, - сказал Вадим. -И правильно, нет в них ни сил для этого, не настоящего зла. Хотя кое-что они и могут... Шаману дали в руки бубен, он постоял у эшафота, а потом стал тихонько постукивать в обтянутый кожей круг. Бубен отзывался глухим стуком, бренчал костяными брелками. Шаман притоптывал в такт, потом стал медленно кружить по поляне, тяжело переваливаясь. -Древние шаманы потребляли настойку мухомора для связи с верхним и нижнем мирами. Нынешние берегут здоровье и пользуются синтетическим пейотом - ЛСД. Расширяет сознание ничем не хуже, - продолжал комментировать происходящее их странный спутник - смотри на шамана, он ведь уже не здесь, не с нами. И собирается пробыть в таком состоянии ближайшие три часа. Названный кружился вокруг эшафота все быстрее. К постукиванию бубна присоединилось гортанное пение. Петь шаман не умел - так что получался скорее медленный речитатив. Одна за другой, вокруг приготовленного костра появлялись фигуры язычников. Они чуть покачивались в такт пению, но потом Вадим понял, что движения их не скоординированы и замедленны. Видимо они находились под воздействием того же зелья, что и шаман. Дым больше не поднимался от кострища, луна выглянула из-за кромки леса как раз над головами пленников, блеснула мертвым светом на полированном оленьем черепе. -Где я? - спросил Перевязин. Это были его последние осмысленные слова, потому как в этот момент словно возникнув из лесной тьмы, перед прикованными появилось четверо язычников, держащихся плотной группой. Они чуть приплясывали в такт бубна, диким образом напоминая тинэйджеров с ночной дискотеки, не могущих перестать пританцовывать из-за действия экстази. -Пришли?! - издевательски бросил им в лицо попутчик, - хотите сжечь меня во славу вашим грязным богам? На костре я постараюсь так вонять, чтобы их там всех наизнанку вывернуло! Язычники стояли, чуть покачиваясь, один расплылся в широкой ухмылке, и луна преобразила его рот в кривой черный провал: -Остынь, - сказал один из них, - твоя очередь будет на рассвете, ты пойдешь на жертву солнечному кругу. Это большая честь, слышишь! Солнце дарит свое тепло, но и заемное ему совсем не помешает. Твое. Попутчик замолчал, видимо обдумывал новую информацию. -Ну что? - сказал кто-то из палачей - берем этого? В группе кивнули и деловито стали отцеплять Перевязина. Тот взвыл, стал отбиваться, лопоча что-то невнятное. Вадима поразил этот почти мгновенный переход от немногословного, спокойного Виктора Сергеевича к этой бормочущей обезьяне, вяло отбивающейся от своих мучителей. -"Вот так" - подумалось племяннику Кононова - "Вот чего стоит хваленая рассудительность многих из нас, и целостность личности - хрупкий сосуд из горного хрусталя. Ударь покрепче - и не станет того человека, что ты столько лет знал". Было безумием думать о подобном с такой ситуации, но поражающие идиотской глубокомысленностью думы упорно лезли в Вадимову голову. -Да что же вы делаете то, а?! - плачуще воскликнул дядя Саша, рванувшись в своих цепочках на палачей. - Оставьте его, сволочи!! Цепочки звякнули, натянулись, частично протащив за собой попутчика. Тот скривился, когда браслеты врезались в кожу. Один из язычников коротко пнул Кононова в живот, того отбросило, и он приложился о березовый ствол. Воздух вылетел у него из груди со слабым "ааххх..." и он беспомощно завалился на бок. Попутчик потянул цепь на себя, так, чтобы Кононов принял вертикальное положение: -Вы не пытайтесь дергаться, - сказал их спутник, - ни к чему здесь геройствовать. -Слушай старик, - поддержал крайний справа палач - он дело говорит. И они ушли, ведя перед собой на цепочке Перевязина, как какого то ученого циркового медведя. Сломленного и ничего не понимающего. Шаман уже горланил вовсю, народ у костра пошатывался в такт, взмахивал нелепо руками. Яркая монетка луны гипнотически сверкала над головами. Александр Кононов тихо плакал, закрыв лицо руками. Попутчик был спокоен, на эшафот не смотрел, выводил на земле руками какие то фигуры. Перевязина подвели к костру, дернули за цепь. Он попытался отшатнуться, закрыл голову руками, но его бесцеремонно потащили прямо на эшафот. Палачи действовали слаженно, подгадывая движения под ритм бубна. Со стороны это выглядело как гротескный противоестественный балет - красиво и до невозможности страшно. -Ныыыыы!! - закричал Виктор Сергеевич, и был вздернут на покрытую окалиной площадку. Прямо под ним исходила бензиновыми парами куча сухого хвороста. Перевязин сучил ногами, бил по металлу, пока его привязывали к центральному столбу, шаман ходил кругом, подпрыгивал, сверкал пустыми глазницами на черепе. Бубен гулко отдавался в лесу сотнями перестуков, вспугивал ночных птах и будил дневных. Вопли Перевязина он надежно глушил. Возле машин вспыхнула яркая огненная искра, пронеслась к костру. Это был факел, который передавали из рук в руки как зловещую эстафетную палочку. Вадим во все глаза смотрел на разворачивающееся действо. Было страшно, но еще страшнее было оторваться. Он понимал, что на его глазах сейчас сгорит живой человек, сгорит в сознании и, скорее всего, будет кричать до последнего - ветки высушены как надо, плюс бензин, дыма почти не будет, только огонь. Попутчик тоже не выдержал, уставился на прикованную к столбу фигуру. Виктор же Сергеевич Перевязин выл, дергался, и посылал какие то ему одному ведомые проклятья. И все же было в его силуэте что-то героическое, и порой казалось, что посреди поляны возвышается некий памятник человеческой стойкости или еще чему ни будь такому же эпическому. Гордо вскинутая голова, напряженные мышцы рук - не хватало только огненного несгибаемого, не покорившегося взгляда, хотя глаза у Перевязина были как раз мутные и шальные. Впрочем, с того расстояния, с которого смотрели творящиеся остальные пленники, их все равно не было видно. Дядя Саша тоже смотрел теперь на рвущегося к свободе одноклассника, неожиданным образом обратившегося в статую самого себя, и слезы капали у него из глаз. Несмотря на общее потрясение, Вадиму стало стыдно за дядьку, тот был совершенно раздавлен. Факел перекочевал в руки последнего эстафетчика, ярко озарил ему лицо - все в охряной росписи. Жертва на костре, не подозревающая о своем одномоментном величии, подалась назад, туго натянув свои цепи. Знал ли скромный труженик станка, что грандиозней всего в своей жизни он будет выглядеть на дичайшем средневековом костре? Не знал, потому, как занимали в тот момент последние секунды уходящей жизни. Да и были ли какие ни будь мысли у него в голове, после серьезного по ней удара? Как бы то ни было, пылающий факел влетел в пролитый горючим хворост и мгновенный огненный взрыв охватил, похожую на Прометея работы античных мастеров, фигуру Перевязина. Пламя взвилось высоко, почти до верхушки столба, и яркие звезды задрожали в огненном мареве. Потом опало, выделив пылающего корчившегося человека. Улетая легким дымком в летнее, звездное небо, Виктор Сергеевич Перевязин попрощался со всеми длинным протяжным ревом с легкостью перекрывшим визги и возбужденный гвалт своих палачей. Вадим больше не смотрел, он, как и дядя Саша закрыл лицо руками. Руки у него дрожали, ровно, как и все тело. Холодный пот выступил на лбу, хотя костер на поляне подогревал и без того душную ночь. -Гори огнем!!! - в диком исступлении орали язычники, как бешенные мотая туда сюда головами - гори огнем! Гориогнемгори огнем!!! Шаман грузно рухнул на землю, чуть не закатившись в костре. Его били судороги, он скручивался и дергал руками как эпилептик. Пылающий силуэт на костре завершил вой совершенно свиным, сорванным визгом и умолк. Вокруг распространялся неприятный запах, от которого свербило в носу. Головной убор свалился с шамана и отлетел в сторону. Его паства изрядно проредилась, большая часть уже без чувств валялась на земле, странствуя в неведомых наркотических далях. На поляне царил натуральный кумар, острые запахи возносились в небеса, в нос бил запах бензина и еще какой то химии. Бубен замолк и валялся среди травы, но кто-то из сидящих все еще ритмично вскрикивал, но таких становилось все меньше и меньше. Некоторые падали лицом вниз и застывали. Успокоился шаман, замер, раскинув руки. Пожранного огнем Перевязина разглядеть было уже нельзя, только что-то с шумом ухнуло с площадке, когда кольцам нечего стало удерживать. Взвился сноп искр, треснули ветки. Последний сектант-язычник, уперся руками в землю, его рвало. Затем он упал в траву и затих. Настала тишина, прозрачная и безумная как тихий час в сумасшедшем доме. Пахнущее химией напряжение витало в воздухе. Но теперь Вадим понимал, что все завершилось. Последние судороги заката покинули этот мир, а в месте с ним закончилось и Вечернее жертвоприношение. Из-за спин лежащих появилось трое. Голые до пояса стражи, - все в затейливых росписях. Этих сильно шатало, но не от последствий зрелища, сивушные ароматы говорили сами за себя - стражи были мертвецки пьяны. Однако у двоих были в руках ружья, третий же без церемоний снял цепь с дерева. Предупредил невнятно: -Шоб не дергались... Пинками подняли Кононова, Вадим и путник встали сами. -Куда нас? - спросил попутчик нетвердо. В одном их стражи оказались правы шоу с сожжением Перевязина оказывало ударное воздействие на нервную систему. -Пшли! - ответили ему, - пшли к костру, будете сидеть до утра, и нюхать, как пахнет ваш друган. Заодно подготовитесь к восходу. Их приковали к старому пню - одним концом цепи, так что Вадим оказался у самого пня, попутчик метрах в полутора справа, а впавший в ступор Кононов на таком же расстоянии слева. Тела поучавствовавших в торжестве сектантов лежали чуть дальше от костра. Шаман, напротив совсем рядом. Вадим подумал, что если убрать прибывавших в нирване язычников, а также обгоревший в очередной раз эшафот с цепями, то трое оставшихся в живых пленников будет выглядеть как раз как на известной картине "охотники на привале". Стражи удалились во тьму и, скорее всего, там отрубились. Огонь без подпитки быстро прогорал и терял свою силу. Скоро останутся лишь пылающие угли. Становилось все тише, и лес потревоженный действом, почти перестал шуметь. Смрад бывшего Перевязина мощно шибал в нос, а потом вдруг был унесен в сторону налетевшим ветерком. Ветер пах травами - куда приятнее, чем горелое мясо. -Я помню, - сказал в полутьме, чей-то сиплый дрожащий голос, и Вадим не сразу узнал Кононова, - я помню у нас в деревне резали свинью. Да, Вадик, ты этого не помнишь. Тебя, кажется, и на свете то не было. Да, визжала она громко, прямо как... он запнулся, с трудом сглотнул... как сирена. И вот потом ее обрабатывали паяльными лампами... чтобы сжечь щетину, ведь с щетиной мясо не пригодно, ты понимаешь Вадим... И вот пахло там, как сейчас, когда... когда... - дядя Саша всхлипнул, утерся рукой, звякнул цепями. Костер окончательно утратил буйную мощь и потрескивал теперь почти умиротворенно. Ветерок налетел еще раз, и море луговых трав закачалось, заходило волнами. Крупными с налитыми зернами головки злаком постукивали о металл автомобилей, щекотали лежавших людей. Звездное небо над головой казалось, еще больше придвинулось к земле - летнее небо не страшное, не грозное, оно предпочитает казаться черной бархатной тканью, а не той безжалостной ледяной бездной, каким является на самом деле. Луна проползла, до середины небосвода, стала совсем маленькой, теперь уж точно как монетка и лица спутников Вадима были освещены странным двойственным светом - темно-красным, колеблющимся от костра, и мертвенно-бледным от луны в зените. Тени так причудливо искажали их лица, что невозможно было догадаться об их истинных выражениях. У самой кромки поляны робко запел сверчок - простая мелодия, но выводил он ее с усердием. Сидящие молчали, каждый думал о своем и только когда кто-то из них шевелился, тихонько бренчала сталь. Ветер утих - затаился в кронах высоких елей, гудел там еле слышно. Ели были совсем черные - почти не выделялись на фоне неба. Только глухой шум несся из тьмы. Вокруг разливалось летнее ночное спокойствие - благодать, пронизанная умиротворяющим шумом. И ее не нарушал даже нещадно воняющий костер. Вадиму вдруг показалось, что он здесь один, у этого костра и рядом не присутствует два десятка невменяемых подобий человека. Захотелось, откинуться назад, улечься на траву, заложив руки за спину и смотреть на звезды. -Ну, вот так, - сказал из мерцающей полутьмы попутчик - Они все спят. Все до единого. Бодрствовать остались только мы, и у нас впереди вся ночь. А на рассвете нас сожгут... как его - и он кивнул на костер. - Это только первая жертва, не главная. Они любят сжигать молодых, считают, что в них больше жизненной силы. -Откуда ты это все знаешь? - спросил Вадим. -Я не соврал, говоря, что добывать подобное знание это одно из моих увлечений. Про эти культы я знаю почти все. Не меньше чем, например, он - попутчик указал на бездыханного шамана - думаю я и сам бы смог быть шаманом, если бы... - он замялся - если бы не знал реальных истоков его веры. Вадим качнул цепью, произнес: -Если ты знаешь так много, почему попался им? Зачем вообще сел в нашу машину? -То, что ты сказал, это вариант вопроса: "Если ты такой умный, от чего такой бедный?". К сожалению, Вадим, обстоятельства зачастую ломают планы, в составлении которых было задействовано по настоящему большое знание. -Ты бежал? - догадался племянник Кононова - от кого? -Я смог от них оторваться к тому моменту, когда выбрался на шоссе. А кто это был? Знаешь, в любой другой ситуации я бы не за что ни рассказал тебе этого. Я всю жизнь прятал и скрывал свое основное занятие. Мои родственники... они до сих пор ничего не знают, и, наверное, уже не узнают. Но сегодня ночью обо всем узнаешь ты. По крайней мере мне будет приятней гореть, зная, что я не один покидаю этот мир со знанием. -Это такая страшная тайна? -Страшная, - вдруг ухмыльнулся попутчик - может быть такие же рассказывают друг другу свиньи на бойне, или гуси накануне Рождества. Хочешь послушать? -А у меня есть выбор? -Ну, я не думаю, что ты будешь спать в эту ночь, - произнес попутчик почти весело, вот только это было нездоровое веселье, а лицо в свете костра казалось гротескным черепом. - так что, выбора у тебя, наверное, нет. -Тогда я слушаю. Дядь Саш, ты будешь слушать? Фатальная игра, апокалиптичная. Игра последняя. Словно дети собрались вокруг костра, чтобы послушать страшную сказку. А какие еще сказки можно рассказывать в полночь? -Да, я буду, - сказал Кононов все тем же, не своим голосом, однако теперь он лучился интересом, - я внимательно слушаю. Слушать! Что угодно, кого угодно, но не думать о приближающемся конце, не чувствовать как утекают неподвластные тебе минуты. Как все меньше их у тебя остается. Летние ночи коротки. Но не для всех. -Ну что ж, - мягко произнес попутчик голосом доброго сказочника - перед смертью принято вспоминать всю свою прошедшую жизнь. А у меня она была сильно интересная. Такая интересная, что вспоминать ее в одиночестве как-то не правильно, не справедливо. Поэтому я расскажу ее вам, моим последним слушателям. Я только надеюсь, что у нас хватит на это времени, - и попутчик подняв голову, посмотрел на луну, лицо его было задумчивым, а вот щеки мокрыми от, до сели невидимых, слез. Луна смотрела вниз - третий слушающий, и единственный, кто понесет эту тайну дальше, сквозь века, как делала годы и годы до этого. Небо стало часами - черный с серебряным циферблат, а лунный круг - единственная стрелка. Когда достигнет верхушек леса, придет время нового дня и сработает будильник для лежащих недвижимо жестоких палачей. А вместо звона колоколов, рассвет поприветствуют крики сгорающих заживо. Время - нематериально? Кто сказал эту глупость?

Сергей Болотников

Стуки-ДАО

"Не в ту сторону!"

Полуночный экспресс. Реплика.

Стук. Стук-стук. Стук-стук...

- Уф... так-то вот... Лед и сумрак кругом. Снег идет... тьма... и ни огонька не видать...

- Внимание, поезд отправляется со второго пути через пятнадцать минут.

Повторяю...

- ...Давайте, давай те... да аккуратно, это хрупкое! Номер у нас какой?

Десять? Это ж там...

- Пустите...

Извечно матери рассказывают детям, что чудовищ истребили, бояться нечего. Но тролли — есть! И горе тем, кто поселился в их столице…

Сергей Болотников

Точка зрения

Забурлило да забулькало и нечто горячее и густое низвергнулось вниз с фырканьем и шипеньем. Лилось, впрочем недолго - емкость была не дай Бог какая большая. Раз - и заполнилась до краев. Сплошным маревом встал туман - вялые водовороты разгоняли клочки бледнозеленой зелени. Некоторое время еще булькало и клокотало, а потом на поверхности возник Безымянный, который попал сюда неизвестно как, да Квохча. -Ну? - спросил Безымянный, - и как оно было? Квохча подумала с минуту, можно ли доверять Безымянному, да еще такого непрезентабельного вида. Нет, у них в халупе такого бы не приняли - ханурик какой то сизый, стыд да срам. Взяли бы да и заклевали враз, злыдни самодовольные. Может быть именно воспоминания о злыднях и побудило Квохчу ответить. А может быть просто потому, что больше разговаривать ту было не с кем. -По всякому, - сказал она и попробовала втянуть голову в плечи (не получилось, жаль, у нее сейчас не лучшее состояние), - жизнь она, знаешь, такая... -Знаю, - сказал Безымянный, - тяжелая... Расскажи, а? -На что тебе мой рассказ. -Так просто, - сказал Безымянный, Квохча все больше убеждалась, что он был более чем молод, - а я тебе свою историю расскажу. Он на миг замолк, потому что ему показалось, что там, за густыми сводами тумана вдруг проявилось какое то движение. Квохча тоже смотрела вверх. Нет, показалось. -Ладно, - сказала она, - расскажу тебе, раз уж мы вместе. Слушай. Безымянный улыбнулся. Про себя. Иначе, он увы не уже не умел. -Про злыдней расскажу, - начала Квохча, - про них проклятых. Как они меня травить пытались. Но сначала... Родилась я давно. Да и то тут говорить, пожила на свете не мало, достаточно, чтобы понять где добро, где зло. В юности была шустрая, излазила весь Мир, от края до края, не раз убегала от Цербера, и добиралась до Околутолки. Знаешь, где Околутолка? -Не... - сказал Безымянный. -Молодой еще, - снисходительно произнесла Квохча, - а я вот как-то раз на нее взобралась... к своему горю. Мир был большой. Меньшую его часть занимала Халупа, остальное составляли Плацдарм и Цербер. Цербер был большой, но меньше плацдарма, но зато куда более злобный. Истое исчадие! Сидел тихо, спокойно, но как кто из молодых и неопытных подойдет слишком близко - враз вся медлительность проходила, как прыгнет! И убивал и жрал. Боялись его. Даже главные злыдни его боялись. Но потом про них. В халупе жил народ. На плацдарме он кормился и размножался. Там же и выяснял отношения. А Околутолка, как ей и положено ограждала мир кругом. Матушка моя еще в раннем моем детстве куда то исчезла. Отца я как и все не знала, а потому моей наставницей стала старая карга Одноногая. Лапу ей отхватили на плахе, если не врут. Но ведь наверняка врут - с плахи, как известно не возвращаются. -Не врут, - сказал Безымянный, - у нас такое было... -...Не важно. Важно то, что это она мне про Околутолку рассказала. Теперь, понимаю я, что в обход всех правил. Но Одноногая всегда была диссидентский настроений, только это хорошо скрывала. Рассказа мне и про Цербера, пугнула как следует, да не настолько, чтобы я тут же мимо него к околице не отправилась. И вот значит... -А что про Околутолку то? - спросил Безымянный. -Тьфу ты нечисть любознательная. Имени не нажил, а уже про мир расспрашивает. И откуда ты только такой взялся? -Из города. Расскажи про Околутолку. -Околутолка, соколик, ограждала мир по периметру. Высоченная, в пять моих ростов и очень твердая. Такая твердая, что ни пробить не процарапать ее никто не мог, даже Цербер, несмотря на свою силищу не мог. А был тогда у нас в вождях Краснобай - голосистый, но подлый. Это его правнуком Чинарик был, хотя и тщательно скрывал. -А это кто? -Ты слушай. Краснобай, вопреки имечку не мастак говорить был. Все пел. Да и думалкой у него было туговато. Ну, этот в первый раз, как на Околутолку наткнулся, так сразу попытался ее проломить, али подкопать, и у него, естественно, ничего не вышло. Другой бы посторонился, пропустил остальных - пусть попробуют. Но не таков был Краснобай, чтобы кому-то место уступать. Решил он - если Околутолка нерушима, а на плацдарме есть все для безбедной жизни то и преодолевать ее не стоит. А кто будет пытаться - тот есть злостный враг и нарушитель. И стоит его поганца, всем скопом в новую жизнь пустить. На тот свет то бишь. С тех пор и повелось. Плацдарм богат. Снеди всякой да водицы навалом - хоть от пуза жри. А что там за околицей, не твое поганое дело. Так и жили. Краснобая сменил Мастак, тот еще мастер по женской части, но такой же упертый, Мастака Вороной - черный как телом так и душой. А закон становился все нерушимее. А как Чинарик пришел, так вовсе стал как железо. Если раньше, до него, кое-кто из молодежи рисковал под вечер на Околутолку сходить, когда зрението проценты роняет с каждой минутой, потому как знали - не смотрит никто за ними. То теперь ходить совсем перестали, потому как народ головы свои от земли поднимал, да смотрел на вершину Околутолки с удвоенным вниманием - а ну как удастся шалопая какого отловить, да Чинарику в качестве доказательства привезти. Таких ловцов Чинарик - подлюга очень любил, и им даровал всяческие привилегии. Ходить перестали. И я бы не пошла, кабы не Одноногая. Сама она сходила туда давно, еще когда все под Вороным ходили, и увиденное навсегда запомнила. К тому же... Туман над головой расступился. Всего лишь на короткий миг, с каким-то тяжелым усталым вздохом, словно был он, туман, огромным и старым белесым зверем. Огромные листы-лопухи, испещренные толстыми змеящимися прожилками порхали из неизмеримых высот сюда, вниз. С неприятным чавкающим звуком вонзились они в жижу, частью утопнув, частью оставшись на поверхности как гигантские психоделические кувшинки. Квохча переждала тугое волнение жижи, и слегка неодобрительно продолжила, неспешно разворачивая в своей памяти события давно прошедшего времени. -Долго стращала меня Одноногая, пугала Цербером да Чинариком, да я все равно пошла. С подругой своей, Пегой - она любопытная была, да не из болтливых. Вечером, как слегка стемнело, и светило наше потихоньку вниз покатилось вышли мы с Пегой из Халупы, да потихоньку через плацдарм протопали. Нам навстречу народ тянулся - кое-кто глаза уже прикрывал - слепнуть значит, начал. Ну, мы идем себе как ни в чем не бывало, мало ли куда собрались. Так, потихоньку в дальний конец плацдарма то и пробрались. Пещера цербера была совсем рядом - огромная, хотя и меньше нашей Халупы. Самого чудовища видно не было - сидело в своем логове и не высовывалось. Нам следовало спешить. Потому что чем ниже опускалось светило, тем больше был риск, взобравшись на вершину Околутолки ничего не увидеть. А то и вовсе заснуть и свалиться у его подножия. Страшно было до судорог, но мы с Пегой такие были - уж ежели решили что, обязательно доведем до конца. Потому, миновав благополучно пещеру с Цербером, пошли мы дальше, а сумерки падали на землю да все уплотнялись, словно наливались черной тягучей ночью, когда так хочется спать, что нет никаких сил. И вот она, Околутолка. Стена, высотой аж до самого неба, ну, может чуть ниже. И гладкая, зацепиться не за что. Взлететь бы, да никогда я этого не умела. Мне Пегая говорит - обманула мол тебя Одноногая, как можно по такой гладкой стене взобраться и не упасть? Но я знала. Чуть в стороне поднималась вверх по Околутолке крупная, рыжая от времени сетка - ну, прям, чистая лестница, поднимайся не хочу! И поднимались бы, только мозгов у народа всегда было маловато. А Чинарик сотоварищи вовсе заставил его морды в земли уткнуть, вместо того чтобы в небеса глядеть. Небо, оно, конечно не Плацдарм, не прокормит, да ведь пища еще и духовная нужна. Но отвлеклась я. По этой-то сетке и полезли мы вверх - сначала я, потом Пегая, хоть и трясло ее от суеверного ужаса. А сетка качается, и наверху что-то так страшно скрипит - вот-вот оторвется! Но обошлось. Взобралась я, а там и подруженька моя подоспела, а там... -Ну?! - вскрикнул Безымянный, - неужели страннее чем здесь?! -Здесь?! - Квохча презрительно обвела взглядом колыхающийся, источающий миазмы пруд, - что здесь то такого? Вот там, за Околутолкой... За ней родимой скрывались неизмеримые дали, сколь далекие столь и прекрасные. А размеры их были столь велики, что зрение мне отказывало, и не могло это все воспринять. Представь себе Безымянный, мир то наш оказывается мал и незаметен, а уж красотой то вовсе не вышел - так плевок какой то на необъятном просторе Неизмеримых далей. Широкие там угодья, и небо огромное, и еще видела я там другие Пладцармы, точно такие как наш, а некоторые даже понеказистей, со стенками покосившимися. А еще там росли такие зеленые штуки - очень-очень большие, не знаю как они называются. А еще камешки всякие, травка буйная, и каждый Плацдарм со своей Околутолкой. Вот представляешь теперь каково нам стало когда мы все это увидели? -Нет, - после паузы сказал Безымянный, - не понял ничего. -Эээ... - молвила Квохча, - это мой недочет. Объяснила бы я тебе, да нет в нашем языке таких слов чтобы неизмеримые дали описать. Короче притихли мы на вершине Околутолки, вовсе от увиденного дар речи потеряв. И небось бы и просидели так до самой темноты, если бы Пегая, ошалев совсем со стены не сверзилась. С самого верху. Упала на Плацдарм, поломала ногу и ушиблась сильно. Лежит, вопит! Голос только внизу прорезался. Я как поняла, что своими воплями она счас всех разбудит, и как могла быстрее вниз. Подняла эту жертву прекрасного, рот заткнула и потащила в Халупу. Вовремя, светило уже садиться надумало. А тут и Цербер пробудился и вот, пожалуйста, возле пещеры ошивается. Как нас увидел, глаза его огненные, еще пуще загорелись и он к нам рванулся - огромный, мохнатый, из ноздрей пар - истый демон! Но демон на цепи. И длины ее, стальной да поблескивающей чуть-чуть до нас не хватило. Я аж обмерла. А тут еще Пегая стонет, на ногу жалуется. У ней потом эта нога срослась неправильно, и получила моя подруженька на всю жизнь кличку Хромоножка. Не достал нас Цербер, скотина кровожадная. И в Халупе никто не заметил, что там долго отсутствовали - народ уже засыпал поди весь. И только Чинарик, не спал, и зыркнул так злобно подозрительно. Чинарик... Вот уж кто был подлюга. Такой мерзавец, что по сравнению с ним даже Воронок белее снега казался! Фанфарон, задира, хвост трубой, мстительный - в детстве на него наступили, кто, никто не знает, а если знает то не признается. Поговаривали что собственный папаша такое учудил - потому, что отпрыск был такой хилый и маленький, что и не разглядеть. Как бы там ни было, чуть не помер наш будущий вождила, перекосило его всего, да так он и вырос - перекошенный. Ни дать не взять бычок раздавленный, чинарик. Так его и дразнили в детстве, пока он не вырос и власть не забрал. И я дразнила глупая была, молодая. Потом мне это аукнулось. Прозвище он свое ненавидел, а потому в детстве дрался со всеми, кто его задевал. Злобный был - как что слово поперек скажет, сразу в драку, только юшка летит. И знаешь что Безымянный? Из той он был породы, что все до единой обиды до самой гробовой доски помнит! Сначала смеялись мы над ним, было дело, а потом повзрослел он, сколотил шайку из таких же отморозков, да во власть потянулся. У него дорога туда прямая была - папаня его в свое время тоже на самом верху был. И вот представь - ходит эта мразь кособокая по Плацдарму да ко всем придирается что мол тут делаешь, а что это ты на небо уставилась, ежели на Плацдарме есть все для жизни безбедной? При живом то вожде! Тошнило всех от Чинарика - что уж говорить. Только одна отдушина была - на Околутолке... Что уж там. В то время царствовал над всеми Рыжий - так себе вождь, но не злой. Старый был только. Вот и стал в последнее время на него Чинарик косо поглядывать. Как же - старпер уже, а все править хочет. Дай дорогу молодым! Не доглядела я, а может быть и сделать уже ничего нельзя было - у Чинарика было уже много подручных, которые ему пятки лизали, да в глаза заглядывали - короче, в один прекрасный день Цербер получил пищу. Обнаружили это не скоро, потому что демоническая скотина держала останки у себя в пещере. А как вынесла на свет... только по цвету можно было Рыжика и опознать. Чинарик сказал, что это несчастный случай, и разразился по сему поводу часовым спичем, в котором призвал сограждан Околутолку, и Цербера за тридевять земель обходить. Как же, как же... Мне, помню, тогда подумалось, что не одна я привычку имела вечерами к Околутолке бегать... В общем, воцарился Чинарик. Ну, дальше ты знаешь, запретил он все, что можно, да и что нельзя - ни то, что Околутолка, даже за взгляд на небо могли загрести и в Халупе бока намять. Или к Церберу - это если вина тяжелая. Чинарик никого не любил, но меня ненавидел особенно сильно - за то, что в детстве дразнила, за то, что вольнодумствовала сейчас. Напрямую, он, конечно доказать это не мог - осторожничала я, но всячески пытался спровоцировать. "А что это мол ты, Квохча, со всеми в тот конец Плацдарма не пошла?" спрашивает. "Зачем же?" - спрашиваю, - "Ежели здесь пищи навалом?" "Это так, да только тот конец ближе к Халупе, а этот - к Околутолки. Рядом она - нет, нет, да и попадется на глаза, а Квохча, мысли дурные навеет?" Ничего я ему тогда не ответила - пошла ближе к Халупе. А он сзади идет, стервец, ухмыляется - мол, ничего, родная, придет твой час на званый обед к Церберу, в качестве главного блюда. Какой же гад все-таки. Не было у него слаще мечты, чем меня извести. Одноногая-то раньше померла, не застала. А вот я у него была как бельмо на глазу. Тяжело было, что уж тут сказать. Никакой радости, никакого просвета, только одна единственная вещица на всем белом свете и грела меня - Околутолка, она родная, да весь необъятный мир за ней. -Смотри! - крикнул Безымянный с испугом. Квохча тоже глянула. Сквозь густой туман, что сизой мутью заменял им небо опускалось что-то огромное. Серо-стальная его округлая поверхность казалась вызывающе чуждой этому миру серо-желтых оттенков. Что бы это ни было, оно было огромным и опускалось с надлежащей размерам величавой неспешностью. Закругленный его край метил в мутную, хлюпающую жижу. -Поберегись! - крикнула Квохча, но в этот момент блестящее нечто погрузилась во влагу, сразу уйдя на глубину, и только длинный плоский хвост (или шея?) все волочился за ним. С шумным вздохом и породив пологую волну предмет вынырнул на поверхность, аккурат между Квохчей и Безымянным, отбросив их в разные стороны, а затем принялся по акульи кружить по водоему, поднимая со дня кучи нещадно пахнущей липкой субстанции. Безымянный верещал от испуга. Квохча помалкивала - где бы они ни были, надо принимать правила и обычаи этого места спокойно, с достоинством. Через, казалось, бесконечный промежуток времени, жуткое это кружение прекратилось и стальная туша с шумом вынырнула из жижи, в едином прыжке уйдя за облака. Жижа шумно волновалась, плескала, исторгала гадко пахнущий пар. -Эй? - вопросила Квохча, - ты жив, парниша? -Живой... - донеслось до нее, и сквозь клубы пара проступил Безымянный, - хотя думал... конец мне. -Нет, Безымянный, я когда сюда попадала думала тоже - конец. Ан нет, обошлось. Безымянный промолчал. Квохча, вздохнула - перед глазами стоял Чинарик, в тот самый, последний, страшный день. -Бегала в общем я к Околутолке, - сказала она негромко, - И нельзя было, понимала, что нельзя, а все равно бегала. Эх, парень, не дай тебе бог испытать такое, когда вся жизнь из черноты состоит, и нет ей не проблеска, ни просвета. Да даже и тогда все бы ничего, если у тебя нет мечты - тайной или не очень, пусть даже очень маленькой и незаметной! Главное, если есть такая, то ты уже никогда не смиришься, не уткнешь нос в помои как остальные, а все будет тебя тянуть кудато, не давать погрязнуть в серости и тупости. Вот и я так. За мной была установлена слежка, днем Чинариковы лизоблюды ни шагу не давали сделать в сторону Околутолки. И лишь вечерами, когда плацдарм пустел, выбиралась я из халупы. До того доходило, что почти по темноте пробиралась - полуслепая, вот-вот засну - подойду к стене, вскарабкаюсь на нее, дышу воздухом внешним, а глаза слипаются, да все закрыться пытаются. А все равно хорошо, Безымянный. Сейчас даже вспомню те вечера и на душе теплее становится. Цербер пару раз нападал, но я уворачивалась, притерпелась уже к чудовищу. Как никак на цепи он, далеко уйти не может. Правда заметила я одну неприятность цепочка его толстенная, к Околутолке притороченная, вроде как отошла слегка от стены. И уже не на четырех мощных винтах держится, а лишь на двух, да и те ржавые такие, истончились все. Но это к слову. Не Цербер меня тогда пугал, а Чинарик. Докапывался, докапывался гад, ну и в конце-концов добился своего. Как-то ранним утром, когда народец только на плацдарм выползать начал пристал он к нашей одной - Белой, она и вправду во всем народце одна такая светленькая была. У меня на глазах пристал, специально, значит, да не с обычными делами, с каковыми мужики пристают, а расспросами стал ее донимать своим гнусными - нет, правда, не было у него большей радости, чем кого нить из сограждан к Церберу на обед отправить. -"А откуда у тебя, Белая на ножке листок зеленый вчера был?" - медово так спрашивает, ласково. Та обмерла. Чует, пахнет жареным, а в чем подвох - не поймет. Ну листок, ну странный ну и что? -"А то", - говорит Чинарик, - "Что листок это - сережка березовая, а таковых на нем плацдарме отродясь не водилось! А значит, ты его снаружи принесла! Из-за Околутолки!" У Белой вовсе язык онемел и ноги отнялись от ужаса. Ей бы в глаза подлецу глянуть, да спросить - а ты мол, милок, откуда знаешь, как таковой листок называется? Не сам ли на Околутолке был? А листок тот - на то и листок, чтобы по воздуху с ветром лететь. Вот и перелетел через Околутолку к нам на плацдарм. Но промолчала Белая - внешность у нее была, а вот с умом было плоховато. Так и молчала, таращилась на него. А Чинарик на нее вовсе не глядит, ко мне обернулся, зенки свои злобные щурит - смотри мол, Квохча, весь мой народ, захочу - каждого к Церберу отправлю! Смотри, смотри, вольнодумка, как Белую сейчас схватят, да наказанию подвергнут. А ежели попытаешься вмешаться - так вслед за ней отправишься! Это он мне мстил так - за меня зацепиться не мог, так близких хватал. В тот же день Белую отправили к Церберу. Орала, бедная, плакала как ее перед пещерой кинули, да подальше отошли. Вылез Цербер, вперед рванулся. Да и схавал ее в миг. Да еще за нами рванулся, так что цепь натянулась, и заскрипело что-то у нее в основании. Привык скотина, обнаглел. Тошно мне было, муторно. Не поверишь, Безымянный, хотелось вслед за Белой в пасть к Церберу кинуться. Ничего поделать нельзя, ничего. Чинарик для народа царь и деспот и ни слова против него. Вместо Цербера я пошла к Околутолке. Не в первый раз, но как оказалось, в последний. План Чинарика был не простой, и казнь Белой была лишь его началом. Хотел он вывести меня из равновесия, чтобы я осторожность потеряла и добился своего. Как свечерело, не помня себя помчалась я к стене, и не поглядела даже, что светило то уже далеко за халупой, и на небе колкие блестки зажигаются, одна за другой. Что уж тут говорить, не всегда и не за всем можно уследить. Сколько времени просидела я на вершине Околутолки, глазенками слепнущими во сумерки глядючи? Не помню, да и не хочу знать. Долго, наверное, но на все наплевать было, и на жизнь будущую, и на все на свете. Хотелось лишь чувствовать, как овевает тебя вольный ветер, коему нет ни преград не препонов, и который может аки птица за час сотню наших плацдармов миновать и ни устать ни утомиться. Когда я спускалась, уже полностью стемнело, и потому и самого подножия стены сморил меня самый страшный враг нашего невеликого народца - ночной сон. Замечталась я, просидела до темноты. А когда глаза открыла, было уже утро, и вся наша ватага собралась подле стены во главе с Чинариком, который своего торжества не скрывал. Ничего даже не сказал, качнул головой, прихвостней своих подзывая, да только глаза у него горели поистине демоническим огнем, ну чистый Цербер! Вот так вот, оттащили меня в халупу, да в сенях заперли - там обычно всех сажали, кто Чинарику в немилость попал. Двери прикрыли, охрану поставили - все. Говорят, судить тебя Квохча, будут по всей строгости закона, а как посудят, так сразу к Церберу командируют, потому как поймана ты на месте преступления и вина твоя доказана. Квохча замолчала. Жижа шумно вздохнула, качнулась. Туман над головой вроде редел, пропускал неясные очертания каких-то циклопических предметов. Безымянный тоже помалкивал, глядя в их новое небо. -"Где же мы все-таки?" - подумала Квохча, а потом, чтобы забить надвигающийся страх, снова принялась рассказывать: -День я просидела в Сенях. Кормить меня не кормили, и никогда не допускала. Первый полдня страдала, а потом смирилась. К Церберу, так к Церберу, лучше у него в пасти сгинуть, чем под Чинариком продолжать жить. А на утро, слышу шорох за загородкой. И голос знакомый как позовет "Квохча!". Я глянула - а это Хромоногая, подружка давняя, жизнью своей рискуя не бросила меня. "Ты говорит, под загородкой рой с одной стороны, а я с другой помогу. Так и выберешься!" У меня слова благодарности в горле застряли, слезы душили, есть, есть все-таки в нашем гнусном крохотном мирке настоящие друзья! Те, что не бросят тебя, стоит лишь беде случится! Помнила, может, Хромоногая, как я ее от Околутолки на себе тащила. Стали мы копать, из сил выбивая. Я с одной стороны, она с другой, и в конце концов прокопали мы ход, достаточный, чтобы я могла втиснуться. Пролезла, обдирая бока, обнялись мы с Хромоногой, да и побежала я. Ясно было, что оставаться в Халупе нельзя, а значит пути было лишь два - за Околутолку, или на тот свет. Я выбрала первое. Не беду мою, незамеченной пересечь наш плацдарм нельзя. Маленький он слишком. Все на виду. Вот и закричал какой то юнец голосистый "гляньте, Квохча бежит"! шею бы ему скрутила, птенцу желторотому!!! Что тут сталось! Чинарик всю рать свою поднял, да добровольцев еще куча присоединилась. Чуть ли не половина народца за мною гналась, сами себя подбадривая. Как же, понял Чинарик, вождила наш бешенный, куда я бегу! Ежели переберусь за Околутолку - все, считай ушла. Тогда и авторитет его упадет неминуемо, а тут и до бунта недалеко. И так галдела вся эта свора за мною галопируя, что слышно наверное на всех ближайших плацдармах было! И Цербер услышал естественно. Подбегаю я к Околутолки, а он тут как тут. Выполз из своего логова целиком, напружинился, шерсть дыбом стоит, глаза как два светила пылают. А уж зубищи то! Не одного из наших эти кусалки попробовали. Злобный он, рычит, с клыков пена падает. А мне к Околутолке надо. Что поделать, мимо бегу, знаю, что цепи до меня не хватит. А Чинарик с кодлой своей уже совсем рядом, орут, словно ополоумели в конец. Только Цербер вдруг вперед рванулся, цепуру в струну натянул, аж зазвенела она, и увидела я, как винты потихоньку из стены выходят. Ох, страшно стало! Подалась я назад, с Чинариком столкнулась. Он меня сначала схватил, а как допер ситуацию, так сразу выпустил. И толпа замолкла, смотрелками вытаращенными на чудовище глядя. Тянул-тянул Цербер, а потом вдруг хрустнуло крепление, да из стены и вылетело. А вместе с ним и Цербер прямо на нас кинулся. Побежали все, но что толку... Последнее что помню, как Чинарик рядом со мной бежит, и как дите малолетнее от страха лепечет. А потом дохнуло жаром в затылок и все. -Что все? - спросил Безымянный, - а дальше то, что? -Не помню, я, паря, - сказала Квохча, - как есть не помню! Скребусь, скребусь в памяти, а пустая она как плацдарм зимой. Вспоминаю, как Цербер за нами гнался, а дальше, хоть убей, не припоминаю. Замолкли. Безымянный смотрел теперь в жижу - переваривал рассказ. А может быть о чем отвлеченном думал. О своем. -Да, - сказал он, - тяжелая судьба у вас, у деревенских. -Это каких - таких деревенских? - встрепенулась Квохча, - ну я про себя рассказала, потешала историей. Теперь твоя очередь. -Так и быть, расскажу, - согласился Безымянный, - чую, время нас поджимает, но моя история короткая, много времени не займет. -Давай, - согласилась Квохча. Ее мягко покачивало в густой, остро пахнущей жиже, а снизу все время лезли мягкие рыхлые тушки, чем-то похожие на полупереваренные грибы. Квохча не обращала внимания - недогрибы тоже были пленниками ситуации. Она это чувствовала. -Это у вас в деревне нравы дикие, - произнес Безымянный, - а я городской. У нас все расписано, упорядоченно и по всяким там графикам идет. Жил я в боксе. Это ящик такой - не большой не маленький, самое оно для житья. Ну их много было боксов. Все вместе они составляли Город. И жило нас в этом городе великое множество. По четыре души на бокс, кормежка с утра и с вечера - строго по расписанию. И не было, слышишь Квохча, ни разу, чтобы ее в срок не подали. Это у вас там борьба за существование, да собирательство. А у нас порядок - ци-ви-лизация - во! С утречка включали свет, и до вечеру его нам оставляли, так, что от светила никакого мы не зависели. Тепло было, сухо, в боксах убирали регулярно. В общем хорошо было. Правильно. Имен нам не давали - это вам не деревня, зато каждый из нас имел свой порядковый номер. И мы, сидячие, и те из ударниц, что потомство рожали во множестве - хотя те нет-нет, да и получали клички. Но у них среда там была своя, особая. -Так, выходит, ты и впрямь Безымянный, - удивилась Квохча. -Выходит, так, - согласился собеседник, - сладкая жизнь была! Скучноватая только. Ну да мы не страдали, бывало вечерком скучкуемся в боксе своем и давай песни орать. А соседи слышат и подхватывают, так, пока все городские горло драть не начинают. И трепаться с ними было удобно. Так, конечно с однобоксниками трепаться устанешь, зато можно и с соседями через переборку поболтать. Забавно получалось - народу вроде много, а все друг друга знали. Дружили боксами! -Счастливый ты, видать. - Заметила Квохча, - не уж то так действительно где-то есть? Когда нет ни страхов, не вражды, никто не дерется за кусок снеди, потому как кормят вдоволь. Брешешь ты Безымянный! Нету такого места! -Есть! - ответил тот, - просто не повезло тебе, не там где надо родилась. Да и не все там гладко было в Городе. Пропадали там горожане. Вот жил тут рядом с тобой жил, рос, матерел, вместе жрали да песни орали, а потом раз - и нету его. Просто так - засыпал, он был, а с утра уже нет. И с концами, больше никто пропавших этих не видел. Да еще мор этот! -Что за мор? Где-то слышала... -Мор, - вздохнул Безымянный, - это, Квохча, гадкая штука. Это когда в соседнем боксе вдруг кто-то подхватывает заразу, и она гадина распространяется через стенку к тебе, а от тебя к соседям твоим и дальше. А кто ее, лихоманку, подхватит тот через день другой копыта откидывает. -Страсти то какие! -И я ее подхватил. -Да ты что?! - всполошилась Квохча, - ты ж сам сказал, что смертельна она. А ты вот, тут. -Ну, не знаю, - смутился Безымянный, - мож повезло мне. Помню, силы меня оставили, что я только лежать да постанывать мог. Помню, как сон накатывал, еще там в боксе. А на утро - хлоп - я здесь! С тобой. - Сказал он, и замолчал смущенно. Молчала и Квохча. В маленьком ее мозгу крутилась и извивалась как угорь на сковородке некая скользкая мыслишка, с каждой секундой все матереющая и укрепляющаяся встающими на место фактами, обретающая вес и объем и форму для своего словесного выражения. И когда мысль эта окончательно выкристаллизовалась, и Квохча собралась выкрикнуть вдруг пришедший на ум ответ Безымянному, туман вдруг окончательно рассеялся и стали видны исполинские очертания того, что было скрыто за ним. -Квохча что это!? - закричал Безымянный в панике, - Квохча, да где же мы очутились?!! А сверху уже стремительно пикировал давешний стальной предмет, хищно нацелившись округлым своим острием прямо на Квохчу. -Не бойся!! - заорала та Безымянному - теперь все будет по другому! Слышишь, мы вырвались - я с плацдарма, ты из своего бокса. Так, что теперь впереди будет что-то новое, неизведанное! Без рамок и границ! Безымянный что-то потрясенно кричал, а предмет поднырнул под Квохчу, а затем мощным рывком поднял с поверхности негостеприимного пруда. -Удачи! - слабо донеслось снизу, а Квохча уже взмывала в теряющие туман небеса, навстречу новым впечатлениям, чувствам, радостям и горестям, новому уровню восприятия. А потом перед ней разверзся черный туннель, и она с ликующим криком низвергнулась вниз, туда, где, казалось, ждет ее новая, лучше, или может быть хотя бы не хуже прежней, жизнь.

Сергей Болотников

Hочь бега

Станислав торопливо шел по влажной мостовой, стараясь держаться тени деревьев, а нечто бесформенное неотступно старалось держаться в полуквартале сзади.

Стояла весення ночь, одна из последних холодных и сыроватых ночей мая. Как раз перед тем, как озверелая зелень разорвет сдавливающие их почки и рванется в рост, наполнив воздух благоуханием свежих листьев. Перед тем, как окончательно потеплеет и люди, живущие в этом огромном кирпично-плитовом муравейнике, станут открывать окна и форточки, не столько стремясь выпустить накопившуюся в помещении духоту, сколько чтобы почувствовать этот сладкий и прогоняющий сон аромат молодой зелени. Это хорошее время, если только не идут затяжные дожди.

Сергей Болотников

Потогоны

(Соц.трэш.реалистичная драма)

Надо взглянуть правде в лицо - среди писателей нет нормальных людей.

Вл. Сорокин

-Жарко, дядь Михей, - сказал Васька и поежился под шубой. Он был сейчас такой маленький и нескладный, что неминуемо вызвал бы слезу у сидящего рядом. Но нет, никаких слез не выкатилось из-под высохшего века старика. Ни капли. -Терпи, Василий, - сказал Михей, - настоящего человека только так и узнать можно. Беду на него свалить, сквозь горнило пройти заставить. С одной стороны пустить, и ежели с другой выйдет - значит твердость в нем есть. А где твердость, там и толк будет. Васька кивнул, встряхнул мокрыми от пота волосами. Мутная капля пробежала у него по виску и канула вниз, в мощно пахнущие мохнатые дебри шубы. За подслеповатым окошком хаты заунывно выла вьюга, подхватывала с сугробов горсти снега и кидала их в окно, так что стекла вздрагивали. За окном был мороз. А здесь, внутри было жарко, яростно топилась огромная русская печь, в которую дядя Михей не забывал каждые полчаса подкидывать третьпудовые березовые полешки. Огонь выл и ревел, а пламя огненной каракатицей все старалось выползти из трубы и атаковать кружащей ледяной пургой воздух. Жарко было сидящему у широкой лежанки Михею, вот только пот из него не шел. -Терпи, Васька, - повторил старик, - только так, через терпеж да зудеж и можно стать настоящим потогоном. Четыре шубы на лежанке, да пуховое, в городе купленное, толстое одеяло сверху. А под всем этим хламом - Васька, купающийся сейчас в океане собственной влаги. Михей вздохнул, покачал головой - жалко пацана, и хоть сам через это прошел все равно жалко. Отвлечь его может, чем-то? Но Васька сам сообразил, что за разговором время быстрее пойдет: -Дядь Михей? -А? -Расскажи, как ты потогоном стал. -Я то... - усмехнулся старик, поднял сухую, страшно худую руку, всю обтянутую темно коричневой, трескающейся кожей, и вытер ей сухой лоб. Усмехнулся еще раз столько лет прошло, а жест остался и не изгнать его никак из памяти. -Я, Васька, потогоном не просто так стал, от балды. Хотя и так становились, конечно, но это не от ума большого. Уж поверь. А у меня по-другому было. Моя, Васька семейная династия, почитай почти вся из потогонов состоит. Отец мой, Михей Григорич, и дед Григорий Емельяныч - оба потогонами были. И дядька мой Степан Сухотелый, и брат мой двоюродный Егорка - все, все. Долго на жизнь этим трудом зарабатывали, и в деле сем познали мастерство великое. Так что, Вась, как в возраст я вошел, то и разговоров не было, кто и куда мне идти. Положил меня отец под шубу и держал три дня и три ночи, хоть я криком исходил и вырывался. Но это я по дурости да малости вопил. Зато потом как узнал, что три полные шубы пота сдал - враз хворь отошла! И не вернулась больше, потому как потогоны вовсе не болеют. -Ой, - сказал Васька. -Что? -Ничего, мокро как-то. И вверху, и... внизу. Дядь Михей, я кажись того... Михей глянул встревожено, потом рассмеялся - сухо и надтреснуто, словно сломалась ветка на мертвом дереве: -Не... нету того. Просто пота много, вот он вниз и стекает помаленьку. Показалось тебе. -Все равно... как-то мокро. -Терпи. Давай лучше расскажу тебе как раньше было. Мой дед, еще до революции давным-давно, Васька - в потогоны пошел. Жить тогда тяжело было - десятины, оброк, жали село, выжимали из него все соки. Земля родить не успевала, как забирали все тут же. А у дедушки моего - пятеро детей, и пятьдесят килов лишнего веса! Видишь, Васька, жрать нечего, а вес все равно есть. Григорий Емельяныч уж и в город ходил, к дохтуру, хоть тот и цены драл как собака. Дохтур посмотрел и грит - это мол, неправильный обмен веществ. Вот как. И ничего, грит, с этим поделать нельзя. Опечалился дед, вышел, а на пути назад попалась ему на глаза баня. А баню он любил, так что не преминул зайти. А как попарился, заметил там интересную вещь все потеют в бане по-разному. А среди этих разных он - Григорий Емельяныч больше всех. Почему так? И вспомнил дед слова дохтура о лишнем весе. И смекнул - чем больше вес, тем больше пота. Так, дорога его и определилась! Васька легонько кивнул, он потел - шуба впитывала. Огонь кидался на чугунную печную заслонку с гудением. Вьюга выла не хуже. -Немного их было, - продолжил дядя Михей, устремляя мечтательный взгляд в выпирающую темными бревнами потемневшую стену хаты, - потогонов. И доля их была тяжела. Шесть шуб пота в день - вынь да положь! Старались как могли - летом печки топили, да разве дров напасешь, при их то бедноте. Вместе жили - в одной хате, чтобы дрова экономить. И целый день потели, чтобы шубы к вечеру сволочиучетчику сдать. И чтобы время коротать, а делать то нечего совсем было, ни радио ни телевизиров ентих нынешних не было - песни пели. Понятно, свои, потогонские. И откинувшись на колченогом табурете, старик глухо прокашлялся и запел:

Сергей Болотников

Дом, полный чудес

Этой осенью я каждый день сижу у окна и жду, когда чудеса постучатся в мою дверь. То, что это случится, не оставляет сомнений, весь вопрос - когда это произойдет. А я могу ждать, привык, и вряд ли кто из живущих в нашем поселке может быть столь терпеливым, как я. Стены моей прошлой тюрьмы - больничный покой, они учат долготерпению. И смирению тоже. За окном капает дождик, он шуршит по ночам и поет мне свои шелестящие песенки. Он успокаивает. А мне это так необходимо в нашем полном неведомых напастей мирке. В моей хибарке регулярно протекает крыша. Я застилаю старый шифер обрывками полиэтилена, гнилыми досками, и вода на время перестает капать. Потом, правда, все начинается сначала. Так что капли тоже умеют петь дуэтом с оцинкованными ведрами, подставленными для сбора воды. Становится все холоднее и холоднее. О зиме я стараюсь не думать. Чудеса явятся ко мне раньше. Ибо кто сказал, что чудес не бывает? Наш поселок небольшой, и сейчас он полностью скрыт дождем. Смутно выделяется только большой кирпичный коттедж в три этажа - недостроенный, по ночам провожающий проходящих слепыми глазами окон. Да, этот, о котором даже не хочется думать. В его сторону я не смотрю, хотя меня он занимает до невозможности. Дальше колышется лес - редкая цепь искусственно посаженных деревьев. Затем поле и мелкая загрязненная речка. Потом идет город, где я никогда не бывал и, надеюсь, не побываю. Города - это зло. Это я вынес из собственных размышлений. Когда-то я жил в городе. А потом оказался в больничном аду. Вытекает ли одно из другого? Без сомнения. Врачи сказали, что меня вылечили. Есть бумага, подтверждающая этот непреложный факт. А местные почему-то все равно не верят и шарахаются от меня в стороны. Глупо, я не раз во всеуслышанье утверждал, что со мной все в порядке. Не верят, только местный алкоголик Степан относится ко мне более-менее добро. Это все оттого, что остальные не верят в чудеса. Врачи, к которым я регулярно являюсь два раза в месяц, тоже. Врачи моей больницы - это вообще отдельная история. Как бы то ни было, я прячу в поленнице массивный старый топор. На всякий случай. Вдруг меня попробуют забрать обратно в больницу до того, как чудеса захватят мое бренное тело и унесут прочь из этой обители боли и тревоги. Вполне счастливая осень. А до этого было вполне счастливое лето. У меня под окнами есть крошечный садик, в котором я выращиваю плодоовощные культуры. Здесь у меня бузина и земляника, волчье лыко и капустная грядка. Все это складывается в затейливый и прихотливый узор, который вселяет мне в сердце радость, а у местных почему-то разжигает лютую ненависть. Да, топор еще и для них, потому что они уже на раз пытались уничтожить мои насаждения и грозились вздернуть меня на старой сосне, что стоит у самого края поля. Почему люди так злы? Ничего, чудеса до них доберутся. Как я уже сказал, вполне счастливая осень. Омрачает ее только этот дом, что упрямо виден и сейчас через пелену дождя, словно ему хочется оказаться у меня на глазах. Пусть я даже не смотрю в его сторону - все равно лезет, заставляет обратить мой взор на него, поворачиваться против своей воли. Казалось бы, чего странного. Маленький бревенчатый домик. Клочья утеплителя между бревнами. Крыша обшита досками, что еще поблескивают ласково на солнце домик новый, построен весной. Маленькое окошко наверху, чуть побольше - на первом этаже. Белые занавески и резная сова на коньке. Вот она-то меня раздражает более всего. И яснее ясного показывает, что со строением что-то не так. Построили его люди вполне состоятельные. Иногда сюда приезжает длинная вереница дорогих иномарок, там играет музыка до глубокой ночи. И их вид совсем не стыкуется с крошечной избушкой и участком в шесть соток. Им бы подошел тот краснокирпичный коттедж напротив. Во-вторых, огоньки среди ночи. Это когда иномарок нет. Вспыхивают в окошке на секунду, свет такой гаденький, поганочный, да и пропадут, как ни бывало. Сказал как-то Степану. Тот изрек, луна, мол, отражается. Совсем у него мозги скисли. Какая луна, если огоньки и в пасмурную погоду тут как тут. Мигают, как на колоде трухлявой. А может, смотрит кто? В такие ночи мне снятся сны, странные, куда-то зовущие, манящие, страшные. Такие страшные, что те, которые в больнице виделись, просто сладкие грезы. О снах я умолчу, незачем людям знать их содержимое, только с утра после них всегда наизнанку выворачивает. Самое гнусное в том, что я знаю, кто виновен в них. Этот дом, эта новая бревенчатая избушка. Она ведь и стоит на холме, приметная, словно главенствует над всем поселком. А летними вечерами с холма сходит сероватый туман. Он по всем правилам должен идти из низин, да только не у нас. У нас все по-другому. Местные этого ничего не видят. Они слепы, эти люди. Иногда я думаю, что человеку надо пройти своеобразную школу жизни, чтобы научиться видеть необычное. Как, например, я, единственный в поселке, видящий то, что доступно даже неразумным тварям. Тем же бродячим собакам, коих у нас здесь во множестве. С собак-то все и началось. Они мои верные и единственные друзья. С начала лета я стал подкармливать шатающихся по округе блохастых, отощавших псов и к августу имел в распоряжении многочисленную, преданную мне хвостатую свору. Такие умильные морды делали, когда приходили за очередной подачкой. Я с радостью делился с ними своими немудреными харчами. Мы действительно подружились, они даже рычали на посторонних, когда те неосмотрительно забредали к моей хибарке. А вот от владельцев зловещего дома они шарахались и с визгом поджимали хвосты. Местных собаки раздражали. И иногда я думаю, что они не сводят со мной счеты только из-за того, что меня всегда провожает рычащая и скулящая мохнатая стая. Я не досчитался одного из моих псов, когда в бревенчатом домике справили новоселье. В тот день и водрузили на конек крыши резную сову. Водружал массивный тип с каменным выражением лица и тусклыми глазами. Помню, я как раз возился в садике, когда, проезжая мимо на роскошном джипе, он посмотрел на меня через опущенное тонированное стекло. А я ничего не почувствовал и, подняв голову, думал, что у него на лице темные очки. Ан нет, просто глаза были неживые - два одинаковых нарисованных кружочка неопределенного цвета. И мутные точки зрачков, как будто оба глаза ненастоящие, из дешевого фарфора. Но ведь машину-то он вел! В дальнейшем я видел его не раз - он с регулярностью часового механизма являлся в свой домик. А ночами там играла музыка и гнилостные синие огоньки хитро подмигивали мне из-под насупленных глазниц узких окон. А собаки исчезали. Их стало все меньше и меньше, да и выглядели они неважно худели на глазах, в шерсти появились странного вида подпалины, а некоторые волочили за собой перебитые лапы. Убавлялись псы постепенно, за выходные исчезало по одной-две собаки. А в выразительных глазах животных, что все еще являлись ко мне за пропитанием, поселилась неизбывная тоска. Когда сентябрь начал граничить с октябрем, из бревенчатой хатки по ночам стал доноситься исступленный собачий вой. Да, я не сомневался, они ловят собак и что-то над ними делают. Измываются, мучат, скорее всего, убивают. Это взбесило меня, оно портит картину, мешает приходу чудес! Собаки! Они ведь такие беззащитные! Такие... Когда красивым желтым снегопадом опадали листья, ко мне явилась всего одна собака - старая дворняга Лайка. Морда ее была в жутких ранах, а одного из круглых, печальных глаз не хватало. Псина приползла из последних сил, а потом издохла у меня на руках, исходя последним жутким воем, сильно напоминавшим те, что слышались последними холодными ночами. А дом стоял как ни бывало. Свежие бревна чуть потемнели за прошедшее лето, а может, их покрыли защитной пропиткой. Знаю лишь, что к середине осени я ненавидел этот дом. Ненавидел низкие стены, горбатую крышу и крохотные окна, за которыми так легко прятать мерзости. Но более всего я ненавидел деревянную сову, уродливое чучело, властно озирающее окрестности. Иногда мне казалось, что она пялится на меня, выискивает взглядом, планомерно отсеивая чужие дома. А когда находит, то я чувствую ее темный взгляд сквозь тонкие стенки лачуги. Они никогда не мыли в своем доме окна, эти жильцы. Аккуратно ухаживали за участком, красили бревна и педантично заравнивали землю вокруг. А вот окна у них покрывались пылью с самого лета и стали похожи на больные бельмастые глазницы, покрытые беловатым налетом. Глядя на это, я еще больше утвердился в мысли, что они используют свой дом для чего угодно, но только не для жилья. Мой рассудок ветшал. Местные, конечно, говорят, что он никогда не был таким уж сильным, но в больнице я научился чувствовать все колебания разума, ощущать приближение или отдаление той мутной черты, за которой находится истинное безумие. И теперь я чувствовал эту черту особенно сильно. Дикие сны не давали сомкнуть глаз, я просыпался и в исступлении царапал ногтями подушку, часто из носа у меня бежала кровь. А проклятый совиный взгляд все так же сверлил и сверлил мой истончившийся рассудок, как сверлят твердосплавные сверла неподатливый бетон медленно, но неотвратимо. В такие ночи мне начинало казаться, что до первого снега мне со здравым рассудком уже не дожить. Но меня еще ждали чудеса, единственное, что держало меня на грани после того, как моих четвероногих друзей приговорили к мучительной гибели. И, может быть, еще мысль, что, сломав меня, деревянный идол совы и его неживой хозяин смогут праздновать победу. Как бы то ни было, в первой декаде октября я решил, что буду бороться! На следующий день после обязательного ночного шабаша в бревенчатом домике, когда вспышки синего света были столь сильны, что озаряли верхушки древних елей, словно какие-нибудь зарницы, бьющие с земли в небо, а не наоборот, я направился в деревню. Здесь меня не любили и вряд ли стали бы разговаривать, скорее закидали камнями по старой традиции, случись несколько раньше. Но у меня были свои осведомители. Степана я нашел почти сразу. Несмотря на моросящий, противный дождь, он отирался на центральной улице поселка, поближе к аляповато-яркому ларьку. Был он в изрядном подпитии, но говорил еще связно и потому встретил меня радостными возгласами. Ссудив ему денег из стремительно тающей пенсии, я осторожно стал расспрашивать моего респондента о проклятой избушке. И выяснил, что Степан про нее ничего не знал. Он лишь посетовал на исчезновение бродячих собак, с которыми, как и я, водил дружбу. Потом призадумался, лицо его искривилось в жуткой гримасе мышления, и вывалил на меня целый поток местных сплетен. По крайней мере те, что задержались в его расшатанной памяти. Помимо собак пропадали и прочие домашние животные. Так, популяция кошек в нашей деревушке была практически сведена на нет ("кто-то, как и я, ненавидит кошек", подумалось мне, и я не сдержал улыбки. Степан принял ее на свой счет и громогласно расхохотался). Перестали нестись куры. Целыми днями ошивались во дворах, поглощая огромные массы травы, при этом ничего не давая взамен. Часть куриных нахлебниц уже была пущена в суп, от других еще что-то ждали. В речке поймали двухголовую рыбу, у которой было три глаза. Уродца очистили и зажарили, а потом вся семья рыбака, он, его жена и две малолетние дочери, слегли с жутким отравлением. Были забраны в больницу и до сих пор не вернулись. - И знаешь, что? - пьяно подмигивал мне Степан и, доверительно наклонившись, прошептал, обдавая ядреным перегаром, - машина, на которой они уехали, - не "скорая помощь". - А что же? - спросил я. Степан выдал дикую кривоватую усмешку и заявил громко: - Джип! Б-а-а-альшой такой, серебряный. Ты мне скажи, разве бывают у нас такие неотложки?! Пропал и автомобиль с приезжими, которые собирались приобрести в поселке дом. Их успели хорошо разглядеть, потому как они много крутились по центру, выбирая жилье и общаясь с поселянами. Пропали аккурат в один из выходных. То ли в субботу, то ли в воскресенье. - Может, уехали, - предполагал Степан, - расхотели жить в такой дыре. Затем сгорел один из старых домов. Жилой, бревенчатый, запылал часа в три ночи в субботу. Местные пытались тушить, а из ближайшего городка пришли три пожарные машины, но дом сгорел дотла. Так часто бывает с деревянными избушками. Долго искали под завалами обгорелых досок людей. Сгребли все до фундамента и не нашли. Предполагали, что в доме никто не жил, и это было немедленно опровергнуто местными старожилами. Может, уехали на выходные, только уже месяц как не возвращаются. Про себя отметил - дом запылал в выходные, как раз когда шабаш в бревенчатой халупе набирал силу. Вернее, в ту ночь, когда оттуда впервые стал доноситься собачий вой. Был и третий случай. В эти выходные кто-то из местных зашел в бревенчатый домик узнать, есть ли там свет (в ночь с пятницы на субботу была сильная гроза, и электричество то намертво отключалось, то снова радовало селян дрожащим светом лампочек). Назад как ни в чем не бывало вышли только хозяева, и через минуту отчалили на дорогих импортных автомобилях. Соседей больше никто не видел, а их дом громко хлопал по ночам незапертой дверью. В общем, стало понятно, что во всем этом замешан проклятый дом. Местные стали запираться на ночь и старались не покидать жилище после наступления сумерек. Но не подозревали о причине своих бедствий. Для меня же было все яснее ясного. Когда Степан закончил свой рассказ, я всунул ему в руку остатки денег и попросил в один из будних дней забраться в дом и поглядеть, что там к чему. Тот удивился моей просьбе, но так как деньги все равно требовались, согласился. Тем более он знал, что в будни избушка пустует. Пообещав этой же ночью навестить строение, он пошел по улице, а ветер гнал золотистые вихри осенних листьев вокруг его ног. Я же направился домой и стал ожидать результатов. Ночью мне снился сон. Один из самых жутких кошмаров за всю эпопею с проклятым домом. И пусть моя бедная память не удержала его большей части, но то, что осталось в ней, вполне могло задвинуть мой разум за роковую серую черту. Но мне повезло. Может, это и было долгожданное чудо. Мне снились собаки. Мои пушистые четвероногие друзья, они пребывали в весьма плачевном состоянии. Собственно, ни одна из них не была полностью целой, от некоторых осталось не больше половины, и из разодранных и скрученных тел свисали и волочились по мокрой земле красноватые лоскутья внутренностей. Морды тоже были изувечены, кое-где проглядывали кости, а глаза, мутные и неживые, как у вареной рыбы, вяло вращались в глазницах. Они шли ко мне, чтобы я их обласкал и дал вкусненького совсем как в старые добрые времена. Вот только мне уже не хотелось общаться с ними. Под дикий визг, гвалт и сдавленные хрипы я бросился бежать, задевая за узкие стены каменного лабиринта. Меня шатало, ноги подгибались, а дышать становилось все тяжелее. Одна из собак догнала меня и с лета вцепилась в ногу, и я чувствовал, как холодные, крошащиеся зубы рвут кожу. Нет, они не хотели подачки с моей руки. Теперь этой подачкой был я сам. Я закричал, но крик потонул в уродливых бетонных стенах. Я бежал все быстрее, сознание мутилось от ужаса, и в какой-то момент мои преследователи чуть поотстали. А потом грянул громогласный, чудовищный рык и гнилостный ветер ураганом пронесся по коридору, сметая с пола что-то похожее на высушенный беловатый хворост. Только это были старые-старые кости, и время высосало из них всю влагу. Я не удержался на ногах, упал, бессильно пытаясь ухватиться за гладкие стены, и передо мной во тьме возникли два пылающих красно-оранжевых глаза. Я закричал и проснулся, чувствуя на себе взгляд деревянной совы. Да, так же смотрели и те два глаза во сне. Подушка была мокрой от пота. За окном моросил дождь, и я больше не уснул. Наутро Степан не вернулся. Я напрасно прождал его на улице, ежась под ледяной октябрьской моросью, от которой не далеко и до настоящего снега. Редкие прохожие косились на меня из-под мокрых, черных, как спины каких-то морских животных, зонтов. А над головой, мешаясь с осенними низкими тучами, расстилался темный полог, что тянулся от зловещей бревенчатой хаты, похоже, получившей новую жертву. Вымокший и замерзший, возвратился домой. Унылая капель из прохудившейся крыши только нагоняла тоску. Я пробовал убеждать себя, что Степан мог не прийти по тысяче причин. В конце концов, у него давно слабо с памятью, или он впал в очередной запой, которые у него случались с удручающей регулярностью. Напрасно. Что-то внутри меня знало правду. Знало, что Степан отправился вслед за моими собаками. То есть он, скорее всего, уже мертв. И это на моей совести. Не скажу, что это очень радовало. Но случай с моим шпионом показал, что дело посильно лишь мне самому. Решив так, я заснул, а дождь потихоньку переходил в сильный ливень. На следующий день, в четверг, я решил навестить домик сам. Ранним утром, когда невидимое за тучами солнце только-только пробовало разогнать стылую осеннюю тьму, я захлопнул дверцу своей халупы и вышел на улицу. Дождя не было, но ледяной посвистывающий ветер (предвестник зимы) пробовал выдуть из меня оставшееся тепло. Над головой почти не видимые массивы туч неслись и кружились в бешеных танцах. Иногда черная, рваная, как старушечья шаль, шквальная туча резво пересекала небосвод. Так низко, что, казалось, задевает своими неряшливыми лохмами верхушки деревьев. Подняв воротник и засунув руки в карманы, я спешно зашагал к ненавистному дому. Бурые октябрьские листья липли к ботинкам, тихо шуршали, когда ветер гнал их вдоль улицы. Высоко взлететь они не могли - перемешались, перемазались в осенней вязкой грязи и теперь лишь ползли по мокрой земле. Утром градусник с треснутым корпусом у меня на окне показал на более трех градусов тепла. Я миновал громадный кирпичный коттедж (недостроенный, с пустыми, лишенными рам проемами окон), а потом одинокий солнечный луч прорвался сквозь пелену и блеснул на реке так ярко, что я прищурил глаза. На фоне этого блеска темной глыбой выделялся проклятый дом, и деревянный идол совы приобрел неожиданную, совсем не свойственную дереву живость. В какой-то момент мне показалось, что на коньке сидит живая птица, которая сейчас слетит вниз и примется терзать мне лицо. Я сделал шаг назад и попытался закрыться руками, но тут солнце ушло и я разглядел сову получше. Деревянная. По-прежнему. И уже потемнела от осенних дождей. Дом вблизи показался мне еще больше. Я видел густую паутину на окнах и мертвых пауков на подоконниках. Дверь была заперта. Я не ожидал тут какой-либо сигнализации. Ведь тем существам... вернее, тварям, что обретаются тут, это не нужно. Зачем им сирена, если все незваные визитеры уже никогда не покидают этого места. Если, конечно, не предупреждены, как я. Способ войти был прост. Подобрав с раскисшей земли шероховатый осколок кирпича, я ударил в одно из боковых окошек. Стекло треснуло, и солидный кусок с немелодичным звоном провалился внутрь, в темноту. Оконные рамы были напрочь заклинены, и потому мне пришлось удалить еще, поминутно оглядываясь. Несмотря на стылый осенний ветер, я взмок. Если увидят селяне, ничего. Но если вернутся хозяева, это станет концом моей вылазки. Да и вообще, концом всего в этом не самом худшем из миров. Но было тихо. Лишь капала из поржавевшего водостока вода, да гневно шумел лесной бор вдалеке. В такой день люди редко просыпаются раньше девяти. Хочется спать, уж это я знаю по себе. Осколком стекла я разодрал паутину. Слабый осенний свет скользнул в открывшуюся комнату. А следом и я проник внутрь проклятого дома. Что ожидал увидеть? Какую-нибудь каноническую избушку ведьмы из детской сказки? Например, ветки омелы с потолка вперемешку с сушеными летучими мышами? Или, скажем, живописную коллекцию из полированных черепов собак, расположившуюся на кошмарного вида камине? Может быть, дубленую шкурку Степана вместо половичка у кровати? Напрасно. Взору открылась обычная комнатушка. Бревенчатые необшитые стены, крашенные какой-то темной олифой. Низенький потолок, с которого свисает одинокая, засиженная мухами лампочка без абажура. Потрепанного вида железная койка у стены, выстланная рваным синим одеялом с инициалами В.И. Некрашеный занозистый пол, весьма грязный. В уголке, похожая на громадного паука, примостилась древняя печка-буржуйка, ржавая, потемневшая от копоти. У одного из окон дорогущий стол из орехового дерева, на полированной столешнице которого остались жирные черные круги, возможно, от керосиновой лампы. Сама она стояла тут же, подвинутая к окну. Были еще три сундука в дальнем темном углу и белая крашеная дверь с медной, ярко сияющей даже в полутьме ручкой. Я остановился в недоумении. Такого декора не ждешь от людей, вроде бы обеспеченных. Но и на цитадель темных сил это вовсе не похоже. Они что, совершали свои обряды прямо тут, на убогом полу? Скорее всего, второй уровень маскировки, подумалось мне, и я, миновав стол, направился к двери. В тот момент я совсем не боялся, и даже присутствие идола совы совсем не пугало. Так, наверное, чувствуют себя люди, попавшие в эпицентр урагана, в его мертвую зону. Печка-буржуйка стояла с открытой заслонкой и была абсолютно пустой - либо угли из нее выгребли, либо вообще никогда не топили. Под половицами что-то скреблось. Мыши, наверное. Ухватившись за сияющую ручку двери, я потянул ее на себя. Тихо скрипнули петли, и моему взору открылось то, что было за ней. Мое сердце испуганно стукнуло и замерло, а сам я ощутил, как ноги подкашиваются и перестают меня держать. Три пары ненавидящих глаз смотрели из открывшегося проема. Оранжево-желтые живые глаза, вмещающие всю дикую звериную ненависть. Они жгли, как огонь, высасывали из меня жизнь. Мой взгляд помутился, и я рухнул на грубый пол, в последнем усилии пытаясь закрыться от этих пронизывающих взглядов. Мелькнуло и пропало воспоминание о недавнем сне. Сколько я так бессильно лежал на плохо ошкуренных досках, не знаю. Я тихо плакал и ждал гибели, царапал ногтями дерево пола. Эти взгляды те же, что и у совы на крыше, только сильнее во много раз. Через бесконечное по моим меркам время я поднялся. А еще через сколько-то сумел взглянуть в эти жуткие глаза еще раз. Три совы по-прежнему сидели по ту сторону двери. Их взгляд перестал быть жгуче-оранжевым, а глаза сменили свой цвет на темно-коричневый. Нарисованы они были мастерски, как и совы. Сидя на полу в метре от двери, я не мог различить мазков. Картина, глупая картина. Подавив безумное желание засмеяться, я протянул руку и коснулся одной из птиц. Гладкий холст с тихим шуршанием прогнулся под пальцем, и изображение совы исказилось. Судя по всему картина занимала весь проем. - Глупая картина, - произнес я вслух, а потом встал и захлопнул дверь. Дождь заунывно постукивал в окна, позвякивал уцелевшими стеклами в створке окна, через которое я проник сюда. Под подоконником натекла целая лужа. Я заново оглядел комнатушку. Пустая. Дорогой стол и недорогая стальная кушетка. Что я должен здесь искать? И почему тот же Степан не вернулся, увидев столь обычную обстановку? Или она не была тогда такой? Мой взгляд метнулся к массивным сундукам у стены. Сделанные из прочных досок, с железными углами - я не находил никаких признаков замка. Его и не было, потому что первая же створка легко распахнулась и нутро сундука явило свету свое содержимое. Сначала я подумал, что внутри ворох грязных тряпок. Но тут слабенький свет блеснул на гладкой поверхности пуговицы, затем еще на одной. Грязный рукав, покрытый какой-то жестковатой коростой. Рубашка или кофта, старая поношенная одежда. В сундуке была гора старого барахла. Я подцепил легкую брезентовку с начисто оторванным рукавом, приподнял, вгляделся. Совсем маленькая курточка - детский размер с яркой эмблемой. Коричневатая грязь вокруг неровного отреза и еще на эмблеме. Только здесь она была почти черной. Дорогого вида пиджак - часть костюма. Пуговицы вырваны с мясом, а в богатой ткани странные длинные прорехи. И опять бурые потеки кругом. Я откинул одежду в сторону, начал выгребать содержимое сундука, кидая тряпье на пол. Все было изодрано в клочья, но не изношено. Некоторые вещи казались только из магазина, если бы не их плачевный вид. Некоторые были испятнаны так сильно, что короста осыпалась с них со слабым шуршанием и падала на пол. Наконец мне открылось дно сундука. Я уже работал как безумный, выгребая барахло на пол, мои руки покрылись черным налетом со специфическим запахом, и я начинал понимать, что это такое. На дне нашлась разорванная надвое рубашка. Пятна были еще слишком свежими и без труда поддавались идентификации. Кровавые пятна. Свежие пятна крови. Я был почти уверен, что эта рубашка принадлежит...принадлежала Степану. Под ней оказались звериные шкуры - черные и пегие, рыжие и совсем седые с лысыми лишайными боками - собачьи шкуры. И тоже разодранные в клочья и, как одежда, обильно испятнаны кровью. Гулкий медный удар за спиной чуть не бросил меня в пучину беспамятства. Я замер, не в силах пошевелиться, в холодном поту, ожидая... Не знаю, что я ожидал в тот момент, только услышал еще один громкий перезвон и еще один. Дрожа, обернулся - на глаза мне попались дряхлые деревянные ходики. Погнутые и ржавые стрелки часов стояли ровно на двенадцати, хотя до полудня было еще далеко, и неумолимо раз за разом отбивали двенадцать ударов. Полдень, а может быть, и полночь, если учесть специфику этого места. На двенадцатом ударе крошечные створки в верхней части часов растворились, и оттуда молча выпорхнуло безголовое чучело мелкой лесной птицы. Длинная и насквозь ржавая пружина волочилась за ней, потом, не выдержав, отломилась, и птичье чучело глухо стукнулось об пол. Настала звенящая тишина, прерываемая только постукиванием дождя. Мне захотелось кричать, все бросить и бежать стремглав из этого мерзкого места. Я сделал шаг к двери и запутался в ворохе окровавленной одежды. Эти грязные тряпки, испачканные кровью своих предыдущих владельцев, могли меня выдать. А если владельцы этого узнают, что в их адской хибаре побывали... возможно, первым делом они примутся за меня. Я еще помнил взгляд того чудовища на дорогом джипе. И, думаю, он помнил меня. Одежду я упаковал обратно в сундук, поверх собачьих шкур. Птичье чучело пинком отправил в самый темный угол. Часы больше не били, а стрелки навеки застыли на полуночи. Дождь за окном нагонял тоску. Еще раз осмотрел комнату - чисто, пусто. Массивная столешница, керосиновая лампа на ней. Лампа, керосин, огонь... "Вернейшее средство против тьмы, - подумалось мне, - огня боятся вампиры и оборотни, и призраки избегают солнечного света". Палящий огонь, сжигающий зло. Керосина в лампе чуть-чуть, но у меня есть пустая канистра, а единственная заправка в поселке, в двух километрах от шоссе. А потом горючая жидкость, бегущая веселыми ручейками по загаженному полу, и яркое пламя, в котором гибнет эта обитель кошмаров. Осиное гнездо выкуривают, а это мерзостное место будет выжжено. Огонь очищает, освобождает, в нем сгинет одежда убитых, вспыхнут искрами и растворятся черным пеплом шкуры мертвых животных. И деревянный идол совы почернеет и, корчась в муках, свалится со своего насеста. А потом и крыша рухнет вниз, погребая под собой все неправедное! Страх ушел. Я стоял, осматриваясь, и перед моим взором уже металось дикое свободное пламя, охватывало тяжелый ореховый стол, и трупики пауков съеживались почерневшими комочками. И даже дождь, безраздельный король этого времени, пугливо шарахается от бушующего жара. Да! Огонь! Почти бегом я достиг окна и выбрался наружу в холод и сырость. А позади все еще бушевал воображаемый огонь - предвестник завтрашнего пожара. Лучше бы сжечь дом вместе с хозяевами. Но и так сойдет. И, может быть, по крайней мере я на это надеялся, они покинут этот поселок, даровав мне покой. Пожар - это ритуал. Может быть, изгнания. Дом остался позади темным, словно присевшим перед прыжком чудовищем. И хотя идолище совы яростно пялилось в спину, его взгляд уже не имел никакой силы. Завтра ее поглотит пламя. Окно рядом с дверью осталось зиять разбитым стеклом. Наплевать! Скоро хозяева найдут на этом месте обгорелое пепелище. А я к тому времени, наверное, буду далеко отсюда. Уходя в туман, я улыбался. Днем сходил на блестящую пластиком и неоном бензоколонку и купил двадцать литров высокооктанового бензина. Заправщик сначала смотрел на меня с удивлением, а потом выражение его лица сменилось на обычную смесь презрения и недоброжелательности. Меня это не задевало, многие селяне смотрели так. Слепцы, они не знают, что лишь я один вижу творящиеся в селе мерзости. День был сонным и тихим, осевший с утра на землю туман так и не растаял, продолжая укутывать округу белесым, вымокшим насквозь покрывалом. Редкие машины на шоссе казались размытыми, неясными тенями с поблескивающими глазками фар. Бензин плескался в канистре - компактное море огня, спящее до поры до времени. Дома я водворил канистру на стол. Так, чтобы ее было видно из любого угла. И, когда ночь спустилась на землю мокрым от дождя покрывалом, спокойно заснул. Спал без сновидений. А когда проснулся в темноте и почувствовал сверлящий взгляд деревянной совы, то посмотрел на канистру, представил яростный огненный блеск, и ощущение недоброго взгляда прошло. Вот так решимость побеждает зло. Утром дождь ушел, сквозь рваные неряшливые облака проглянуло пронзительной синевой осеннее небо. Около крыльца я нашел собачьи следы - крупные, с четко выделяющимися когтями. Это было странно, потому что собак в поселке не осталось. Следы кружили рядом с крыльцом, а потом ровными отпечатками уходили прочь, в сторону проклятого дома. Словно одна из убитых собак надела свою шкуру из сундука и посетила меня ночью. Ежась от утреннего холода, я прошел в комнату и взял канистру с бензином. Горючая жидкость внутри чуть слышно плескала. Сегодня! Коробок спичек я взял на кухне. Ведра с водой были переполнены, и вокруг них образовались неприглядные лужицы. Совсем забыл про них, но теперь это было уже не важно. Подхватив емкость с бензином, я вышел на улицу. Солнце изредка прорывалось сквозь тучи и сверкало в лужах. Было холодно, и если глубоко вдохнуть, ясно чувствовалось приближение первого снега. Звуки в прозрачном воздухе разносились далеко и многократно дробились изменчивым эхом. Я слышал свои шаги, слышал, как стучат колеса поезда в пяти километрах от поселка. Поезд полон счастливых людей. Не все, да, но большинство. И, может быть, там, среди них, есть люди с неподвижным взглядом? Вроде тех, что устроили ядовитое гнездо на бестревожной до недавнего времени земле поселка. Я остановился, вслушиваясь в звуки уходящего состава. Сколько их? Их может быть много, возможно в этом селе собрались все, кто есть. Наплевать! Проклятый дом сгорит. И сгорит сегодня. Быстрым шагом я направился к деревянной избушке. В блекнувшем и снова появляющемся свете солнца ясно были видны пятна сырости на некрашеных бревнах. Разбитое окно обличительно зияло темнотой. Но я уже не боялся! Последние метры пробежал, словно не чувствуя веса двадцатилитровой канистры. Запрыгнул в окно, перекинул канистру через подоконник, оглядел комнату. Все так же. Если ночью они и посещали дом, этого незаметно. Откупорил канистру, и едкий запах бензина ударил в нос так, что на секунду закружилась голова. Роскошный деревянный стол вызывающе поблескивал от окна. С него и начнем. Я наклонил канистру, и бензин выплеснулся на полированную столешницу, разлился широкой прозрачной лужей, стал капать на пол. Над столом задрожало марево. Дальше пол, и горючка пятнает некрашеные доски, собирая мелкую грязь и острые белые деревянные щепки. Под полом что-то завозилось, и поток черных, блестящих надкрыльями тараканов хлынул из щелей. Часть из них попала под бензиновый водопад и издохла, скрючившись и сплетя лапки в клубок. Жидкость смывала их и уносила прочь. В подполье скрипело и шебуршало, там метались какие-то твари, стремясь убраться прочь от опасной капели. "Напрасно, - подумалось мне, - все, что здесь есть, сгорит вместе с домом". Остатки бензина я опрокинул на сундуки и глядел, как горючее впитывается в старое дерево. В комнате не продохнуть. Меня мутило, в голове колыхался ровный черный шум. Надо было выбираться на свежий воздух, а потом швырять спичку в окно. При той концентрации бензина, что сейчас в воздухе, бревенчатая хибара, скорее всего, взорвется. Почему-то шум идущего поезда по-прежнему звучал в ушах. Не может же состав быть таким длинным. Или время сжалось и утратило свой ровный бег, когда я, как безумный, поливал все вокруг бензиновой смесью. Я встряхнул головой, еле держась на ногах. Шум не умолкал, он стал громче, и источник его был не в пяти километрах отсюда, а ближе. И приближался. Шатаясь, я подошел окну и, вцепившись обеими руками в раму, выглянул наружу. Большой серебристый джип неторопливо подкатывал к крыльцу. Стекла его были черны и абсолютно не прозрачны, и за ними в салоне прыгали и мигали красные огоньки. Может быть, сигнализация, а может быть, глаза владельца. Ровный гул мощного двигателя временами нарушали редкие всплески, когда тяжелые колеса прокатывались по неглубоким осенним лужицам. Хозяева вернулись. Приехали в будний день, чего не делали до этого времени никогда. Приехали за мной. Может быть, им передал деревянный идол совы или безголовая кукушка в часах? А может, они просто чуют тех, кто хочет им навредить. Не зря же я чувствовал на себе неотрывный чужой взгляд. Машина была полна и несколько проседала на рессорах. Смутные силуэты за стеклами. Джип подкатил к крыльцу и величаво притормозил. Открылась передняя дверца, и на подножку ступила нога в дорогом черном ботике, идеально чистом, несмотря на царящую вокруг грязь. Я все еще застыл в столбняке. За моей спиной бензин активно испарялся. Надо было что-то делать. Можно бросить сейчас зажженную спичку и устроить на глазах врагов грандиозное аутодафе. Можно попытаться выскочить через боковое окно и бежать прочь в надежде, что меня не поймают. А можно спрятаться где-то в доме. Где? Квадратная комната идеально просматривается. Не скрыться, не спрятаться. Бутафорская дверь в стене. За ней холст. Я помнил, как он прогнулся под пальцем. По крыльцу затопали. Громко, уверенно. Много людей. Звякнула связка ключей. Из замочной скважины на внутренней стороне двери высыпалась горстка трухи. Ктото злобно засмеялся. Скрежетнул ключ. Пустая канистра валялась на боку посреди бензиновой лужи. Зажигать ее уже не хотелось. Хотелось одного - сбежать, спасти свою жизнь. И я кинулся к фальшивой двери, распахнул ее (совы на холсте оставались на месте, но были какие-то поблекшие, неживые, словно неведомая жизненная сила ушла из них в тот момент, когда хозяева дома вернулись в свое владение). Вытянув вперед руки, я всем телом ударился в холст и сопровождаемый звуками рвущейся ткани провалился в пустоту. Дверь была не фальшивой, она вела в короткий низкий коридорчик, кончающийся тупиком с подслеповатым крошечным окошком, закрашенным белой краской. Запнувшись о скрытый холстом порог, я потерял равновесие и болезненно упал на пол. Входная дверь высоко скрипнула, открываясь. Оскальзываясь на клочках холста я доковылял до двери в коридор и с силой захлопнул ее. Деревянные доски пола скрипнули под шагами хозяев, я успел услышать удивленный невнятный возглас, а затем дверь с грохотом затворилась и заглушила дальнейшее. На ее внутренней стороне имелся массивный засов, сделанный из того же материала, что ручки. Кто и зачем поставил его изнутри, меня не интересовало, я протянул руку и задвинул латунную полосу. В дверь ударили. Сильно, так, что с рваных лоскутов холста посыпалась крошечными сухими комочками краска. Но дверь устояла. Судя про ее габаритам, она могла продержаться еще довольно долгое время. Тяжело дыша, я привалился к стене туннеля. Тупик, меловое окошко под самым потолком. Хотя нет - есть еще люк в полу, тоже с массивным медным кольцом. - Слушай, ты! - глухо раздался голос из-за двери, так неожиданно, что я против воли вздрогнул. - Я не знаю, кто ты такой, но тебе лучше выйти оттуда. Это частная территория и сюда не полагается заходить посторонним. Я молчал, смотрел на люк. С лоскута картины на меня пялился одинокий совиный глаз. - Ты слышишь меня? - повторил голос, - нет? Говорю, выходи оттуда, мы тебя отпустим. Ты уйдешь отсюда сам. Зачем ты сюда залез, здесь нет ничего для таких, как ты. Я молчал, но мне хотелось крикнуть им, мол, как же, отпустите. Вы прекрасно знаете, кто я и зачем здесь. Если нет, зачем вы явились сюда среди недели? В дверь снова стукнули, но уже неуверенно. Обладатель голоса, похоже, разуверился, что в силах ее высадить. Теперь он не вопил, а говорил спокойнее: - Если через пять минут ты не выйдешь, я вызову охрану и тебя оттуда извлекут. Ясно тебе? "Скорее отправят еще глубже, - подумалось мне. - В сундук с тряпьем". И тут же посетила другая мысль: а если все это правда? Может, это обычные люди, это их частный дом? А я залез в него, собирался сжечь... Но тогда... А как же яростный взгляд совы по ночам, синеватый свет из окон? Все это было. "Ты болен, - сказал мне некий внутренний голос, которого я раньше не замечал. - Ты лечился у психиатра. Ты и сейчас болен. Возможно, что все это тебе привиделось". Мысль была логичной. Больше того, она была здравой, а таких у меня в последнее время почти не наблюдалось. "У тебя галлюцинации, ты дошел до точки, ты пересек серый предел! - вещал мне голос, мое альтер-эго. - Ты ворвался в чужой дом, хотел устроить пожар..." неслышные слова капали с монотонностью, и каждое обладало весом чугунного молота. Мои взгляд безумно шарил по полу - толстые щели между досками, за ними темнота. Кусочки порванной картины. Совиный глаз. Голос продолжал вещать, но я уже его не слышал. - А совы? - не удержавшись, произнес я вслух. - Нормальные люди не клеят рисованных сов в дверные проемы. - Что ты сказал? - спросил владелец дома из-за двери, - я не расслышал, повтори. - Ты все слышал, мерзкая тварь, - с расстановкой произнес я и подошел к люку. За дверью хозяин принялся распоряжаться, куда-то звонил по телефону. Я потянул на себя люк, и тот легко открылся. Из проема дохнуло холодом. Створка грохнула об пол, звякнуло кольцо, и взметнулось едкое облачко пыли. - Он открыл вход! - прокричал кто-то из-за двери, - он пойдет внутрь! Далее было неразборчивое бормотание. Потом голос хозяина: - Ты еще тут? Не лезь в люк, слышишь! Не пытайся! Лучше открой дверь, и мы отпустим тебя на все четыре стороны. Я не ответил - спускался по осклизлым каменным ступеням, винтовой лестнице со стенами из обросшего мхом камня. Облицовка началась на двух метрах в глубину, заменив собой бетон. Мне показалось, что эти стены древнее бревенчатой хаты. Куда древнее. Уж не этот ли проход пытались замаскировать постройкой дома. Люк я захлопнул, и на его внутренней стороне опять обнаружился медный засов. Обстоятельства играли против хозяев. По стенкам мелкими капельками спускалась вода. Через три шага свет сквозь щели между досками люка скрылся из поля зрения. Стало темно, и я продвигался на ощупь. Сверху опять стали доноситься удары - хозяева пытались прорваться в коридор. Но стуки становились все глуше и глуше - старые стены умели глушить любой звук. Было холодно, и взмокшая от пота одежда сырым саваном липла к телу. В какой-то момент я ясно различил свои ноги - темные контуры на почти черном фоне. Все-таки какой-то свет тут был. Может быть, фосфоресцировал мох, в обилии растущий на стенах. На первый факел я наткнулся, когда ноги отмерили пятидесятый шаг вниз. Он чадил, шипел и, видимо, горел уже очень долго, потихоньку укорачиваясь. Его я взял с собой и дальше шел освещенный прыгающими красноватыми бликами. Когда мне стало казаться, что путь в недра земли никогда не закончится, лестница неожиданно завершилась в тесном квадратном помещении с голыми стенами. Охапка перепревшей соломы полностью заполняла один из углов. В другом, покрытое ржой, лежало что-то вроде наручников. Вернее, кандалов. - Каземат, - сказал я и испугался, когда эхо пошло гулять по комнате. Далеко наверху гулко стукнуло - пытались выломать люк. Из помещения был всего один выход - низкий проем и тьма за ним. Факел высветил старые мелкие кости на твердом земляном полу. За проемом обнаружилось сразу три хода - все одинаково узкие, с низким потолком. Я проследовал в крайний правый и через тридцать метров наткнулся на еще одно растроение. Капли воды с потолка стекали на факел, и тот то и дело взрывался недовольным шипом. Я не сомневался, что дальше ходы еще раз растроятся. Это были катакомбы, длинные каменные коридоры, построенные неизвестно кем и неизвестно в какую пору. Ясно было, что в очень-очень давнюю. Здесь, под ничем не примечательной заштатной деревушкой на самой границе области, раскинулся исполинский и очень древний лабиринт, пробитый в незапамятные времена в известняковой породе. С какими целями? Не думаю, что с добрыми, иначе он не привлек бы этих существ, что являются владельцами дома. Уходящие во тьму извилистые стены, далекий писк неизвестных созданий, эхом отдающийся от сыроватого камня. Собачьи следы на полу. Один раз я наткнулся на четкий отпечаток ботинка. Старого, с выдающимся каблуком. Факел в моей руке шипел и ронял яркие искры во тьму. Вход я потерял уже через два десятка шагов, оставалось лишь надеяться, что обозленные хозяева (или лишь служители?) этого места не смогут сразу отыскать меня в этом хитросплетении туннелей, узких проходов и тупиков. Под потолком, там, где не доставал свет, хлопали крылья. Иногда крохотные летучие создания опускались слишком низко, и свет факела ударял им в глаза. Тогда они панически шарахались в сторону и исчезали во тьме. Ходил я долго. Сворачивал в проходы, пробегал извилистые туннели. Неожиданно оказывался на прежнем месте. Лабиринт был сложен и имел массу разветвлений. В конце концов я все-таки заметил одну закономерность - земляной пол был слегка наклонен и опускался туда, где, по моим предположениям, располагался центр лабиринта. В одном из тоннелей встретились человеческие кости - невероятно древние, выбеленные временем до абсолютной белоснежности. Половина черепа вросла в землю и тупо пялилась уцелевшей глазницей в скрытый тьмой потолок. Я направился вниз, под уклон и скоро смог углубиться достаточно далеко. Стены стали суше, как-то даже ухоженнее. А потом неожиданно сменили старые камни на изящную облицовку из розоватого мрамора. Под потолком обнаружился замысловатый декор, а на полу лежали и звонко цокали под ногами плиты из желтого песчаника. Мой факел сгорел на половину, но теперь он был не нужен - точно такие же горели на стенах, вставленные в позеленевшие бронзовые подставки. Узоры на облицовке мне что-то напоминали. Чередования прямых линий и закруглений были чем-то похожи на фрески этрусков, которые можно видеть в музеях, но присутствовали и совсем иные мотивы. Время не тронуло эти стены, и в свете факелов роспись играла живыми сочными красками. Словно была нанесена еще вчера. На одной из стен я наткнулся на умело нарисованное изображение пса бойцовой породы. Туловище зверя было повернуто к зрителю, мощная голова наклонена, а из темных глазниц полыхали багровые точки. Яркая-яркая краска, она словно светилась, отражала свет факелов, так что красные глаза пса мерцали и вспыхивали, словно в черепе животного горят два миниатюрных костра. Мои нервы были напряжены, и потому я вздрогнул, увидев картину. Эти глаза мне были знакомы. Сколько раз я видел их в снах. То багровые, то яростные, оранжевые. Прижавшись к противоположной стене, я обошел картину. Минут через сорок пять мой путь по туннелю завершился. И начался бег. Туннель с картиной на стене вывел меня в просторное помещение в форме цилиндра. Пять факелов горели под потолком на недосягаемой высоте. Еще пять шипели и плевались жгучими искрами рядом с полом. Их расположение было таково, что когда я вошел, от меня в разные стороны упало сразу пять теней, колеблющихся, полупрозрачных. Чуть ниже верхнего ряда факелов, но на большой высоте располагалось несколько вырезанных в скале лоджий. Они тоже были ярко освещены желтоватыми светильниками, от которых в глубине что-то посверкивало золотым блеском. Мои преследователи стояли на балконе и смотрели вниз. На меня. Их лица в мерцающем факельном свете казались усталыми и скучающими. Было их человек десять, явно больше, чем влезло в один джип. Видимо, в этом круглом зале, больше похожем на гладиаторскую арену, собрались все хозяева проклятого дома. - Ну, - сказал один, и я сразу узнал голос, говоривший со мной через дверь, ты действительно думал, что сможешь уйти от нас? Я промолчал. Собственно, мне нечего было сказать. Я попался. - Ты проник в святая святых, в самое сердце лабиринта. Узнал то, что не следует знать простым людям. Поэтому у тебя только один путь. Мы выпустим Пса, и ты побежишь. Мы засечем время. Сейчас не День Большой Жертвы, но и между ними ему нужно свежее мясо. На слове "пес" я дрогнул, и мне сразу вспомнилась фреска в туннеле. Мрачное осознание приходило постепенно, но неотвратимо заливая мозг черной патокой ужаса. - Да, еще, - сказал хозяин, - мы знаем, что ты любишь собак. И у нас для тебя сюрприз. Твои пушистые друзья здесь и тоже присоединяться к охоте. По крайней мере, те, у кого сохранились конечности, - с безумным ухмылом, он повернулся и махнул кому-то рукой - открывай! В глубине лоджии повернули рычаг. Я не мог видеть, но зато ясно расслышал звонкий и четкий удар в глубине лабиринта, гулким эхом пронесшийся по узким переплетениям ходов и туннелей. Так может хлопать массивная чугунная решетка исполинских размеров, открывающаяся и выпускающая на волю своего узника. Только кого? Пол качнулся под ногами, свет факелов испуганно затрепетал, некоторые с пшиком погасли. Могучий, исполненный чудовищной злобы и ясного осознания собственной силы рык прокатился по всему подземному муравейнику. С потолка взметнулась и дико заметалась по помещению стая напуганных летучих мышей. Рык раздался еще раз, довольно далеко, и завершился ворчанием, похожим на отдаленные раскаты грома. Кем была эта тварь? Самое страшное, что я это знал. Образ пса на стенке туннеля был достаточно красноречив. Пес, адский Пес, черная тварь с красными глазами, не животное, а скорее демон. Его глаза снились мне ночами. Они смотрели с рисованного портрета. А теперь мне предстоит увидеть его воочию. Рык прекратился, и настала почти полная тишина. А затем ее нарушило множественное постукивание и клацанье, сливающееся в однообразный шелестящий шум. Я поднял голову - хозяева, вернее, я это знал точно, прислужники адской твари, смотрели вниз на меня. Вроде бы даже с сочувствием. - Ну, беги же, ненормальный, - сказал мне тот, что командовал повернуть рычаг, - беги, и проживешь еще несколько лишних минут. - Сколько? - спросил я с перехваченным горлом, потом, видя, что они хотят ответить, помотал головой, - сколько он здесь? Сколько вы ему служите? На лицах служителей было удивление, потом один произнес: - Долго, очень долго. Мы несем нашу службу из поколения в поколение, хотя и к нам иногда приходят новички... Но тебя это не должно сейчас волновать. Клацанье приблизилось, я обернулся и увидел, как из прохода, приведшего меня сюда, появилась собака. Точнее, остов собаки, но по лишенному шкуры кровавому костяку я смог узнать одну из моих псин. Задних лап у нее не хватало наполовину, и она едва тащилась, вихляя из стороны в сторону. Выпученные белесые глаза смотрели тупо и неотрывно. Тварь вышла на свет, ее шатало, глаза уставились на меня, лишенная половины зубов пасть распахнулась и извергла гадостный, скулящий вопль. Челюсти клацнули. Я повернулся и побежал прочь. Моя бывшая собака кинулась за мной, ее голова бессмысленно болталась, а из пасти свесился наполовину оторванный фиолетовый язык. Пробежав половину комнаты, она запнулась и тяжело грохнулась на пол. А я мчался в один из узких, кривых проходов. Жуткий рык звучал мне в спину. Мертвых собак я не боялся. Но адский пес, их безраздельный повелитель, царь глубокого лабиринта, внушал мне неодолимый ужас. Я помнил эти дикие оранжевые глаза, встретить их обладателя - все равно, что живым попасть в ночной кошмар. Замысловатые фрески неслись мимо меня, на одном из разветвлений обосновались трое убитых собак, все как одна без шкур, с кривыми обрубками лап. Они дергались и визжали в каком-то посмертном, безумном экстазе. Факел справа свистел на высокой ноте, как закипающий чайник. Пламя беспокойно металось, роняя черный пепел на бронзовую подставку. Когда я взялся за него, из пустого гнезда полезли белые, влажные черви с черными глазами-точками. Секунду спустя, факел полетел в собак, те с визгом шарахнулись в стороны, а я пробежал мимо. В спину ударил еще один громогласный рев. Ближе, куда ближе. А потом даже сквозь собственное быстрое дыхание я расслышал мощные, полнокровные вздохи. Пес был где-то позади и нюхал воздух. Пытался узнать, где я. Греческие узоры на стенах - квадратные углы, яркие краски. Вспомнился миф о минотавре. День жертвы, они сказали? Но и между ними любит свежее мясо. Я не первый и, наверное, не последний в пиршествах твари. Портативный остров Крит в русской глубинке. А вместо минотавра - собака, но разницы-то нет! Конец у жертв все равно один. Я бежал, адский Пес был где-то позади, иногда оглашая лабиринт своим громогласным рыком. Зверюга проголодалась, ей хочется свежего мяса. Многие века ее кормили прислужники, не рискуя забирать слишком много из одной деревни, надолго уезжали, привозя в багажниках дорогих машин связанных и обессиленных жертв из каких-нибудь отдаленных областей. А потом людей заставляли бежать и наблюдали, как чудовище настигает их и рвет трепещущие кровавые останки. Разодранную одежду с особым цинизмом укладывали в сундуки наверху. Что с ней делали, может, отстирывали и продавали на барахолках? Я чувствовал, как безумная, похожая больше на оскал улыбка против воли наползает мне на лицо. Пес дышал в спину, коридоры неслись в лицо, а серая грань безумия трепетала совсем рядом - хочешь, и коснись ее рукой. А лучше разбегись и нырни ласточкой. По крайней мере умирать будет не страшно. - Нет! - кричал я на бегу. - Нет! Нет! Нет! Нет! - в углах губ пузырилась пена, а я бежал все быстрее и быстрее. Сколько прошло времени? Пробежало времени, ведь и я бежал, бежал, что было силы, что-то крича и размахивая руками. Мертвые собаки больше не пытались нападать на меня, а, поджимая уцелевшие хвосты, отскакивали в стороны. Пыль коридоров, летучие мыши, серые стены, яркие фрески. Под ногами то земля, то плиты, то ветхие доски. Я бежал, почти летел, не чувствуя ног. Я был жертвой, был всеми жертвами мира в тот кошмарный миг. Был зайцем, бегущим прочь от лисы, мышью, укрывающейся от когтей филина, серебристой рыбиной на крючке рыбака. А вот охотник был один - могучий и древний пес, зверюга, за свою долгую жизнь научившаяся хорошо лишь одному делу - настигать добычу. И я чувствовал присутствие пса за спиной. Мой преследователь не торопился. Тогда как я бежал что было сил, и в боку у меня давно кололо, а легкие с трудом хватали затхлый воздух коридоров, он шел неторопливым экономным шагом. У Него время, и мне почему-то казалось, что Ему хочется подольше растянуть сладкое время преследования. Я кричал, ругался, материл пса на все лады, ненавидел его той подсердечной ненавистью, что питает каждая умирающая жертва в когтях хищника. На пыльных полах оставались четкие отпечатки моих ног, куда через некоторое время накладывались крупные когтистые следы, в которых опытный следопыт без труда бы определил волка или собаку. Вот только не бывает собак таких размеров. Время остановилось, а следом остановился и мой бег. Я стоял, тяжело дыша, воздух с хрипами врывался в легкие. В горле горело, а глаза невидяще уставились на преградившую путь серую угрюмую стену. Тут уже не было фресок, только старые замшелые валуны. Я забежал в тупик. Это был конец туннеля, конец моего бега, конец меня самого. Я подошел и стал бить кулаками в преграду. Тихо и механически. По моему лицу текли слезы. Массивный камень отзывался на удары глухими шлепками. Потом я услышал цоканье крупных когтей, что звучали почти как кастаньеты на сырых плитах, и обернулся. Пес вышел из-за поворота - огромная, в холке около двух метров, черная тень. Крепко сбитый бойцовый силуэт, широкая тяжелая голова. Кривые мускулистые лапы и когти сантиметров десять длиной. Зверь размеренно дышал, и между длинных, почти как у саблезубого тигра, клыков, вырывались легкие облачка пара. Звук при этом получался почти как у паровозного котла. Атласно-черная шерсть лоснилась под факельным светом, играла миллионами агатовых искр. В красных глазах переливалось жидкое пламя. Сны вернулись. Они стали реальностью. Я захотел закричать, но смог выдавить лишь жалкий скулящий звук. Пес прыгнул. Секунду назад черная мохнатая глыба высилась в двадцати шагах у самого поворота, и вот он уже рядом, навис надо мной, а огненные зрачки жгут, как самое настоящее пламя. Я думал, можно сжечь это зло. Наивный, как можно сжечь огонь? Пес мощно выдохнул, и меня обдало горячим зловонием гниющего мяса. Наверняка, человеческого. Розовая капля слюны сорвалась с клыков и разбилась о камень. Я упал на колени и, вжавшись в стену, пытался закрыться руками. Черный абрис закрыл собой свет, освещенный кровавым пламенем звериных глаз, я ждал. Громадная пасть распахнулась, отблеск сверкнул на сахарно-белых клыках. А потом челюсти сомкнулись с дробным лязгом, как, наверное, падает костяной занавес, знаменующий собой окончание длинного спектакля под названием жизнь. В оцепенении я смотрел, как уходит пес. Текучий черный силуэт, истинно звериная грация движений. Он шел так мягко, что огонь факелов не колыхался от движений большого тела. Раз, и он скрылся за поворотом, я остался один. Мыслей не было, была лишь тихая тоска, хотелось свернуться клубком и забыться прямо здесь, на истекающих, словно слезами, росой, каменных плитах. Серый предел надвинулся и триумфально колыхался перед глазами, причудливо искажая предметы. Серое знамя нового образа жизни. Прислужники появились некоторое время спустя. Их было много, на их лицах было удивление и уважение. Тот, что командовал повернуть рычаг, подошел ко мне и протянул руку. Вполне по-дружески, как не едва спасшейся жертве, а равному: - Вставай, избранный! Вставай, и пойдем с нами. Я тяжело поднялся, из ног неожиданно ушла вся сила. Меня подхватили, помогли устоять. Кто-то подставил плечо, и мы, не торопясь, пошли прочь от тупика. Прислужники улыбались, похлопывали меня по плечам. Но только после того, как место моего помилования полностью скрылось из глаз. Мы шли все быстрее, впереди нас ждала центральная комната. И когда мы проходили рисунок Пса на стене, мне вдруг подумалось, что чудо со мной все-таки случилось. Вот только убрать бы серый занавес, что саваном колышется на гранях сознания. Ранее чистых.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Гензерих, вождь вандалов, плывет в Рим. Он не подозревает, что среди его окружения – предатель, собирающийся отвести корабль в бухту, где Императрица сможет покончить с угрозой. Коварный план удался бы, если не помощь легендарного Ганнибала...

Мальчик смешивает выдумку и реальность...

В институте эктопсихологии научились снимать копии личности в виде программ и алгоритмов. Но мог ли Саня Балаев предположить, что его цифровая копия сделает крупное открытие в физике?

© Ank

Был Год Плодородного Зерна.

Когда капитан Плантер спускался с освещенного вспышками ночного неба на своей мощной игле — за ней тянулась алая пламенеющая нить, — консультант и физик стояли рядом с ним. В его распоряжении находились все необходимые механизмы, голова забита разными историями, он прибыл в Год Плодородного Зерна.

Праздник, время всеобщего ликования. Время сеять мир, счастье и надежду.

Время поклонения.

Капитан Плантер стоял на склоне холма и смотрел на город, а у него над головой голубело утреннее небо.

Ну, вы же знаете Джорджа.

Только что в комнате не было ничего, утверждает он, кроме него самого, его ТВ, его видеомагнитофона и венецианского окна, из которого видно полгорода, а уже через мгновенье появилась красивая рыжеволосая девушка в чем-то вроде блестящего красного комбинезона. Она парила в воздухе у него над головой. Не на самом деле парила, не плавала, а типа лежала, раскинув ноги, и глядела на него вниз. Ну, вы же знаете Джорджа.

Странно. Я всё же вернулся на Тсаворит. В то место, где родился.

Глеб Сергеевич подозвал, осмотрел меня с головы до ног, особо пристально глянул на разбитые кроссовки и, словно о чем-то сожалея, сказал:

— Сбегай домой. Жду завтра утром, — и отвернулся, не желая продолжать разговор.

Ему даже «спасибо» в ответ не скажешь: раскричится, развозмущается, что, дескать, его от работы отрываю, срываю производственный процесс, графики, сроки поставки и так далее, и так далее…

Первый раз они встретились зимой возле старой баржи, на которую их привезла лодка. Следующая встреча состоялась уже летом на той же барже над черной водой.

fantlab.ru © ZiZu

– Шесть, – шёпотом, одними губами произнёс «мачо», – моя, значит, нечётная, о'кей, мне нужен седьмой, не этот ли?

Он добрался до угла дома, вдоль которого шел, задрал голову – указание на номер строения отсутствовало. Миновал палисадничек, разделяющий дома, оглянулся. Улица была пустынна и безмолвна, ни одного горящего окна. Полтретьего – самый сон у мирных граждан.

Осмотр следующего дома также ничего не дал. Не всегда провинциальные городки отличаются аккуратностью в обозначении улиц и номеров зданий. А зачем? Для местных это лишнее, а иногородних бывает мало. Это тебе не областной центр или столица. Впрочем, и в столице порой не так просто найти нужный дом – только на язык, что до Киева, и вся надежда.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Сергей Болотников

Плохая земля

Пятнадцатого мая в 3.17 дня Виталий Петрович Красильников с размаху воткнул ржавые острия своих древних вил в неподатливую сухую землю. С трудом разогнулся и гулко выдохнул, стянул потемневшую от пота рваную бейсболку, вытер ею потное лицо. Солнце, доселе пассивно роняющее жар на окрестности, обрадовалось и попыталось нанести удар по непокрытой голове. Не вышло - бейсболка была водворена на прежнее место. В отдалении на реке играло марево, причудливо искажало тот берег, и казалось, что речка, изменив всегдашнее положение дел, потихоньку течет вверх. Выглядело это так явственно, что Красильникову до жути захотелось пойти и окунуться в этом потоке. Не смущали даже две фигурки рыбаков, сидевших как под глубоким слоем воды на дне. Сбоку, через сетчатый поржавевший забор, в тени единственного нормально выросшего на каменистой почве яблоневого дерева спокойно дремал сосед Красильникова - старый дед по фамилии Хорьков. Грядок у него не было, росла лишь вечная сорная травка, и потому пенсионер мог сколько угодно просиживать в древесной тени и поглядывать на Виталия Петровича. У того грядки были. И этим безумно жарким маем он, ворча сквозь зубы непристойные ругательства, наяривал на своих высохших от недостатка влаги шести сотках. Три грядки он уже вскопал, еще три каменистой пустыней Сахарой ожидали, когда лопата дойдет и до них. -Халявщик старый, - процедил мрачно Красильников, оглядывая вольготно расположившегося в шезлонге соседа, - что тебе не копается? Старики ведь любят возиться с землей. У них, почитай, одна радость - ее, родимую, переворачивать. Дед не шевелился, похоже, дремал. Идеально голубое небо отказывалось нагнать хотя бы пару облачков. Оно было чистым, еще не выцветшим. Красильников плюнул и, достав лопату, поплелся к оставшимся каменистым пустыням. Еще два часа, мрачно сцепив зубы, он толкал острием неподатливую почву. Переворачивал с натугой и наблюдал, как от жаркого солнца прячутся выкопанные на поверхность дождевые черви. В стороне грохотало четырехполосное шоссе, и стойкий аромат тины с реки иногда перебивался свежими выхлопами дизельного топлива от тяжелых фур, то и дело снующих по асфальтовой полосе. Красильников шума не слышал. Он привык, как привыкают к морскому прибою и шелесту вентилятора. Деревья здесь не росли - почва была плохой. Сколько их ни поливали, ни окапывали и окучивали, ни красили побелкой - все равно засыхали и оставались стоять укоризненными памятниками нерадивым хозяевам. Исключение составляла вышеназванная яблонька у Хорькова, и старик иногда шутил, мол, особый сорт, родственник тундровых растений. Плохая была почва, что уж тут. Проклятие местных садоводов. Вот и у Красильникова на участке, кроме убогого дачного домика, не росло ни куста. И спасительной тени, соответственно, не было. Хватило его на две грядки из трех. Сердце уже стучало как сумасшедшее. Солнце, наклонившееся к горизонту, выглядывало из-за плеча, но ни в кое мере не убавило своей мощи. Со вздохом он отложил лопату. Затем снова взял ее и отнес в дачный домик, где за неимением сарая хранился весь садовый инвентарь. Искоса глянул на соседский участок, но старика там уже не было. Вволю подремав в теньке, тот уполз в свою крашенную синей краской хибару с забавной резьбой на ставнях. Красильников подошел к вилам, тщательно обходя грядки (за неимением места те теснились так плотно, что ходить приходилось по дорожкам шириной сантиметров в десять). Выдернул их с усилием, те успели завязнуть в какой-то гадости. Наклонился, осмотрел и увидел, что вилы до середины выпачканы в некоей черной дурнопахнущей субстанции, напоминающей то ли смоловый вар, то ли основательно подпорченные экскременты. Только пожиже. У Красильникова на глазах с острия сорвалась тягучая черная капля и с характерным звуком шлепнулась на твердую землю. Дачник поморщился, осмотрелся кругом в поисках травы, о которую можно было вытереть острия вил. Напрасно - как и деревца, трава на Красильниковском участке не росла. Наверное, потому, что пустынных пород среди них не было. Травы не нашел, зато заметил другое - в том месте, откуда были выдернуты вилы, наружу выступила крошечная лужица черноватой жижи. Она слегка пузырилась и не спешила впитываться обратно. -Что за... - недоуменно произнес Красильников, глядя на жидкость. Почему-то ему вспомнились фильмы, которые он смотрел в детстве. Те, где отважные геологи находят бьющую из земли нефть и исполняют дикарские танцы восторга вокруг растущей черной маслянистой лужи. Виталий Петрович неуместно хихикнул. Конечно, это не нефть, а просто дрянь какая-то, следствие разложения в почве. Да вон и не течет она больше. Так, извергнулась мерзость. Красильников покачал головой, потом пошел обратно к домику и вернулся с лопатой. Имелся за ним грешок, был он любопытен. Да и мысленно задавался вопросом, какое же разложение может быть в сухой жесткой земле. В вышине неугомонно чирикали неизвестные птицы. Солнце склонялось к горизонту. Шум машин поутих, как всегда во второй половине дня. - Ну-с, - сказал Виталий Петрович, - посмотрим, что тут у нас, - и копнул почерневшее место. Лопата вошла легко, на секунду застряв в чем-то вязком, а затем вернулась со свежевыкопанным пластом земли и средних размеров круглым глазом с карей радужной оболочкой. Красильников онемел. Вслед за глазом тащилось сероватое волоконце с разлохмаченным концом. - Вот те на, - молвил дачник, - это чей же? Глаз молчал. Он отвлеченно рассматривал небо, и солнце отражалось в зрачке желтыми искорками. Было похоже, что здесь, на дачном участке, зарыли некое мертвое животное. - Собаку, - подумал Красильников, - на моем участке зачем-то зарыли собаку. -Изверги, - сказал он, вспомнив историю с тремя бомжами, в течение недели обедавшими местными бродячими собаками, коих после этого в округе не осталось вовсе. Может, эта одна из них. В принципе можно было оставить псину в земле и удалиться на заслуженный вечерний отдых. Но все то же любопытство заставило Виталия Петровича продолжить раскопки. Земля летела в разные стороны, полуметровая яма углублялась, и дачник наклонился, стремясь увидеть коричневатую, свалявшуюся шерсть мертвой собаки. Тем сильнее был шок, когда в земле проступило осунувшееся мужское лицо с некрасивой рубленой раной на месте правого глаза. Раной, явно от этой самой лопаты. Красильникова пробил пот. Он испуганно отпрянул в сторону, выронив заступ, крепко зажмурился, а потом глянул в яму опять. Лицо было там. В это невозможно было поверить, но в самолично вырытой им яме обреталась человеческая голова, которую он только что основательно изуродовал лопатой. А если голова, возможно, там было и тело? - Ой, - произнес дачник, - ой... Рвотные позывы у него не проступили. Но день вокруг сделался вдруг неестественно ярким, птицы запели совсем оглушительно, а в нос ударил запах свежевскопанной земли. От падения Красильникова удержало только то, что, упав, он неминуемо оказался бы рядом с зарытым в земле мертвецом. Это было кошмар, явившийся не ночью, а аккурат посреди яркого дня. Виталий Петрович на нетвердых ногах отошел от ямы и поплелся к трехступенчатому крылечку своего домика, где и осел на тоскливо скрипнувшие доски. Солнце медленно катилось к горизонту. Не каждый раз приходится обнаруживать трупы у себя на участке. Первым побуждением Красильникова было бросить все и идти звонить в милицию, ибо кому, как не им, должно разбираться с закопанными кем-то мертвецами. Останавливали только два обстоятельства. Первое, что нанесенная им на трупе рана выглядела так, словно ударили еще живого. В том, что прозорливый патологоанатом, к которому попадет труп, определит время нанесения повреждения как более позднее, Красильников сомневался. Значит, подозрение может пасть на него, порядочного, в принципе, человека, который в жизни не имел проблем с законом. И второе - в его дачном домике вообще не было телефона. Чтобы позвонить, надо было бежать к соседям через три дома, в их богатый каменный коттедж, куда многие заходить чурались. Оставлять труп в яме Виталию Петровичу не позволяла совесть. Ведь живой был человек, ходил, мечтал. А тут раз - и гниет в яме на чужом дачном участке, даже без захудалого надгробия. Как жертва войны в братской могиле. Красильников тяжело вздохнул. Мертвеца можно закинуть законникам анонимно. Мерзко это, противно, но в нынешних реалиях самое подходящее. Он посмотрел на соседний участок, резко вскочил и побежал в домик. Вернулся с железной, крашенной зеленым тачкой и аккуратно перевернул ее над ямой, скрыв дыру в земле как таковую. Обернулся, внимательно оглядел окна соседского дома. Тихо, и даже занавески не шевелятся. Красильников вспотел. День вокруг поблек, потерял яркость, и чувствовалось, что впервые за много месяцев выдавшийся отпуск скорым ходом идет на свалку. И все из-за того, что кто-то кому-то перешел дорогу. Весь оставшийся день дачник ходил сам не свой. Нервно наблюдал, как солнце теряет яркость и разбухает над зубчатой кромкой леса. Было ещё тепло, но не жарко. Рев на шоссе умолк, и где-то запел соловей. На округу наваливался вечер типичный, поздновесенний, потрясающе умиротворенный. Сейчас бы сидеть на крылечке да наслаждаться тишиной и запахом цветущих деревьев. А Красильников думал о трупе. Думал он о нем и тогда, когда день угас и на небе выплыл изящный, словно рисованный белой гуашью серпик растущего месяца. Но взгляд дачника раз за разом возвращался к лежащей вверх колесом зеленой тачке. Когда обильно высыпали звезды, слегка, правда, приглушенные сиянием на востоке большого города, Виталий Петрович вышел из дачи с лопатой. Ночь была теплая, и с реки ощутимо несло тиной. Серп луны был узок, однако давал достаточно света, чтобы по округе пролегли черные, глубокие тени. Тень шла и перед Красильниковым - коренастая обезьяна с непонятным острым предметом в руке. С виду - типичный гробокопатель. Понятно, что копать днём было нельзя, только ночью. Но сейчас, когда вокруг царила неприятная тьма, дачнику показалось, что лучше бы ему оставить труп в земле. А то больно на ограбление могил похоже. - И что? - спросил он себя, - сможешь ли ты потом спокойно спать, зная, что у тебя на участке закопан человек? Не сможет, это точно. И потому он, пугливо сгорбившись, как последний вор прокрался к яме. Вытер вспотевшие руки о крутку, взял лопату и начал копать. Земля поддавалась с неохотой, в ней что-то скрежетало, а иногда острие наталкивалось на что-то мягкое, упругое. Тогда он поспешно одергивался и усилием воли сдерживал панический крик. Где-то во тьме шумел густой бор, журчала река, а из поселка доносились еле слышные звуки музыки. Лунные тени прыгали по округе, и казалось Виталию Петровичу, что кто-то шевелится за оградой, лезет, подсматривает. Прерывисто вздохнув, он начал копать быстрее, и когда ночная птица печально заорала у него над головой, окаменел от страха. Лопата выскользнула у него из рук и брякнулась оземь. Он замер. Сердце билось как безумное, так и до инфаркта недалеко. Пот крупным каплями скатывался по лбу и орошал сухую землю. Посмотрел на домик Хорькова, на его колышущиеся от слабого ветерка белые занавески. Или это они не от ветерка, а сам старик подсматривает, что это странное творит его соседушка в лунном свете? - Бред! - произнёс Красильников, - спит он. Он подобрал лопату и продолжил раскопки. Яма потихоньку вырисовывалась, ясно видимая в свете месяца - широкая и неглубокая могила, полметра всего отделяло мертвеца от поверхности. Один раз он приподнял заступ и внимательно осмотрел лезвие. Блестящий металл покрывал слой все той же черноватой жидкости, значит, не один раз он уже попал по бездыханному телу. Несмотря на это Красильников продолжал копать. Делал это так быстро, так яростно, что вскоре у него на ладонях вздулись и лопнули мозоли, а мышцы рук заболели от непривычной работы. Пот уже катил с него градом. В голове шумело. Большая куча земли возле ямы росла. В какой-то момент ему показалось, что по ограде кто-то стучит. Он испуганно разогнулся, обвел окрестности безумным взглядом. Потом понял - это яблоневое дерево задевало своими ветвями сетчатый забор. Мертвец был выкопан. И лунный свет хитро поблескивал в уцелевшем его глазу. Дачник остановился передохнуть, потом нацепил толстые резиновые перчатки ультражелтого цвета, используемые им для размешивания ядовитых удобрений. Обмотал рот и нос древним шерстяным шарфом. Задержав дыхание, потянулся к яме. Ночные созвездия кружили у него над головой. На соседнем участке громко и отчетливо хлопнула дверь. Подобного ужаса Виталий Петрович Красильников не испытывал ни разу в жизни. Не в силах стоять на ногах, он пал на землю возле вырытой могилы в полуобморочном состоянии. Ему повезло. Бруствер выкопанной земли скрывал его почти целиком. Совсем рядом, в полуметровой глубине, серело лицо мертвеца, а отрубленная щека придавала ему скарбезный и гротескный вид. Маленькая белая букашка стремилась укрыться от лунного света в правой ноздре. Несколько секунд Красильникову казалось, что сердце у него не выдержит и он здесь, прямо за ямой, отдаст концы, составив посильную компанию мертвяку. Но нет, неожиданно он понял, что выглядывает из-за бруствера, совсем как заправский солдат, наблюдающий из окопа за подходом противника. На его желтые перчатки налипла сырая глина, и это выглядело так, словно он страдает каким-то лишаем или иным шелушением кожи. Хорьков стоял на пороге своего дома и задумчиво смотрел на звезды. Почесал в затылке, тяжело вздохнул. Звезды и впрямь были очень яркие, весенние. Потом он сошел с крыльца, то и дело оступаясь о невидимые в темноте неровности, прошел в дальний конец участок, где располагался у него деревянный сортир по типу "скворечник". Хлопнула ветхая дверь, и наступило временное затишье. Красильников с хрипом вздохнул, его тошнило. Ночной холодок потихоньку стал пробирать до костей. Дверь сортира грохнула опять. Пенсионер направлялся к своей хибаре. На полпути он неожиданно остановился и, приложив руку козырьком к лицу, внимательно всмотрелся в красильниковский участок. Самого Красильникова пробил озноб, руки у него неосознанно ходили ходуном, зубы начали что-то настукивать. - Эй! - крикнул Хорьков дребезжащим голосом, - есть там кто? Красильников сжался за бруствером и цедил сквозь зубы матерные проклятья. Часть из них предназначались Хорькову, но большая - мертвому телу в земле. - Неужто увидел, старик? - подумалось дачнику, и он еще сильнее вжался в сырую глину. - Виталий Петрович, это вы? - снова подал голос Хорьков. - Вы что там делаете? - Да, я! - чуть не крикнул в ответ Красильников. - Я тут труп выкапываю, не хочешь присоединиться, тунеядец старый? Крик он успешно задушил, но, представив себе реакцию соседушки, против воли тоненько захихикал. Больше Хорьков не кричал. Он поспешно прошел в свой домик, плотно прикрыл хлипкую картонную дверь, следом два раза отчетливо провернулся в замке ключ. Виталий Петрович еще раз проверил, не шевелятся ли белые тюлевые занавески на окнах соседской хибары, и рьяно принялся за дело, теперь он работал с бешеной энергией. Минуту спустя, когда случайное облачко закрыло луну и наступила вселенская тьма, он вынул труп из могилы. Подхватил его под мышки, не испытывая более никакого отвращения, и споро поволок мертвеца к домику, молясь при этом, чтобы у того не оторвалась по пути рука или нога. Он смутно помнил, что зимой у мертвецов такое бывает. Примерзают конечности и отрываются. Хотя, с другой стороны, сейчас вроде не зима, а очень даже лето. В смысле, весна и... он дернул головой, оборвав бег вполне шизофреничных мыслей. Ноги мертвяка безвольно волочились по грядкам, оставляя на вскопанной земле аккуратные парные дорожки. Глаз смотрел Красильникову в лицо, но тому уже было плевать. Ухнув, он затащил труп на крыльцо, прислонил его к низким резным перильцам, стал открывать дверь. За это время мертвяк сполз и с глухим звуком бухнулся башкой о толстые доски. Бормоча что-то, дачник поднял его и усадил снова, попутно отметив, что на досках осталась черноватая лужица - видимо, покойный разбил себе затылок о твердое дерево. Луна вышла снова, но дело было сделано. Со вздохом облегчения мертвяк был затащен в дом и спрятан в картофельном погребе, который по весне абсолютно пустовал. Аккуратно положив покойника к стене, Виталий Петрович полюбовался на дело рук своих, про себя решив, что место очень даже подходящее - холодное, глубокое, тление не скоро затронет умершего. Попутно он заметил, что мертвец одет неподобающе пышно для случайной жертвы - до невозможности измазанный в глине серый костюм-тройка с оторванными пуговицами и черные дорогие ботинки с квадратными носками. Был даже галстук, от которого остались одни лохмотья. -Ну вот, - сказал Красильников, - ну вот так. Он поправил мертвяку галстук и, бормоча, пошел наверх, даже не выключив в погребе свет. Сознание работало с перебоями, проскальзывало, как неисправное сцепление в автомобиле. Дачнику даже казалось, что он слышит скрежет от трущихся друг о друга мозговых полушарий. Мыслей было немного, и все до одной практичные. Он вернулся на участок и принялся закапывать яму. Работал быстро, хотя лопнувшие пузыри на руках и теперь обагряли отполированную ручку лопаты кровавыми выделениями. Земля летела в яму, лезвие лопаты тускло поблескивало и ловило лунный свет. Один раз Красильников приподнял её и с диким ухмылом понаблюдал за тусклым отражением месяца. Вскоре яма была зарыта и разглажена сверху. Верхний слой перекопан, все было замаскировано под свежую грядку, причем так виртуозно, что даже с расстояния полуметра отличить было нельзя. Но вот и тачка убрана в домик, за нею последовала лопата. Тут Красильников остановился и вытер руки и брезентовку, так что к грязи и глине присоединились кроваво-водянистые пятна. Все было закончено. Пустынный ровный участок без единого деревца казался мертвым, как снимки лунной поверхности. С реки стал наползать туман, а в вышине грохотал очередной самолет, идущий курсом на Москву. Потом разболтанный механизм здравого смысла дал фатальный сбой и Красильников отключился. Ночью ему снились кошмары. Но что было - он не запомнил. Очнулся он в половине первого следующего дня - такого же жаркого и сухого, как предыдущие. Все болело, руки прямо ломило от тупой боли, но голова соображала сравнительно связно. Воспоминаний о ночных раскопках осталось на удивление мало, да и то они мешались с бредовыми снами. Знал только одно - труп в подвале. А значит, в безопасности и никто уже не выроет ничего на этом участке. Красильников хмыкнул и пошел в прихожую переодеваться. Спецовка, что была на нем, восстановлению не подлежала. Так же, как и обивка на старой софе, служившей ему кроватью. Мимоходом глянул в зеркало. Скривился. Вот так он обычно выглядел в молодости после обильных возлияний. В глазу сосуд лопнут от напряжения - ну вампир вампиром. Работать он сегодня не мог, да и претило ему. Поэтому, предусмотрительно натянув перчатки на искалеченные руки, он кое-как выполз на яркий солнечный свет. Хорьков ждал его у ограды. Стоял, опершись на опасно прогнувшуюся сетку. Появившегося Красильникова он приветствовал до отвращения бодро: - Доброе утро, Виталий Петрович! - Доброе... - буркнул дачник, тяжело усаживаясь на крылечко, аккурат на то темное пятно, что осталось ночью от мертвеца. - Говорят, сегодня к вечеру дожди обещали. Не слышали? Красильников неопределенно качнул головой, давая понять, что к разговору не расположен. Но сосед явно не спешил уходить. Вместо этого он еще сильнее облокотился на сетку, и та со скрипом подалась еще на десять сантиметров. - А говорят, дожди будут, - почти мечтательно проговорил Хорьков, - по радио сообщали. У вас есть радио? - Нет, - сказал Красильников. - А, кстати, Виталий Петрович, у вас на участке сегодня ночью кто-то копался. Дачник вздрогнул. Но не то чтобы очень сильно: - Да?! - Поздно ночью. Выхожу, значит, воздухом подышать, часа в три, смотрю - копают. А что копают, не сажали еще ничего... Здравствуйте, Николай Харитонович. Красильников покосился направо, у калитки Хорькова появился еще один местный пенсионер-дачник, Николай Харитонович Самохвалов, совершавший по обыкновению местный моцион. Каждое утро он неизменно прогуливался по дачному поселку, не забывая поприветствовать роющихся в земле соседей. Как всегда, на нем была одета идиотская белая панама, напоминающая исполинский чепчик, и чудовищно старомодный серый пиджак. Наряд, как и маршрут, тоже никогда у него не менялся. Самохвалов приветливо покивал Виталию Петровичу, внимательно вслушиваясь в разговор. Поселок жил своей жизнью. Где-то лаяли собаки, кто-то кого-то отчаянно звал помочь ему с теплицей, пока еще не слишком жарко. В доме на соседней улице дико орал сквозь помехи телевизор. С шоссе мягкими волнами накатывался шум моторов. В речке плескались и кричали звонкими детскими голосами. Жара обещала опять подползти к тридцати. Взвизгнув шинами, мимо них лихо пронесся черный БМВ с наглухо затонированными стеклами, из-за которых громко бухала музыка. За машиной оставался длинный шлейф пыли, в котором утонул стоявший ближе всего Самохвалов. Хорьков отвернулся и смотрел, как авто заворачивает к трехэтажному коттеджу из белого кирпича. Того самого, в котором был телефон. Стекла в доме были столь же непроницаемы, как и в автомобиле. - И не говорите, Евгений Борисович, - сказал Самохвалов мрачно. Панаму он снял и теперь ей обмахивался. - Совсем житья от них не стало. Распустились. Давеча вот к Сергеенко на дачу залезли. Стащить не стащили, нечего было, зато разгромили все, злость вымещали. Вот и к Виталию Петровичу залезть могли, отморозки. Хорьков сочувственно покивал. Красильников не среагировал. - Я бы их стрелял, иродов, - сказал Самохвалов с выражением. Слова повисли в воздухе. Солнце набирало обороты и готовилось жарить вовсю. Некоторое время они постояли молча, потом Самохвалов взмахнул своей панамой последний раз и водрузил ее на обширную лысину. - Ну, ладно, - сказал он, - пойду я. До завтра. И неспешной походочкой пошел дальше вдоль улицы. Проходя мимо резных массивных ворот коттеджа, он страдальчески скривился. Хорьков остался у сетки, задумчиво глядя аккурат на перекопанные ночью грядки. Земля уже подсохла и успела слегка потрескаться. - И все же, что ни говори, Виталий Петрович, - сказал он, - а копать здесь нечего. Плохая земля, никудышная. На этом их цветистый диалог и завершился. Следующие неделя пролетела словно во сне. Красильников вставал, копал грядки, тяжело наклонившись, высаживал семена да рассаду, а вездесущее солнце пекло ему голову. Иногда он перекидывался парой-тройкой словечек с Хорьковым, в основном о погоде (дождь не пошел, и теперь обещали засуху). Осознание того, что в подвале лежит труп, неожиданно являлось к Виталию Петровичу, он вздрагивал, а потом успокаивался и продолжал работы. Ну, лежит и лежит. Не всегда же он будет там, верно. Иногда, правда, даже в самый жаркий полдень, по спине пробегал холодок, и всплывала мысль: "Да что же я такое делаю?" И тогда Красильников поспешно спускался в погреб, осматривал тело, руки у него мелко подрагивали, и он бормотал себе под нос: "Завтра, может быть, послезавтра. Нельзя же столько тянуть". А потом он уходил, и мертвец благополучно стирался у него из памяти. И так до следующего раза. Что-то в этом было ненормальное, пугающее. Спал дачник плохо. Ворочался, крутился, и чудился ему слабый запах тлена из подвала через три перегородки. Он отмахивался, убеждал себя не дергаться, но ничего не помогало. Спать он больше не мог и потому садился на кровати и смотрел на луну сквозь подслеповатое окошко дачного домика. Луна, кстати, тоже прилично раздалась за эти семь дней - уже не убогий обгрызенный месяц, а полноценная долька. В одну из таких бессонных ночей Красильников решил избавиться от мертвеца. Прямо вот так взять, вынести его и положить в непосредственной близости от трассы. Машин там много, труп неминуемо заметят и, возможно, доставят куда следует. Все же лучше, чем тихо гнить на чужом дачном участке. Эти мысли принесли успокоение, и он заснул тяжелым сном, очнулся от которого только далеко за полдень с больной головой. Вроде бы этой ночью он еще два раза просыпался и слушал, как крысы скребутся в подвале, и даже хотел пойти вниз и прогнать их, чтобы они не обгрызли лицо мертвеца, но почему-то побоялся. Так или иначе это была череда тихих спокойных дней - жаркий май плавно переливался в не менее жаркий июнь, и молодая листва на хорьковской яблоне посерела от налета пыли. Прозрачными вечерами воздух далеко разносил звуки и можно было слышать, как поют в соседней деревушке, расположенной ниже по течению речки. Ярко-синее небо по утрам, белесое в полдень и хрустальной чистоты вечером. Самолетные следы и оранжевые закаты, растущая луна по ночам. В поселке было сонно, и их с Хорьковым улицу посещали исключительно редко. Пару раз приходил Самохвалов и привычно ругал богатых соседей. Неопознанный лихач на дряхлом рыдване раскатал серую кошку, жившую в доме напротив. Хозяева поубивались и отправились закапывать ее в лес, сквозь зубы грязно матеря неизвестного водилу. Красное пятно на месте, где упала кошка, некоторое время неприятно выделялось, а потом его скатало пылью в бурого цвета комочки. В леске отчетливо пел соловей. В воскресенье в дверь красильниковского участка неожиданно постучали. Он отставил грабли, которыми аккуратно рыхлил неподатливые грядки, и пошел открывать. За оградой стоял Хорьков. Странно одетый - потертый серый пиджак и более-менее сохранившиеся серые же брюки. Но, можно сказать, при параде, ибо кроме как в драной спецовке Виталий Петрович его никогда не видел. Глаза у Хорькова были покрасневшие и отекшие, словно он плакал или пил, не переставая, все последние три дня. А, может быть, то и другое вместе. - Ну? - сказал Красильников слегка дрогнувшим голосом, у него возникло неприятное предчувствие, что вот сейчас Хорьков прервет молчание и скажет: "А я знаю, Виталий Петрович, что вы делали той ночью у себя на огороде". А после махнет рукой, и откуда-нибудь сбоку вывалятся личности в серой униформе, пришедшие, чтобы забрать его, Виталия Петровича Красильникова, за преднамеренное убийство. Это было удивительно глупо, но он ничего не мог с этим поделать. Паранойя и так стала его лучшим другом за последнее время. Хорьков открыл рот и сказал совсем не то, что ожидалось: - Здрасте, Виталий Петрович, а вы что, на похороны не идете? - Что? - спросил Красильников, мысли дикими табунами неслись в голове, ему все еще мерещились серые мундиры. - К-кого? Хорьков отвалил челюсть, внимательно глянул Красильникову в лицо. - А вы что, не знаете?! - Занят был, - сказал Красильников глухо, - так кто? - Самохвалов помер! - объявил Хорьков почти торжественно. - Позавчера, в три часа дня. Весь поселок знает, а вы не знаете. Похороны сегодня, в четыре. На местном кладбище. Я за вами зашел, думал, тоже идете. - Ну он же... вроде недавно заходил, такой активный был. Я сейчас, сейчас, - и Красильников поспешно прошел назад в дом переодеться. - Такова жизнь, - проговорил ему в спину Хорьков, - сейчас ты живешь, а завтра раз и нет тебя. В подвале опять скреблись крысы. Нагло, среди бела дня. Но спускаться шугать времени не было. Хоронили Самохвалова в тишине. Родственников у него не было, сбережений тоже кот наплакал, и денег на оркестр не нашлось. А потому в разгар церемонии до кладбища доносились до отвращения жизнерадостные вопли с реки. Народу однако пришло много. Старика в поселке знали и уважали, хотя бы за то, что он со всеми здоровался, совершая свою ежедневную утреннюю прогулку. Был тут и столь нелюбимый покойным жилец белого коттеджа, выглядевший несколько подавленным. Хотя, возможно, это было следствие тяжелого похмелья (странные гости убрались вчера глубоко за полночь). Простой деревянный гроб стоял на двух колченогих табуретках, на нем большая фотография усопшего в деревянной рамке. Самохвалов на фотографии выглядел молодо и боевито. Сам гроб был закрыт. Заплаканные бабульки в черных платках окружали покойного почетным караулом. Красильников с Хорьковым расположились на невысоком пригорке, спускающемся к кладбищу, и оттуда следили за похоронами. В вышине звонко пели летние пичуги, и Красильникову нестерпимо хотелось уйти в тенек и там прикорнуть часик, да и кладбище внизу выглядело спокойным и умиротворенным. Народ тихо переговаривался. Хорьков вынул исполинских размеров клетчатый платок и временами трубно в него сморкался. Нос у него покраснел и распух. - Как он умер? - спросил Красильников. Его со страшной силой тянуло в сон. Хорьков хотел было что-то сказать, но его опередил знакомый дачник, неловко топтавшийся неподалеку. - Не поверите, как странно, - сказал он быстрой скороговоркой, - нашли его среди бела дня, часа в три. Посреди нашего поля, в стороне от тропинки. Лежал себе, вид у него был спокойный, только... - дачник подошел поближе к Красильникову и произнес полушепотом: - ног у него не было. - То есть как не было? - спросил Красильников. - А вообще. Оторвало. Одни лохмотья да кусочки костей. И голова цела только наполовину. - Кто же с ним такое сотворил? - спать больше не хотелось. Виталий Петрович против воли кинул быстрый взгляд на гроб. Дачник потоптался на месте. Потом произнес с видом открывающего неимоверно важную тайну: - А никто. Мина там была! Посреди нашего поля! Осколков, правда, не нашли, но говорят, что, скорее всего, она там еще с войны лежала. И наш Самохвалов умудрился на нее напороться! Повезло ему, нечего сказать. Столько лет лежала - и на тебе. Потому и гроб закрыт, что изуродовало его хорошо. Взрыва, правда, не слышали, но воронка есть, так и осталась посреди поля - глубокая, с метр будет. Внизу гроб медленно опускали в могилу на толстых потертых канатах, и даже с холма было видно, что земля в могиле на всей своей глубине сухая. Прав Хорьков отвратная здесь земля. - Значит, мина... - пробормотал Красильников. - Может, и мина, - сказал Хорьков задумчиво, - пойдем-ка кинем земельки. Хорошего человека провожаем. Они пошли вниз осторожно, чтобы не оступиться. Пока шли, некий тип просочился сквозь редкую толпу, с воплем бросился к гробу. - Стой! Стой! Хватит их! Хватит! - он оттолкнул сунувшегося было могильщика и принялся отплясывать возле могилы странный дикарский танец. - Федя, уйди! - крикнули из толпы, - пошел вон! Беснующийся и не подумал убраться. Четверо здоровых мужиков выделились из толпы и пошли к нему. Красильников бесноватого узнал. Да и трудно его было не узнать. Ибо на весь поселок он один такой. Федя Каточкин - местный дурачок. Еще одна колоритная личность в их деревушке. Было ему лет сорок, выглядел он от силы на двадцать пять, а по лицу его постоянно бродила диковатая широкая ухмылка. Говорили, в свое время был он вполне нормален, работал на некоем секретном заводике, но произошла у них какая-то авария, от которой Федя и тронулся головой. Правда или нет, но руки у него были странно обожжены - до мяса, открытая, никогда не заживающая рана. - Да уберите ж юродивого! - крикнули в толпе гневно, - похороны! - Встанет он! Встанет! - заорал Федя надрывно. Но тут мужики добрались, наконец, до него. Скрутили, двинули раз в морду и потащили прочь от кладбища. Федя орал, вырывался, брызгал слюнями. Некоторое время селяне слышали его вопли, а потом затихли и они. После этого церемония завершилась быстро. Все поспешно, будто чего-то стыдясь, кинули по горсти земли на гроб и разошлись. Хорьков, бросивший землю одним из последних, однако помедлил, внимательно посмотрел вниз, в могилу. Но ничего не сказал. Лишь растер свою горсть в мелкий, сухой, как пустыня, порошок. С тяжелым, мерзким чувством Красильников отправился домой. И там, сидя на крылечке своего дачного участка, решил - этой ночью он выбрасывает на шоссе труп, затем пакует вещички и убирается отсюда прочь, обратно в Москву. И плевать ему на жару и техногенные шумы. Все равно данный отпуск испорчен. А ночью, когда он спустился в подвал, его ожидал сюрприз. Его покойного постояльца больше не было. Осталась лишь неприятно пахнущая лужица в том месте, где он лежал, да исполинская дыра в стенке подвала. Диаметр дырищи приближался к метру. Красильников осторожно заглянул в нее и обнаружил, что туннель наглухо завален уже в полуметре от начала. Объяснять себе Виталий Петрович уже ничего не стал. Зато решил выехать сразу завтра, как только рассветет и начнут ходить по трассе автобусы. Когда он ложился спать, в подвале опять заскреблись крысы. "Не крысы ли вырыли этот тоннель? - подумалось Красильникову. - Хотя нет, какие крысы". Невпопад вспомнился рассказ о нелепой смерти Самохвалова. Мина. Воронка в земле. - У меня в подвале тоже мина? - пробормотал он сквозь сон с улыбкой. - Мина? Крысы скрестись перестали. Встал он на рассвете и некоторое время наблюдал, как утренний густой туман поднимается с реки и вяло рассеивается над полем. Солнце только-только выползло из-за горизонта и в разогреве своем имело специфический оранжевый оттенок. Два часа он паковал вещи. Укладывал все в два объемистых пластиковых чемодана с яркими наклейками. Воздух теплел, и видно было, как подымается знойное марево над высокими травами поля. Все уложил. Тяжело вздохнув, вышел на крылечко. В отличие от предыдущей ночи, теперь уезжать не хотелось. Здесь деревня, тихо, воздух хороший, если не дует ветер от трассы. А там город, шум, рев машин, от которого вибрируют стекла. Удушливая жара по ночам, и окна не распахнешь... Красильников решил прогуляться. Обойти напоследок дачный поселок, может быть, по тому же самому маршруту, что и покойный Самохвалов. Он напялил потертую брезентовку и вышел за калитку. Отсюда было видно, что акульих очертаний авто перед белым коттеджем стоит както накренившись. Хозяин его, присев на корточки, что-то мучительно высматривал под днищем. Красильников подошел, поздоровался. Хозяин машины, окинув его беглым взглядом, что-то буркнул в ответ. Был он молод, крепок и коротко стрижен. - Поломалось что? - спросил Виталий Петрович. - Да нет, - раздраженно ответил водитель, - не поломалось. - А что? - тут Красильников обнаружил, что машина стоит одним колесом в глубокой воронке, так что вытаскивать ее оттуда теперь только трактором. Хозяин иномарки резко поднял голову, всмотрелся в Красильникова, раздумывая, видно, послать любопытного соседа или нет, произнес угрюмо: - Кобель у меня исчез. - Ч-что? - спросил удивленно дачник. - Да пес пропал! - повторил водитель нетерпеливо. - Здоровый такой, ротвеллер. Привязал, короче, его к машине, он, дурной, на людей бросается. С утра. Счас пришел - нет его. И дыра эта... Дыра под машиной была объемистой. Красильников наклонился и усмотрел дорогущий кожаный поводок в заклепках, уходивший от ручки двери иномарки прямиком в землю. Ухватился за поводок, дернул и легко вытащил его из земли - в глубину тот уходил не более чем на десять сантиметров и на конце был аккуратно срезан. Хозяин внимательно следил за действиями Красильникова. Потом произнес: - Это как же? Это что же получается, он в землю ушел? - Или утащили, - сказал спокойно Красильников и пошел прочь. Гулять он не будет, а уедет прямо сейчас. Позади него хозяин коттеджа злобно пнул широкопрофильное колесо своего авто. Улица была пустынна, пыль ленивыми волнами ходила от дома к дому, и только у самого перекрестка маячила чья-то фигура. - Все! - сказал себе Красильников, - домой! Домой, и забыть обо всем. Быстрыми шагами он проследовал к своей калитке и протянул руку к давно не крашенным доскам. И земля под ним разверзлась. Сначала он ничего не понял, а потом взглянул вниз и увидел, что обе его ноги уже по щиколотки исчезли в земле и продолжают стремительно погружаться. Это так ошеломило, что Виталий Петрович поначалу даже не дернулся. Лишь когда ноги погрузились в ходящую ходуном землю по икры, он сумел побороть столбняк и потянул их наружу. Вокруг наливался раннелетним теплом солнечный день, а земля в глубине была холодна и рассыпчата. Красильников дернулся, слабо замахал руками, потом рванулся вперед и уцепился за колья ограды собственного участка. Подтянулся на руках, стремясь вытащить ноги из холодной земляной могилы. Но тщетно. Воронка расширялась, и он погружался в твердую землю медленно и неотвратимо, как погружается огромный океанский лайнер, имевший несчастье нарваться на вражескую торпеду. - Да что же это... - тихо пробормотал дачник, сердце билось дико, он хватался руками, но пальцы срывались, царапая трухлявое дерево. Это был дико и безумно - утонуть в земле, возле собственного дачного участка. Даже нет - это было смешно! -Помогите! - слабо закричал Красильников и, дернувшись изо всех сил, сумел освободить правую ногу. Кругом пустая улица. Водитель машины далеко и не услышит. - Помогите! - крикнул еще раз дачник. А потом почувствовал, что в освобожденную ногу впилась чья-то холодная клешня. В глазах потемнело. Он обернулся и увидел серовато-сизые пальцы, стальными клещами впившиеся ему в икру. Пальцы были с налетом земли, а на безымянном тускло поблескивало кольцо. Судя по всему - золотое. Вслед за кистью руки из земли выглядывал слегка обтрепанный пиджачный рукав, тоже измазанный в сероватой глине. Рука сжалась, потом цепко перехватила повыше. Красильников закричал, тоненько, как кричат попавшие в капкан зайцы, мертво вцепился в ограду, впился в мягкое дерево. Рванулся. И скрюченные, побитые грибком ногти с дурным скрежетом разорвали штанину его брюк и впились в плоть ноги. Чужая рука была ледяной. Вызвав легкое извержение земли рядом, возникла еще одна рука, извиваясь, словно не имеющая костей, мощным броском вцепилась рядом с первой. Красильников орал не переставая. Теперь в полный голос. Сознание отключилось, осталась лишь дикая неуправляемая паника. Штанина его брюк окрасилась темно-красным, ногу жгло, словно огнем, и все равно ощущалось прикосновение чужих холодных рук. С новым их рывком дачник оказался по пояс в земле, мелкая едучая пыль фонтанами вздымалась в воздух. Виталий Петрович бешено молотил по воздуху руками, пытался упираться в землю. И не мог. То, что мощно утаскивало его на глубину, было явно сильнее красильниковских рук. Горло саднило от воплей, он глотнул пыли, закашлялся и вовсе перестал сопротивляться. Судя по ощущениям, его правая нога медленно и хладнокровно отрывалась где-то в земных глубинах. - Тут он! Тут! - заорал над ухом полузнакомый голос. - Утягивает! Неси лом, пока совсем не утянул! - другой. Сквозь пыльную завесу возникли две ноги в потрепанных драных кроссовках. - Не вижу, где он! - крикнули рядом. - Да вот он, сюда бей! Свистнуло что-то тяжелое, и отрываемую ногу резануло добавочно резкой болью. - Еще! - потребовали рядом. Ударили, и Красильников почувствовал, что клещи, ломающие ногу, исчезли. Из глубин земли донесся стонущий заунывный вопль, от которого заломило зубы. И утихло. - Крысы... - подумал Красильников и отключился. Очнулся он почти сразу. Его тащили из земли в четыре руки и освободили уже почти целиком, только ноги его в набитых землей ботинках еще оставались в кошмарной яме. Дернули еще раз, и земляная ловушка отпустила. - Ааа... - сказал Красильников, плавающими глазами стараясь рассмотреть избавителей. Его прислонили к собственной калитке, в поле зрения появилось озабоченное лицо Хорькова. - Живой? - спросил он. Виталий Петрович кивнул, через силу простонал: - Нога...ч-черт. - На месте твоя нога, - сказал Хорьков, - покусали только чуть-чуть. Солнечный день вокруг потихоньку приобретал обычные свои очертания. Только жарко уже не было - тело обильно покрыл липкий, холодный пот. - Живой! - сказали рядом, и возле Красильникова присел давешний бузотер Федя. Улыбка у него была широкая и ясная, открывавшая на обозрение четыре сточенных янтарного цвета пенька, - живой-живой. - Федя, ты бы вынул этого из земли. Посмотрим, кто был, - произнес Хорьков. Был он оживлен и на удивление деятелен. Федя покивал, схватил прислоненный к ограде лом (заляпанный до половины черноватой липкой гнусью) и, харкнув, поддел что-то в глубине воронки. Земля разверзлась, и на поверхности как всплывающий кит появилось массивное тело в сером костюме. Красильников таращил глаза, мозг отказывался принимать увиденное, но факт есть факт. Весь измазанный в желтой глине, все в том же старомодном пиджаке в глубине воронки похожий на некоего безумного муравьиного льва возлежал пенсионер Самохвалов. И узнать его было легко, несмотря на отсутствие половины черепа. Глаза у него были открыты и жадно блестели, а рот сложился в непонятный злорадный оскал, так что видно было три стальных пломбы в коренных зубах. Выглядел Самохвалов мерзко. - Говорил я, чтобы не хоронили его, - произнес Федя и потрогал могучий разноцветный синяк на левой скуле. - Ну и зря, - сказал ему Хорьков, - они все равно не поймут и не поверят. В этом деле только скрытно. Забирай его, ночью спалим. Федя потянул мертвяка из воронки, а сосед Хорьков помог подняться Красильникову. Ходить Виталий Петрович мог, но с трудом, а на левой икре обнаружились пилообразные следы, не иначе как от зубов. От мысли, что покойный Самохвалов грыз его ногу, Красильникова передернуло. - Нога, - сказал он Хорькову, - заразу не занес? - Не боись, сейчас придем, вымоем марганцовкой, заживет все, - ответил тот и повел Красильникова к дому. К своему. Позади Федя, сгибаясь под тяжестью, тащил тело мертвого пенсионера. В остальном день поражал обыденностью. - Я подозревал, что ты тоже с этим столкнулся, - сказал Хорьков, вольготно устроившись в дряхлом кресле-качалке. - Конечно, воры на твой участок не полезут. Там красть-то нечего. А вот ты! Ты мог копаться. - Ну, мало ли что я там мог делать. Грядки копать, - сказал Красильников. Он сидел на продавленном диванчике и пил некое варево, сготовленное соседом, дабы сбить образовавшийся в результате самозакопа шок. Судя по всему в вареве содержалась немалая доза спиртного. Федя был неподалеку, слушал. - В три ночи, - усмехнулся Хорьков, - да я бы поверил, если бы сам с этими не столкнулся. - С чем с этими? - С мертвяками. Только своего я откопал на поле, неподалеку от места, где убили Самохвалова. А ты вот прямо на своем участке. Повезло, нечего сказать. Я как покойничка выкопал, так они сразу за мной гоняться начали. Причем народ свой, знакомый, только мертвый. Но я одного зарубил, а потом мне Федя встретился. Федя покивал без обычной своей улыбки. - Они ж такие. Мстительные, - вещал Хорьков, слегка покачиваясь в кресле, если уж поняли, что ты про них узнал, не отвяжутся. Будут гоняться, пока к ним не присоединишься, - он помолчал, потом добавил: похоже, что и Самохвалов что-то обнаружил, начал догадываться. Вот они его и закопали. - Кроты, - сказал Федя, - я их зовут кротами. - Только на самом деле они никакие не кроты, а самые настоящие трупы, произнес Хорьков довольно. - Что же получается, - сказал Красильников, - живые мертвецы тут по округе гуляют? Как в дешевых ужастиках? - Не совсем. Они не гуляют. То есть не вырываются из могил и не начинают шататься по окрестностям и душить прохожих. Они... - Они меняются, - сказал Федя и ухмыльнулся, - становятся другими. - То есть на поверхность они уже не выходят, - продолжал Хорьков, - а начинают ползать под землей. Копать ходы или, может, даже просачиваться сквозь землю. Потому что они только с виду похожи на людей. И еще - их можно убить, как и живых людей. Достаточно просто - ты видел, старику Самохвалову хватило трех ударов лома. Красильников покивал, и они замолчали, вспомнив о трупе Самохвалова в подвале. Под полом явственно заскреблось. - Крысы, - сказал Красильников. - Нет, - качнул головой сосед, - это они. Потом перехватил испуганный взгляд дачника и добавил поспешно: - Но сюда они не вылезут. Они могут передвигаться только в рыхлой сухой почве. В щель между тяжелыми шторами пал золотистый дневной луч и начал лениво ползти по столу. Красильников слушал, как незваные гости скребут в подвале. - А я своего не нашел, - сказал он, - сразу после похорон утащили. - А сейчас утащат Самохвалова, - произнес Хорьков спокойно, - но это ничего, снова он уже не оживет... ну, раз уж мы тебя вытянули, что будем со всем этим делать? -А кто-нибудь еще знает об этом? Хорьков покачал головой, задумчиво глядя на луч: - Вряд ли. Пока сами не столкнутся, не узнают. А столкнулось только нас трое. - Перед тем, как я... как меня тащили под землю, я собирался отсюда уехать. Даже вещи упаковал, - сказал Красильников. - Ну, раз уж так, может, нам втроем отсюда бежать? Прямо сейчас. Только дойдем до моего домика и я прихвачу документы. И все. - Это все, конечно, очень хорошо, - сказал Хорьков, - я тоже об этом подумывал. Но не уехал. Потому, что поселок останется. - И что же? - А то, что мертвяки будут продолжать собирать свою жатву. А народ догадываться о них так и не будет. - Пусть собирают, - сказал Красильников, - пусть что хотят, то и делают. Я хочу уехать. Все равно мы с этим ничего поделать не можем. - Ну, вообще, можем, - произнес Хорьков, - так уж получилось, что я знаю, как с ними бороться. - Ну и? - Они непрочные. У них жидкая плоть. И любая разъедающая жидкость действует на них губительно. Бензин, например. Скрестись под полом перестали. Очень трудно было представить, что это не крысы. Красильников ухмыльнулся. От шока он потихоньку отходил: - Ну, да. Банка с бензином, а мы станем гоняться за трупами и их поливать. Да все село будет ржать как ненормальное. - Не будет, - сказал Хорьков, - я знаю, где их гнездо. Виталий Петрович Красильников захохотал. Смеялся как ненормальный, хлопал руками по измазанным в земле брюкам. Смеялся, пока не почувствовал, что со следующим взрывом смеха его разорвет пополам. Хорьков терпеливо ждал, пока смех утихнет и не перейдет в сдавленное хихиканье. Федя неподалеку тоже начал хихикать по какому-то своему никому не ведомому поводу. - Гнездо, - повторил Хорьков, - оно, понятно, у них на кладбище. Как только кого-нибудь там хоронят - хоп, очередной ползучий труп. Потому что земля там такая. Траву не родит, а трупы - пожалуйста. - Если бы такой ползун не тащил меня под землю не далее чем час назад, так бы я тебе и поверил, соседушка, - сказал дачник, чуть наклонясь к старику. Предлагаешь взять канистру с бензином и по полведра в каждую могилу. - По литру, не более, - произнес Хорьков, - и канистры есть. Четыре штуки в подвале. Дачник больше не смеялся. Он оглядел сидевших перед ним двоих и спросил: - А если я с вами не пойду, вы отправитесь травить мертвяков одни? Хорьков покивал. С надеждой глянул Красильникову в лицо. Собственно, все было уже решено. Хотя Виталий Петрович никогда в жизни не считал себя героем. Да и трупы раскапывать до недавнего времени тоже не приходилось. Подготовились быстро. Три канистры были подняты наверх. К железным гнутым ручкам привязали толстые кожаные ремни, дабы емкость удобно было вешать за спину. К одной посредством садового шланга был присоединен опрыскиватель для ядохимикатов. В результате получилось нечто вроде переносного огнемета, если исключить тот факт, что бензин никто не собирался поджигать. Под полом снова послышались скребущие звуки, и Хорьков с дикой ухмылкой плеснул туда чуток бензина. Никто не заорал, но скрежет затих. Взяли еще ржавые вилы из крохотного чулана для инструментов. Красильникова временами разбирал смех, но был он чисто истерического свойства. Днем, конечно, на кладбище идти никто не собирался. Народу там вокруг хватало, и вид трех ненормальных с бензиновыми канистрами и вилами в руках разом вселил бы в людей ненужные подозрения. Посему ждали ночи. - А если они не все там. На кладбище? - спросил как-то Красильников, день тянулся бесконечно. - Кто-то ведь выживет. - Выживут, - согласился Хорьков, - да вот только вернуться они туда уже не смогут. Земля-то отравленная. Жаркий денек склонялся к вечеру неохотно. На западе собирались тучевые массивы, слегка погрохатывало, а в воздухе ощущалось гнетущее напряжение, пока еще слабое - предвестник грядущей мощной грозы. Красильников очень надеялся встретить ее на пути из поселка. Солнце в этот раз даже не порадовало своим красочным закатом - просто тихо стаяло в зеленоватой дымке на западе. На востоке же все было черно от массивных дождевых туч. Когда разбухший солнечный луч, мигнув последний раз, исчез над горизонтом, Хорьков поднялся с кресла. - Ну, - сказал он, - пойдем, что ли. Красильников кивнул, тоже поднялся, чувствуя себя последним идиотом с этой нелепой бензиновой канистрой на плече. Как поджигатели какие-то, собравшиеся ненастной ночкой поосквернять тихое кладбище. - Да, да, - сказал вдруг его сосед, - улыбайся сейчас, потом не до улыбок будет. Дачник поспешно согнал с лица непрошеную ухмылку. Тяжелый жар повис в воздухе. Легкий ветерок прилетел с реки и тихо скончался, не принеся никакого облегчения. Они вышли из домика в ранние из-за туч сумерки, и каждый непроизвольно кинул взгляд себе под ноги: не разверзнется ли земля. Впрочем, Хорьков сказал, что молниеносно непоседливые трупы из земли не выскакивают, им нужно время и потому цели они выбирают в основном медлительные, вроде тихоходного пенсионера или крепко привязанной собаки. Быстро проследовали через участок, где Красильников брезгливо и с затаенным страхом обошел широкую земляную воронку. В конце улицы на темно-синем облачном фоне виднелся коттедж из белого кирпича. Но дорогой машины перед ним уже не было, как и ее хозяина. Виднелась лишь неправильных очертаний яма, в которой без проблем можно было схоронить грузовик. Первый мертвец попытался перехватить их на поле, хитро прорыв ход, потолок которого провалился под быстро ступающим Хорьковым. Тот, сдержав крик, начал яростно колоть землю своими ржавыми вилами и в конце концов достиг своего: вилы окрасились черным, а земля перестала бурлить. Пол-литра бензина в свежевспаханную землю довершили дело. - Лихо ты его, - сказал Красильников с уважением. Сосед лишь что-то недовольно буркнул в ответ, его черные резиновые сапоги до самых голенищ были перемазаны в липкой сероватой глине. Когда добрались до кладбища, гром на востоке уже громыхал вовсю, а под деревьями стало так темно, что потребовались фонари, чтобы хоть что-нибудь различить. Луна сегодня им была не помощник. - Все-таки польет, - сказал себе под нос Красильников, - с минуты на минуту. Впереди желтоватый фонарный луч уперся в некий земляной холм. - Пришли вроде, - произнес Хорьков, - канистру готовь. Блеснула первая молния, и призрачный синеватый свет на миг озарил окрестности. Против ожидания других могил позади холмика не обнаружилось, а тянулся только редкий и чахлый ельник. - Не пришли, - сказал Красильников, - видимо, как стемнело, забрали в сторону. - А это что? - спросил Хорьков, со старческим кряхтением наклоняясь и поднимая с земли хитро поблескивающий брусок полированного металла. Сумасшедший Федор резко повернулся и сильно ударил старика по руке. Брусок вылетел и, кувыркаясь, исчез в дремучей лесной тьме. Красильников отступил на шаг, приподняв опрыскиватель, словно он собирался поливать Федю. Происходящее сильно напоминало бред или дурной сон. - Ты чего? - оторопело спросил Хорьков, потирая руку. - Не трогай, - сказал убогий, - ничего не трогай. Здесь все...светится. - Чего светится? - тупо спросил Виталий Петрович, опуская опрыскиватель, - тьма же ведь, хоть глаза выкалывай. - Светится! - крикнул Федя истерично, - все светится! Здесь копали-хоронили! - Совсем тронулся... - бормотнул Хорьков. Красильников привалился к поросшему мокрым бледноватым мхом стволу. Дышать было тяжело, тьма давила, а в отдалении громыхали тяжело предвестники грозы. А еще пахло озоном. Словно гроза уже отгремела свое над лесными вершинами. Федя все еще говорил "не бери", но уже тихо и себе под нос. Виталий Петрович наклонился и посветил фонарем на один из выглядывающих на поверхность брусков. - Федя, - спросил он спокойно, - эти бруски...они с твоего завода? Федя кивнул. - И их здесь зарыли, потому что они опасны? Федя снова кивнул, он переминался с ноги на ногу, а лицо периодически искажалось жуткими гримасами. Хорьков недоуменно смотрел на него. - Дрова, - сказал Федя, вздохнув, - урановые дрова. Кроны деревьев над его головой осветились в мимолетной вспышке, грохнуло, отдаляясь. Красильников отодвинулся от брусков. Посмотрел на соседа: - Вот вам, соседушка, и еще одно кладбище. Вернее, могильник. - Да о чем он? - спросил Хорьков. Позади него подозрительно зашебуршилась листва, но нежелающие лежать покойники не показывались. - Если не врет, здесь захоронение радиоактивных отходов. Без всяких средств защиты, насколько я вижу. Тайно захоронили здесь, в лесу. Федор, ты давно о них знаешь? Тот покивал. Потом махнул рукой в сторону кладбища - пойдемте! Красильников с соседом пошли за ним, напряженно вглядываясь в снующие в кустах тени. Виталию Петровичу вдруг стало легко. Словно все беды, невзгоды и нервотрепка связались в один сероватый воздушный шарик и улетели в небеса, оставляя бренное тело в бестревожном покое. Или, наоборот, тяжелым камнем свалились вниз и ушли в подземелье. Да и какая разница, в конечном итоге? Подумаешь, живые трупы, подумаешь, радиоактивный могильник в лесах Московской области. Темный лес вокруг - неумелая декорация, сделанная для страдающих глупостью детей! Красильников пружинисто шагал по ковру опавшей прошлогодней хвои и, когда первые капли летнего ливневого дождя упали ему на лицо, блаженно улыбнулся. Он жадно вдыхал прелый лесной воздух. - А ведь потому они и расшебуршились, ползунки твои, - снисходительно сказал он Хорькову. - Какие? - голос у того звучал не менее бодро, а глаза поблескивали в свете фонарика. - Ну, мертвяки подземные! - Красильников хохотнул, - отходы светящиеся возле кладбища зарыли. Вот трупы и ожили. Смутировали, вернее. Тут он захихикал: - Ну и затейники у нашего Федора - друзья-трудяги. Хорьков тоже захихикал, меленько тряся головой. На подходе к кладбищу они грянули удалую песню. Канистры бодро звякали в такт шагов. Теперь и сам Виталий Петрович чувствовал себя наподобие воздушного шара. А голова так и вовсе, казалось, витала в стороне от тела и горделиво обозревала окрестности. Иногда, правда, слегка кружилась. Полил дождь. Гром гремел все чаще и чаще и в скором времени грозил вовсе не оставить интервалов тишины. Старые каменные надгробья забавно мерцали под серебристыми струями. Красильников показал на них соседу, и оба громогласно расхохотались. Потом Хорьков согнулся и его вырвало. Подземный мертвяк вырвался из-под земли в водопаде струй и безжизненно осел на подставленных дачниками вилах. - Ну, что, - спросил Виталий Петрович у разогнувшегося Хорькова, - начали? Тот кивнул с улыбкой, и они, лихо вскинув канистры, кинулись к кладбищу. Сокрушительные удары неслись с небес, и в момент вспышки молний можно было увидеть, как бешено несутся по небосводу лиловые рваные облака. Красильников добежал до первой могилы и, молодецки гикнув, опрокинул на нее канистру (опрыскиватель он выронил). Там зашипело, и разбавленный бензин устремился вместе с дождем в недра земные. На третьей могиле шевелилась земля, и сизые руки стремились выгрести тело на поверхность. Сюда Виталий Петрович опрокинул бензин с особым удовольствием. Зашипело, сдавленный вой боли и муки донесся из-под слоя земли, а дачник демонически захохотал. Молнии сверкали у него над головой, и в этот момент он казался себе не человеком, нет, а каким-то неистовым богом разрушения, и чудилось, будто гром исходит из-за его шагов. Только на самом краю текущего сознания плавала настораживающая мыслишка, что не следовало так долго стоять у могильника. Следовало уйти, и даже не на кладбище, а прочь, и как можно дальше. От его шагов тряслась земля, он был дождем, небесным водопадом и злой белой молнией, карающей мертвецов. Первая канистра опустела, и он откупорил вторую. Едкий запах бензина пьянил. Над могилами поднимался пар. Кто-то надрывно стонал, кто-то закапывался вглубь. А Красильников все бежал, прыскал бензином и иногда вздымал канистру в победном салюте к безумствующим небесам. Он не замечал, что вокруг него собирается земля, и все больше и больше чудовищ берут его в кольцо. Потом до него донесся крик Хорькова, жалобный и замирающий. Дачник кинулся туда с негодующим воплем - его шатало, как пьяного, а на полпути он был вынужден остановиться и опустошить желудок на кладбищенскую землю. Когда он подбежал, грозно размахивая канистрой, Хорьков уже скрывался под землей. Остались только голова и одна рука, судорожно размахивающая в пестрящем водой воздухе. Глаза Хорькова влажно блестели, словно он плакал. - Беги... - простонал сосед сипло, - беги, их... много. - Держись!!! - громогласно, как ему показалось, рявкнул Виталий Петрович и как дамоклов меч опрокинул канистру. Хорьков с тихим всхлипом исчез под землей, и лишь рука осталась болтаться в прощальном салюте. Дачник механически тряс канистру, не в силах понять, что она опустела. Земля под ним подалась, и он поспешно отпрыгнул в сторону и натолкнулся на чье-то тело. Со вскриком отшатнулся и понял, что это Федя. Федор выглядел плохо. Был он бледен, под глазами обнаружились почти черные круги, а на щеках, наоборот, алел нездоровый румянец. Федя тянул его за руку. - Пойдем! - Да я их руками передавлю! - запальчиво крикнул Красильников и попытался вырваться, но Федор ухватил крепче. Потянул за собой: - Пошли! Их много! Виталий Петрович оглянулся, и тут навалилось. Это был как удар, нет, словно небо упало на землю, а вернее, давешний воздушный шарик вдруг обратился в увесистый булыжник и рухнул обратно с той высоты, что успел набрать. Красильников упал на колени, не обращая внимание на приближающиеся со стороны могил земляные дорожки. Федя выругался, подхватил дачника и силой поволок его, едва переставляющего ноги, с кладбища. С неба хлестал водопад, лес рассерженно шумел. Гром гремел резко, сухо, над самыми головами. Через полсотни метров дачник нашел в себе силы передвигаться, и они побежали. Красильникова скручивали приступы тошноты. Он попросил Федора остановиться, но тот мотнул головой: - Нельзя... терпи! А потом они снова бежали через лес, и, казалось, земля шуршит и проваливается сразу позади них. Время остановилось. Слилось со струями дождя, обратилось в прах под ударами молний. Один раз они все же прекратили бег, и Красильникова долго и мучительно рвало. Лес кончился, и они остановились передохнуть. Дачник тяжело дышал, держался за Федора, чтобы не упасть. Мыслей в голове не осталось, и вся она казалась гладкой и цельнометаллической, без каких-либо лакун и прочих производственных браков. - Федя, - сказал он, - что со мной происходит? Тот не отвечал, потом, отдышавшись, хрипло сказал: - У могильника проторчали долго, вот что. Облучились. А когда переоблучишься, всегда так бывает - сначала дуреешь, а потом похмелье. Ничего, терпи, - странно, в этот момент Федя говорил складно и правильно, словно и не был столько времени деревенским сумасшедшим. Трава сминалась под ногами, они часто оскальзывались и падали. Казалось, сила утекает из них вместе со струями дождя. Впереди мелькнула лента шоссе, и Красильников тупо удивился, что они бежали не в сторону деревни. Далее следовал провал в памяти, мир плыл, неизменными оставались лишь гром и падающая вода. Федор танцевал под дождем, смешно размахивая руками. Потом оказалось, что он вовсе не танцевал, а тормозил проходящую машину. Она показалась внезапно - красное пятно из-за завесы дождя. Миг, и Виталия Петровича вталкивают в теплый салон. В поле зрения лицо водителя - удивленное и слегка испуганное. Федин голос рядом бубнит что-то успокаивающее. До Красильникова доносились лишь отдельные слова: "посидели... устал человек, не довезти... а если упадет где... а дома жена". - Нет у меня никакой жены, - вяло попытался возмутиться Красильников, но язык ему не повиновался. Вопрос был решен. Дверца хлопнула, и они тронулись. В салоне дождь был почти не слышен. Федор сидел на переднем сидении и что-то оживленно втолковывал водителю. И только один раз обернулся к дачнику и сказал тихо: - Вырвались. А потом, под шум дождя Виталий Петрович стал уплывать. Странные образы мельтешили перед его глазами. Утро они встретили в пути.

Сергей Болотников

Школа вождения

Под сенью тяжелых свинцовых туч стоял этот дом - уродливый кирпичный особняк с покосившейся и просевшей крышей. Окна, забранные когда-то белой, а теперь ржавой решеткой из арматуры, изображавшей восходящее солнце, были мутноваты и с паутиной по углам. В доме вроде бы два этажа, но комнаты внутри располагались так кривобоко, что налезали друг на друга, отхватывали части площади, так что можно считать, что у особняка полтора этажа. Был еще подвал, и единственное его окошко смотрело на свалку на заднем дворе, где обреталась, чуть ли не половина всех бродячих собак в городе. Кривобокие комнаты соединяли такие же, искривленные лестницы, приступочки в три ступеньки и корявые порожки, такие высокие, что споткнуться о них было делом не сложным. очами, когда все собаки на свалке, позади, начинали свой заунывный вой, да слабо разгорался синеватый фонарь перед дверью, можно было заметить и чердачное окошко, что днем совершенно сливалось с гнилой кровлей - по слабому, но четкому синеватому свету, изливающемуся изнутри. Когда-то давно, за этой неказистой стальной дверью скрывался следственный изолятор, но вот уже сорок лет висит над угрюмым порогом почерневшая вывеска: "Школа вождения".

Сергей Болотников

Там, где ичего нет

Грохнуло! Резко, оглушающе, треск прокатился взад-вперед, наскочил на барабанную перепонку и запрыгал по ней во всех оттенках, щелкающего треска. Сверху блеснуло, сверкнуло синевато белой вспышкой, на миг припечатавшей светом окрестности, а затем поток черной-серой грязной воды утопил в себе все вокруг. Арсений ругнулся вполголоса, покосился испуганно вправо, а руки уже сами собой выправляли мягко входящий в занос автомобиль. Шины коротко взвизгнули, оставили два черных, моментально высохших резиновых плевка позади. Скорость, елки, торопливость. За стеклом чернота, изредка бликует под вспышками гладкий, черный, словно китовая спина, асфальт дороги впереди. Уходит вдаль черное полотно, а посередине, как раз под радиатором машины, длинная, снежно белая полоса разделения. Совсем новая, чуть ли не светится в темноте. "е уж то в таком захолустье есть деньги на обновление полотна? Странно". -Автоматизм, автоматизм, - пробурчал Арсений себе под нос, рывком переключая скорость, и заставляя автомобиль тяжело, как загнанная коняга вздрагивать. ичего лошадка, скоро и ты будешь в стойле. А твой водитель в тепле. Тут было пусто. Только дорога прямая, и уходящая во мглу, не задеваемую даже дальним светом фар, да темный еловый бор по сторонам. Даже не темный, черный, как антрацит, не единого блика из чащи. Да был бы он, обрадовало бы это одинокого путника? Ледяной синеватый свет из еловой чащи. Пусть даже этот путник мчится посреди шоссе на скорости под сто километров в час. Ехал по центру, не боялся встречной машины, фары у той видно издалека. А что главное, нет здесь в этой глуши машин, кроме его, а Арсению хотелось иметь пространство для маневра, если что ни будь выскочить из лесной холодной глуши.

Сергей Болотников

Вещий сон

...дождь хлещет в лобовое стекло, холодный липкий, стекает липкими потоками, в которых, кажется липнут изношенные дворники. е люблю, его, дождь. Особенно такой, бесконечный дождь в октябре. Он скрывает все, прячет остатки летней листвы на деревьях. Осенний дождь - это саван ушедшего лета. Впереди убегает дорога, уходит под мотающийся передок автомобиля, и вновь появляется позади, сквозь шлейф водяных брызг. Я еду. Еду быстро, наверное даже слишком быстро, по шоссе. о я должен успеть. Пусть даже сны и не всегда правдивы. ебо затянуто сизыми тучами, тяжелыми и набухшими, готовыми исторгнуть дождевые потоки стремительным ливнем. о это летом, а осенью у туч есть другой выход например выливать накопившуюся влагу день за днем, выдавливать по капельке, ледяной моросью. Вот в такие дни и хочется ждать снега, первого снега, чтобы серый и облезлый мир по сторонам шоссе осветился и заблистал. Долго ждать, ноябрь на носу, и мутный дождь еще в ближайшие три недели. Тоскливо. Руки крепко жмут баранку, неумело ей перебирают, скользят и потеют. Руль ребристый, но все равно скользко. Зачем я здесь оказался. Я ведь никогда не верил в вещие сны. Там, за окном, где проносятся хмурые Подмосковные боры - холодно. о в машине тепло, даже уютно, не смотря на клочья обивки. Свисающие и нервно болтающиеся. Подрагивающие при толчках. Я еду. И сам себе удивляюсь. Позади, осталась вторая столица страны город Питер, а впереди Москва, куда ведет эта трасса. Холодная, скользкая, и все же забитая автомобилями. Общей протяженность около семисот километров. Я нет хотел ехать, но видимо что то позвало меня, если не сказать потащило силой. Я не верю в вещие сны и сейчас. Дорога пролетает под колесами, трасса неровная, бугристая, двухполосная, обозванная, однако красиво - междугородное шоссе. И ненормальным будет тот, кто решится пронестись по ней с установленной скоростью - сто десять, в эту дождливую пору. Я несусь. Я еду сто пятнадцать, и из-за этого машину - старенькую девятку с облезающим корпусом, неистово мотает из стороны в сторону. Я не чувствую машины - я едва научился нормально водить и мой стаж составляет от силы пол года. И руки цепляются за сколький руль робко и неуверенно. И все же я проехал уже почти пятьсот километров. Ехал с самого утра, внутренне содрогаясь, израсходовал уже полный бак. Заправился у бензовоза на обочине, затормозя в последний момент(даже сейчас помню выражение того типа, что заправлял мне бак), и вот уже в Московской области. И в лицо надвигаются сумерки. Ели, голые корявые березы. Ледяной ветер гуляет через шоссе, грозит скинуть автомобиль с полотна. Шины у этой машины лысые, столетней давности. Почти не цепляют дорогу, и не сколько толкают, сколько скользят.