Перелетный кабак

Море было таинственного бледно-зеленого цвета и день уже клонился к вечеру, когда молодая черноволосая женщина в мягко ниспадающем платье густого, медного оттенка рассеянно проходила по бульвару Пэбблсвика, влача за собой зонтик и глядя в морскую даль. Она смотрела туда не без причин; много женщин в мировой истории смотрели на море по тем же самым причинам и побуждениям. Но паруса нигде не было.

На берегу перед бульваром толпились люди, слушавшие обычных ораторов, подвизающихся на морских курортах, – негров и социалистов, клоунов и священников. Как обычно, там стоял человек, проделывавший какие-то фокусы с бумажными коробочками, и зеваки часами глазели на него, надеясь понять, что же он делает. Рядом с ним стоял джентльмен в цилиндре с очень большой Библией и очень маленькой женой, которая молчала, пока он, потрясая кулаками, громил сублапсариев[1]

Другие книги автора Гилберт Кийт Честертон

На закатной окраине Лондона раскинулось предместье, багряное и бесформенное, словно облако на закате. Причудливые силуэты домов, сложенных из красного кирпича, темнели на фоне неба, и в самом расположении их было что-то дикое, ибо они воплощали мечтанья предприимчивого строителя, не чуждавшегося искусств, хотя и путавшего елизаветинский стиль со стилем королевы Анны[9], как, впрочем, и самих королев. Предместье не без причины слыло обиталищем художников и поэтов, но не подарило человечеству хороших картин или стихов. Шафранный парк не стал средоточием культуры, но это не мешало ему быть поистине приятным местом. Глядя на причудливые красные дома, пришелец думал о том, какие странные люди живут в них, и, встретив этих людей, не испытывал разочарования. Предместье было не только приятным, но и прекрасным для тех, кто видел в нем не мнимость, а мечту. Быть может, жители его не очень хорошо рисовали, но вид у них был, как говорят в наши дни, в высшей степени художественный. Юноша с длинными рыжими кудрями и наглым лицом не был поэтом, зато он был истинной поэмой. Старик с безумной белой бородой, в безумной белой шляпе не был философом, но сам вид его располагал к философии. Лысый субъект с яйцевидной головой и голой птичьей шеей не одарил открытием естественные науки, но какое открытие подарило бы нам столь редкий в науке вид? Так и только так можно было смотреть на занимающее нас предместье – не столько мастерскую, сколько хрупкое, но совершенное творение. Вступая туда, человек ощущал, что попадает в самое сердце пьесы.

«Между серебряной лентой утреннего неба и зеленой блестящей лентой моря пароход причалил к берегу Англии и выпустил на сушу темный рой людей. Тот, за кем мы последуем, не выделялся из них – он и не хотел выделяться. Ничто в нем не привлекало внимания; разве что праздничное щегольство костюма не совсем вязалось с деловой озабоченностью взгляда…»

Содержание

Сапфировый крест. Перевод Н. Трауберг

Тайна сада. Перевод Р. Цапенко / Сокровенный сад. Перевод А. Кудрявицкого

Странные шаги. Перевод И. Стрешнева

Летучие звезды. Перевод И. Бернштейн

Невидимка. Перевод А. Чапковского

Честь Израэля Гау. Перевод Н. Трауберг

Неверный контур. Перевод Т. Казавчинской

Грехи графа Сарадина. Перевод Н. Демуровой

Молот Господень. Перевод В. Муравьева

Око Аполлона. Перевод Н. Трауберг

Сломанная шпага. Перевод А. Ибрагимова

Три орудия смерти. Перевод В. Хинкиса

Наполеон — император Франции; Ноттинг-Хилл — район Лондона. Зачем понадобилось Честертону ссорить в романе гигантскую империю с тихим кварталом, сталкивать их армии да еще поручать оборону персонажу со столь неприлично громким прозвищем? Английский читатель 1904 года, беря в руки этот «батальный» роман, думал не об обороне Ноттинг-Хилла, а о растущей в колониальных войнах британской империи: ведь война с бурами на юге Африки, где отличился коварством и жестокостью упоминаемый в самом начале романа расист Сесил Родс, едва отгремела. И в национальных героях по-прежнему числился киплинговский колониальный солдат Томми Аткинс, преисполненный послушания и долга и готовый беззаветно служить короне. Но если порабощение малых народов будет продолжаться дальше, считал писатель, то Англия сама превратится в громадное рабовладельческое государство, о котором предупреждал еще X. Беллок в книге «Сервилистское государство». Чтобы защитить свободу, спасать нужно малый дом и защищать не империю и даже не столицу империи, а квартал. И на защиту его следует поставить не безликого и послушного Томми, а великого полководца из народных умельцев, под стать наполеоновским маршалам. Поэтому — Наполеон, поэтому — Ноттингхилльский.

Честертон как мыслитель почти неизвестен широким кругам советских читателей, знающим его только как автора детективных рассказов об отце Брауне и Хорне Фишере. Эта книга призвана познакомить с философскими, нравственными, религиозными взглядами писателя, с его размышлениями о ценности человеческой жизни, пониманием сущности христианства и путей человека к духовности.

Книга рассчитана на всех, интересующихся философскими проблемами человека, историей культуры и религии

Мистер Натт, усердный редактор газеты «Дейли реформер», сидел у себя за столом и под веселый треск пишущей машинки, на которой стучала энергичная барышня, вскрывал письма и правил гранки.

Мистер Натт работал без пиджака. Это был светловолосый мужчина, склонный к полноте, с решительными движениями, твердо очерченным ртом и не допускающим возражений тоном. Но в глазах его, круглых и синих, как у младенца, таилось выражение замешательства и даже тоски, что никак не вязалось с его деловым обликом. Выражение это, впрочем, было не вовсе обманчивым. Подобно большинству журналистов, облеченных властью, он и вправду жил под непрестанным гнетом одного чувства — страха. Он страшился обвинений в клевете, страшился потерять клиентов, публикующих объявления в его газете, страшился пропустить опечатку, страшился получить расчет.

Рассказы об отце Брауне — это маленькие шедевры британского классического детектива, ставшие настоящим литературным феноменом. Об этом герое писали пьесы, сочиняли мюзиклы и даже рисовали комиксы. Рассказы Честертона не раз экранизировали в Англии и США, Германии и Италии, и неизменно экранизациям сопутствовал успех. И до сих пор читатели во всем мире снова и снова восхищаются проницательностью знаменитого патера. Многие рассказы печатаются в переводах, подготовленных специально к этому изданию!

Содержание

Отсутствие мистера Кана. Перевод Н. Трауберг

Разбойничий рай. Перевод Н. Трауберг

Поединок доктора Хирша. Перевод В. Ланчикова

Человек в проулке. Перевод Р. Облонской

Машина ошибается. Перевод А. Кудрявицкого / Ошибка машины. Перевод Р. Цапенко

Профиль Цезаря. Перевод Н. Рахмановой

Лиловый парик. Перевод Н. Демуровой

Конец Пендрагонов. Перевод Н. Ивановой

Бог гонгов. Перевод Н. Ивановой

Салат полковника Крэя. Перевод под редакцией Н. Трауберг

Странное преступление Джона Боулнойза. Перевод Р. Облонской

Волшебная сказка отца Брауна. Перевод Р. Облонской

Популярные книги в жанре Классическая проза

От исторических и фольклорных сюжетов – до психологически тонких рассказов о современных нравах и притч с остро-социальным и этическим звучанием – таков диапазон прозы Бене, представленный в этом сборнике. Для рассказов Бене характерны увлекательно построенный сюжет и юмор

В сборник произведений выдающегося аргентинца Хорхе Луиса Борхеса включены избранные рассказы, стихотворения и эссе из различных книг, вышедших в свет на протяжении долгой жизни писателя.

В сборник произведений выдающегося аргентинца Хорхе Луиса Борхеса включены избранные рассказы, стихотворения и эссе из различных книг, вышедших в свет на протяжении долгой жизни писателя.

Основой трехтомного собрания сочинений знаменитого аргентинского писателя Л.Х.Борхеса, классика ХХ века, послужили шесть сборников произведений мастера, часть его эссеистики, стихи из всех прижизненных сборников и микроновеллы – шедевры борхесовской прозыпоздних лет.

В эту книгу включены рассказы английской писательницы Элизабет Боуэн, написанные в разные периоды ее творчества. Боуэн – тонкий, вдумчивый мастер, она владеет искусством язвительной иронии, направленной на человеческие и социальные пороки

Сборник представляет читателю одного из старейших мастеров испанской прозы; знакомит с произведениями, написанными в период республиканской эмиграции, и с творчеством писателя последних лет, отмеченным в 1983 г. Национальной премией по литературе. Книга отражает жанровое разнообразие творческой палитры писателя: в ней представлена психологическая проза, параболически-философская, сатирически-гротескная и лирическая.

В фордике, тарахтевшем по залитой ослепительным солнцем ухабистой дороге Лембулевда, ехали двое. Трудно было найти людей, менее похожих друг на друга: один – владелец лавки Мак-Гэвин, угрюмый краснолицый человек лет тридцати трех – тридцати четырех, выходец из Шотландии, огрубевший от жизни в колониях, другой – только что окончивший школу молодой англичанин Фрэнт. Неловкое создалось положение. Они не знали, о чем говорить. Мак-Гэвин полагал, что спутник презирает его – просто так, за то, что он такой, какой есть. Л Фрэнт, глядя на этого загорелого, видавшего виды человека и чувствуя себя по сравнению с ним глупым и беспомощным, прилагал все усилия, чтобы держаться непринужденно, и с интересом посматривал вокруг. Дорога вилась, поднимаясь всё выше среди поросших травой холмов с темнеющими там и сям в ложбинах островками девственного леса. Гранитные пролысины сменялись красными пятнами вспаханной земли. Кое-где лепились на склонах конусообразные хижины. И куда ни глянь – туземцы, пасущие стада тощих коров и косматых овец. Даже поверхностному наблюдателю сразу бросалось в глаза, что этот живописный уголок населен слишком густо и что белые, заняв низины для разведения сахарного тростника, постепенно оттеснили коренных жителей в предгорья, где почва бедна, пастбища скудны и местность слишком изрезанна, чтобы можно было как следует заняться земледелием.

Роман «Жизнь и творчество композитора Фолтына» — последнее крупное произведение выдающегося чешского писателя Карела Чапека (1890–1938). Безвременная смерть прервала работу Чапека над этим романом, он был издан в незавершенном виде с послесловием жены писателя Ольги Шенпфлуговой, попытавшейся по рассказам мужа передать замысел произведения.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Г.К. Честертон

Розовый куст

В детстве я читал сказку, а теперь ее забыл, помню только одно: у кого-то посреди комнаты вырос розовый куст. Возьмем для удобства этот образ и попробуем себе представить, что подумал хозяин комнаты. Вероятней всего, он подумал, что ему померещилось. Все на месте, все знакомо и прочно - стены, мебель, часы, телефон, зеркало; все в порядке, кроме странного видения - зелено-розовой оптической иллюзии. Примерно так воспринимали образованные люди мистическую розу Палестинской Вести, когда неверие Века Разума как будто бы подтвердила наука. Нельзя сказать, что роза им не нравилась, - их умилял ее запах, хотя и несколько тревожили слухи о шипах. Но что толку нюхать цветы или бояться шипов, если доподлинно известно, что розового куста просто не может быть? А быть его не могло потому, что он никак не увязывался со всем остальным. Он был нелепым исключением из непреложных правил. Наука не говорила, что чудеса случаются редко, - она знала точно, что чудес нет; с какой же стати им бывать в Палестине I века? Только эти несколько лет выделялись из приличного, прибранного мира. Все сходилось, мебель стояла прочно, в комнате становилось все уютнее. На бюро красовался портрет; пузырьки лекарств были под рукой, на столике. А наука все прибирала, все наводила порядок - вымеряла стены, пол, потолок; аккуратно, как стулья, расставляла животных; рассовывала по местам элементы. Со второй половины XVIII века почти до конца XIX все открытия лили воду на одну мельницу. Открытия есть и сейчас, а вот мельница - рухнула.

Аэроплан профессора Л. серебряной стрелой разрезал небеса, сверкая в холодной и синей бездне вечера. Мало сказать, что он летел над землею – тем двоим, кого он нес, казалось, что он летит над звездами. Профессор сам сконструировал его, и все в нем было искаженным и причудливым, как и подобает чудесам науки. Мир наук несравненно туманней и неуловимей, чем мир поэзии; ведь в поэзии и в вере мысли и образы верны себе, тогда как, скажем, сама идея эволюции зыбка, словно тяжкий сон.

Г.К. Честертон

Сияние серого света

Вероятно, многие сочтут, что нынешнее лето не слишком подходит для прославления английского климата. Но я буду славить английский климат, пока не умру, даже если умру именно от него. Нет на свете погоды лучше английской. В сущности, нигде, кроме Англии, вообще нет погоды. Во Франции - много солнца и немного дождя; в Италии - жаркий ветер и ветер холодный; в Шотландии или Ирландии - дождь погуще и дождь пожиже; в Америке - адская жара и адский холод; в тропиках - солнечные удары и, для разнообразия, удары молний. Все сильно, все резко, все вызывает восторг или отчаяние. И только в нашей романтической стране есть поистине романтическая вещь - погода, изменчивая и прелестная, как женщина. Славные английские пейзажисты (презираемые в наш век, как и все английское) знали, в чем тут дело. Погода была для них не фоном, не атмосферой, а сюжетом. Они писали погоду. Погода позировала Констеблю. Погода позировала Тернеру, и зверская, надо сказать, была у нее поза. Пуссэн и Лоррэн писали предметы - древние города или аркадских пастушек - в прозрачной среде климата. Но у англичан погода - героиня, у Тернера - героиня мелодрамы, упрямая, страстная, сильная, поистине великолепная. Климат Англии - могучий и грозный герой в одеждах дождя и снега, грозы и солнца - заполняет и первый, и второй, и третий план картины. Я признаю, что во Франции многое лучше, чем у нас, не только живопись. Но я гроша не дам за французскую погоду и погодопись - да у французов и слова нет для погоды. Они спрашивают о ней так же, как мы спрашиваем о времени.

Г.К. Честертон

Томми и традиции

Не так давно я пытался убедить сотрудников и читателей свободолюбивой газеты, что демократия, в сущности, не так уж плоха. Это мне не удалось. Сотрудники ее и читатели очень милые, даже веселые люди; но они не могут переварить парадоксальное утверждение, что бедные действительно правы, богатые - виноваты. С тех пор стало принято связывать мое имя с джином, которого я терпеть не могу, и семейными драками, для которых у меня не хватает прыти. Я часто думал, стоит ли мне объяснять еще раз, почему бедные правы; и вот сегодня утром я, очертя голову, снова ринулся в бой. Почему, спросите вы? Потому, что какая-то женщина сказала мальчишке: "Ну, Томми, теперь иди поиграй", - не грубо, а с тем здоровым нетерпением, которое так свойственно ее полу.