Перед убийством Столыпина, убийство Столыпина и последующие события

Из книги - Граф В.Н. Коковцов "Из моего прошлого"

воспоминания 1903-1919

ТОМ I

Перед убийством Столыпина, убийство С. и последующие события.

{474}

ГЛАВА VII.

Прибытие в Киев на открытие в Высочайшем присутствии памятника Императору Александру II-му. - Парадный спектакль в городском театре. - Покушенье на Столыпина. Меры принятые мною для предупреждения еврейского погрома. Молебствие в Михайловском Соборе. - Возвращенье Государя. - Посещение меня националистами. - Депутация от евреев. - Смерть Столыпина. - Назначение меня на пост Председателя Совета. - Вопрос о Министре Внутренних Дел. - Мое письмо Государю о Макарове и других кандидатах. - Ответное письмо Государя.

Другие книги автора Владимир Николаевич Коковцов

Коковцев В.Н.

Из моего прошлого 1903-1919 г.г.

Том 1. Воспоминания 1903-1919

Часть 1 и 2

{Х} - Номера страниц Старая орфография изменена.

{3}

Вместо предисловия.

В декабре 1872 года, имя от роду 19 лет, я окончил курс Императорского Александровского Лицея.

По настоянию трех известных профессоров юридической специальности того времени: А. Д. Градовского, Н. С. Таганцева и С. В. Пахмана я хотел посвятить себя ученой карьере и избрать для себя специальностью Государственное право. Для этой цели, я задумал поступить в С. Петербургский Университет по юридическому факультету, пройти насколько окажется возможным быстро полный его курс и затем попытать счастья выдержать магистерский и докторский экзамены и добиться соответствующих ученых степеней.

Из книги - Граф В.Н. Коковцов "Из моего прошлого"

воспоминания 1903-1919

Старая орфография изменена.

ТОМ I

Париж 1933 год

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

(части 1.-3. см. на нашей стр.)

От открытия Государственной

Думы третьего созыва до убийства Столыпина

{287}

ГЛАВА I.

Установление нормального сотрудничества, Думы с правительством. Кадетская оппозиция. - Общие прения по росписи на 1908 г. - Моя бюджетная речь и ответ на критику Л. Н. Милюкова. - Законодательное предположение о необходимости расширить бюджетные права Думы. - Выступление М. С. Аджемова и мой ответ ему. - Предложение об образовании, в законодательном порядке, комиссии для обследования железнодорожного хозяйства. - Произнесенные мною, в ответ на выступление П. Н. Милюкова, слова: "у, нас, слава Богу, нет еще парламента". Смысл этих слов и вызванные ими инциденты.

Из книги - Граф В.Н. Коковцов "Из моего прошлого"

воспоминания 1903-1919

Старая орфография изменена.

ТОМ I

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Государственная Дума первого и второго созыва

1906-1907.

{179}

ГЛАВА I.

Штурм власти, как лозунг деятельности первой Думы. - Ответный адрес Государю и отказ Государя принять думскую депутацию для вручения адреса. Постепенное превращение первой Думы в очаг открытой революционной пропаганды. - Телеграммы губернаторов с мест о брожении, вызываемом этой пропагандой. - Солидарная оценка положения правительством. - Защита правительством трех основных положений, разрушения которых добивалась первая Дума. - Правительственная декларация. - Моя беседа о ней с Государем. - Прием, оказанный ей в Думе, и принятие Думой формулы перевода, закрепившей разрыв с правительством. - Выжидательная тактика Совета Министров. - Мои выступления в бюджетной комиссии и общем собрании Думы.

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Вадим Михановский

"Ищи в аду свою звезду..."

О жизни и творчестве писателя-сибиряка Вячеслава Алексеевича Назарова приходится, к сожалению, говорить в прошедшем времени. Это плохо вяжется с двумя датами на его памятнике: 1935-1977. Утешает в какой-то степени лишь то, что "мало прожито, да сделано немало..." Об этом говорит и книга, вышедшая в свет уже после смерти автора - в Красноярске, в 1985 году. Мы немного были знакомы с Вячеславом Назаровым, встречались несколько раз в Новосибирске и в Москве. В ту пору он работал режиссером кинокомплекса на Красноярском телевидении. Закончив до того факультет журналистики МГУ, он сразу выбрал Сибирь, которая и стала ему родным краем. В начале 60-х его стали печатать в коллективных сборниках и журналах в Москве. В Красноярске вышла книга стихов "Сирень под солнцем", в 1964-м вторая, "Соната". А в следующем году на совещании молодых писателей Сибири и Дальнего Востока в Чите он был рекомендован и в 1966 году принят в Союз писателей. Тогда же с группой молодых прозаиков и поэтов Сибири Вячеслав Назаров отправляется в творческую поездку по городам страны. Москва и Севастополь, Вологда и Архангельск, Череповец и Калинин - вот далеко не полный перечень адресов этой поездки. Примерно к тому же времени можно отнести его документальные ленты, часть из которых пробилась на экран ЦТ, а чуть позже Назаров стал одним из первых лауреатов премии Красноярской краевой комсомольской организации. Словом, если брать только анкетные вехи, движение по жизненной спирали, как и "восхождение на Парнас" происходили без сучка и задоринки. Но так ли это? Родился он в Орле. В шесть лет оказался с больной матерью на оккупированной врагом территории. Голод, холод, издевательства... Всего успел натерпеться в своей короткой жизни Вячеслав Назаров, а точнее - в жизни без детства. Позже, вступая в Союз писателей, он напишет в автобиографии такие выверенные болью строки: "Я до сих пор просыпаюсь по ночам от лая овчарок, которых натравливали на меня... пьяные эсэсовцы. Иногда в сломанном дереве мне чудится виселица, которая стояла в центре села, а в стуке дождя - шальные пулеметные очереди, которыми ночью скучающие часовые прочесывали деревенские сады. Никогда, никогда не забудется мне немец, который стрелял в меня, когда я копал на брошенном поле прошлогодний гнилой картофель... Немцы, отступая, сожгли нашу деревню, а мы с матерью две недели прятались в брошенном окопе. Над нами гудела, обжигая и калеча землю, Орловско-Курская дуга". В исповеди этой, конечно же, не выдумано ни строчки. Деликатно-торопливый, как и некоторые герои его произведений, Вячеслав Назаров мог выплеснуть подобные чувства только на бумагу. Из разговоров с ним я не помню, чтобы он хоть однажды останавливался на военном детстве. Подробности о той поре его жизни мне стали известны из других источников. Он много ездил по Сибири, снимал фильмы о строителях Снежногорска и Красноярской ГЭС, охотниках и животноводах Тувы, Хакассии и Эвенкии, металлургах Норильска, рыбаках сибирского Севера. Он однажды рассказывал мне, как уходил с рыбаками на лов сига и муксуна - прекрасной рыбы низовьев сибирских рек, которую теперь, увы, можно увидеть, в основном, только на картинках. И Назаров в то время уже тревожился о судьбе сибирских рек, говорил об этой проблеме в фильмах, а позже и в научно-фантастических повестях... Характерно, что большинство кадров в своих фильмах он сопровождал собственными стихами. -Сейчас подобным творческим приемом никого не удивишь, но тогда он был, не побоимся сказать, первооткрывателем в своем деле, борясь за синтез образности и документальности. Позже он пользовался этим приемом и в научной фантастике. Остается лишь добавить, что за ленту "Память" Назаров был награжден дипломом I степени Центрального штаба Всесоюзного похода комсомольцев и молодежи по местам революционной, боевой и трудовой славы советского народа. Вячеслав как будто бы чувствовал, что ему надо спешить - не торопиться, а именно спешить, и уплотнял, уплотнял дни, спрессовывая часы и минуты своего календаря. При всем этом успевал еще и руководить семинарами молодых писателей края, участвовал в работе бюро местной писательской организации, был членом редколлегии альманаха "Енисей"... Нет, он все-таки подспудно был уверен, что необходимо спешить! Именно в этот бурный творческий период у него родились прозрачно чистые, как вода горных ручьев, строки о своей России: "Работа наша - Россия, мятеж ее и покой, и чтобы от нашей силы была она чуть другой - хотя бы на самую малость, на дерево или дом... И чтобы это осталось, когда навсегда уйдем". Не знаю - постепенно ли, но из кинодокументалиста, публициста и поэта "для взрослых" Назаров становится, по преимуществу, писателем для юношества, фантастом. Все возражения на этот счет заранее и решительно отклоняю, т. к. уверен, что фантастика (какой бы изощренной она в последнее время ни была - вплоть до пресловутого Бонда) как жанр в самой изначальности своей предполагает влияние прежде всего на юношеские умы. Вспомним хотя бы, как А. П. Чехов в рассказе "Мальчики" изобразил похождения двух гимназистов, начитавшихся Фенимора Купера и его продолжателей - Рида, Эмара и других. А кто из нас на пороге отрочества и юности хотя бы однажды не переносился в увлекательный мир приключений, "убегая" из дома в прерии, к смелым и решительным людям, живущим в содружестве с вольной и могучей природой? Сейчас, правда, социологи утверждают, что бегство это изменило адреса: ныне, к примеру, "путешествия" дошколят и первоклашек редко простираются дальше той крыши, на которой живет, увы, несколько трусливый бодрячок Карлсон; более же взрослые дети частенько переносятся с помощью фантастики в слишком далекие миры, где и жизни-то зачастую нет. Куда уж тут до поэзии подвига и самоутверждения! Изощренность же этой литературы видится мне еще и в том, что не всегда, далеко не всегда, достигает она того воздействия (а иногда и прямо противоположного), какое видел, скажем, М. Горький в приключенческих книгах Ф. Купера: "Они на протяжении почти ста лет были любимым чтением юношества всех стран, и, читая воспоминания... русских революционеров, мы нередко встретим указания, что книги Купера служили для них хорошим воспитателем чувства чести, мужества, стремления к деянию". Потому лишь пишу об этом пространно, что вспоминаю последнюю встречу с Вячеславом Назаровым. Он уже бесповоротно стоял на стезе научно-фантастической литературы, искал в ней свои нехоженые тропы, не всегда находил их, мучился и... тревожил, тревожил свое больное сердце. На вопрос о новых работах морщился: "А, все это паруса из тетрадных листков... Нет, надо все по-другому!" Один из его последних рецензентов писал, что. от иллюзий помогает освобождаться сарказм. Может быть... Но так ли уж необходимо фантасту, приключенцу освобождаться от иллюзий, да еще с помощью сарказма?.. Не таков был Вячеслав Назаров. И бровь в изломе, и хмурая складка на лбу, а не Мефистофель. Не подходил он к этой роли, не тот склад. - Ищу своего Натти Бампо,- говорил он в тот раз.- Только современного и обязательно бессребреника, благородного, и непременно радетеля природы. - Одни положительные комплексы? Не слишком ли сирописто? - Я имею право мечтать? Назаров вскакивал, закипал: - Вот ты перечитай Фенимора Купера, перечитай! Он же к нам сегодняшним обращается. Впрямую обращается. Вот, ты только послушай. Это же про нас, про сегодняшних, это же к нам обращено: "Целыми селениями, из всех орудий, от детского лука до взрывчатки, изводят живность в лесах и реках..." Каково, а? - Наизусть шпаришь. Впечатляет. - А иди ты,- благодушно отмахивается Вячеслав. За несколько месяцев перед этим я прочитал его фантастическую повесть "Зеленые двери Земли" (сейчас она называется "Бремя равных", по-моему, это хуже). Признаться, начало повести меня насторожило: опять дельфины, снова поиск контактов с ними. Спросил: "Слава, а почему именно дельфины?" Видно, не я один задавал этот вопрос. Вячеслав вздохнул, близоруко прищурился: - Понимаешь, не хотелось ломать копья с рецензентами по поводу других особей, идущих на контакт с человеком, ну и... тратить время на доказательства, заручаться отзывами специалистов. А дельфины-это привычно, они, благодаря литературе, с древних времен нам чуть ли не родственники. И потом, что не менее важно, привычный образ всегда как бы документален: в этом повинны кино и телевидение. Документ и образ - в одном ряду. И если поставить себя на место читателя, образ дельфина как бы документален. А вокруг море реальной фантастики... Не помню дословно всех аргументов, приведенных Вячеславом, но суть его доказательств сводится примерно к следующему, на первый взгляд, несколько парадоксальному выводу: стереотипы, но в качестве помощников! Человечество - и это, мол, давно доказано - мыслит и оперирует, в основном, давно всем привычными и известными образами и понятиями, это и объяснять не надо, у каждой языковой группы наготове целые обоймы из привычных слов, и это помогает, убыстряет общение. Даже идиомы можно классифицировать как образные языковые стереотипы - да, да, не надо бояться этого слова! Взять, к примеру, пословицы и поговорки. Они же не подвергаются трансформации веками и тысячелетиями. Чем не стереотипы? А как ёмко заменяют собою пространные предложения? А случайно ли, скажем, вся современная инженерия базируется на унифицированных узлах? Строительство- блоками, телерадиосхемы - блоками, ремонт сложнейшей аппаратуры - и тот сводится, в основном, к замене одного блока другим... - Это точно, - вздыхаю,- мастеров почти не осталось при твоей блочной системе, блоху теперь, увы, некому подковать. - Ретроград ты и... и... - Пустопорожняя посредственность,- подсказываю я. - А что?-смеется Вячеслав.- Утверждаю. - Новый блок? - Что-то в этом роде. Но если говорить о современном левше, то он сейчас по сложнейшим чертежам такие электронные манипуляторы собирает, которые не только блоху, а любого микроба подкуют. - Так ведь то по чертежам! Какое же это творчество? - А ты почитай ежегодные списки лауреатов Государственных премий в области науки и техники, сколько там рабочих. Считай, каждый второй из них - Левша с большой буквы. Творец! - Алгеброй поверяешь? Ладно, почти убедил. Но дельфины... - Дельфины - тот же привычный блок в обойме научной фантастики. И не только в ней. Дельфинарии-то строим?-Вячеслав одним глотком допивает остывший кофе.- И поставь, я, скажем, вместо них осьминогов,- обрати внимание, что они конструкцией своей головы и глаз даже больше похожи на человека,- двадцать лет пришлось бы кое-кому доказывать, что я не верблюд... Да разве в дельфинах все дело? Ты вот задумайся: а мы, люди, какие в их, дельфиньем, понятии? - Наверное, волосатые, а? Вячеслав, не принимая шутки, смотрит куда-то вдаль повлажневшими от волнения глазами. Я распахиваю окно, сигаретный дым уносит в прохладу ночи. - Проникотинились,- ворчу я. - Накофеинились,- ворчит Вячеслав, вторя мне.- Аж сердце набекрень. Да, кофе ему уже тогда был противопоказан... Задаю последний вопрос: - Слава, а сто сорок органов чувств, не многовато для млекопитающего и для... фантастики? - Так и знал... Ты же зануда, в тебе следователь погибает!-Он начинает быстро перечислять: - Метеочувство, радиолокация, рентгеновидение, ультраслуховые ощущения, генетическое чувство опасности, подводное зрение, надводное, цветозапах, цветозвук, мгновенная и точно выверенная на уровне компьютерных вычислений реакция на неприятие изменяющейся среды и... остальные сто с лишним чувств. .А кто не верит, пусть у них спросит. Нам же, двуногим, подобные ощущения незнакомы, мы утеряли их... Вот со своими болячками возиться, на это мы мастера. Прокручивая несколько позже в памяти этот разговор, я вдруг вспомнил, что в повести "Зеленые двери Земли" Вячеслав Назаров пронзительно точно описал ряд болезненных ощущений, которые испытывал один из героев - профессор Иван Сергеевич Панфилов; "Словно тонкая дрель все глубже и глубже входила под левую лопатку, глубокой болью отдавая в плечо. Боль давила виски, скапливалась где-то у надбровий, и тогда перед глазами порхали черные снежинки..." Говоря словами Назарова, "черные снежинки"-это один из зрительных импульсов, несвойственных здоровому человеку. К сожалению, перед глазами больного писателя они в последние годы мелькали все чаще и чаще... В повести "Синий дым" есть у него своеобразный песенный куплет-рефрен:

Михельсон В. И., Ялыгин М. И.

Воздушный мост

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Аннотация издательства: Эта книга - волнующий рассказ об одной из драматических страниц обороны осажденного Ленинграда. Ее авторы, участники Великой Отечественной войны, ленинградские журналисты, на интересном документальномматериале повествуют о воздушной дороге, которая до открытия Ладожской ледовой трассы была единственным каналом связи Ленинграда со страной. В книге рассказывается о судьбах и характерах героев огненных авиарейсов - летчиках транспортных самолетов и охранявших их летчиках-истребителях. Немало ярких страниц посвящено самоотверженному труду партийных, советских и хозяйственных руководителей, работников авиабаз, колхозников, молодежи.

Николай Александрович МИХАЙЛОВ

У заставы Ильича

Николай Александрович МИХАЙЛОВ (род. в 1906 г.) - советский государственный и партийный деятель. Член КПСС с 1930 года. С 1924 года рабочий на московском заводе "Серп и молот". С 1931 года на журналистской работе в редакциях заводских газет, в Пролетарском РК ВКП(б) Москвы, в газете "Правда". В 1937- 1938 годах ответственный редактор газеты "Комсомольская правда". В 1938-1952 годах первый секретарь ЦК ВЛКСМ. В 1952-1954 годах секретарь ЦК КПСС, затем первый секретарь МК КПСС. В 1954-1955 годах чрезвычайный и полномочный посол СССР в ПНР, в 1960-1965 годах-в Республике Индонезия. В 1955- 1960 годах министр культуры СССР. В 1965-1970 годах председатель Комитета по печати при Совете Министров СССР. С 1970 года персональный пенсионер. Автор работ по вопросам коммунистического воспитания молодежи и социалистической культуры. Делегат XVIII-XXI, XXIII съездов партии; в 1939-1966 годах член ЦК, в 1952-1953 годах член Президиума ЦК КПСС. Депутат Верховного Совета СССР 2-5, 7-го созывов. Награжден, тремя Орденами Ленина, орденом Отечественной войны 1 степени и медалями,

Юрий Маркин

"Рассказы о джазе и не только"

1. ПО ДОЛИHАМ И ПО ВЗГОРЬЯМ

Hачал я свою музыкантскую деятельность 20-ти летним юношей в Хабаровской краевой филармонии. Проучившись три года в муз. училище и успешно бросив его, полежав месяц в госпитале и получив военный билет (не годен в мирное время, в военное - к нестроевой), полетел я на Дальний Восток. Там уже трудились три моих земляка - гитарист, басист и барабанщик. 0ни-то и соблазнили меня этой "джазовой" работой. Аккомпанируя двум вокалистам, оперному и опереточному членам нашей бригады, я понял, что понятие "джазовая" весьма растяжимо. Первый - демонстративно отодвигал от себя микрофон, считая, что всегда сверкавший на лацкане концертного костюма значок о наличии высшего образования (консерватория) восполнит отсутствие столь желанного голоса; второй микрофоном не пренебрегал, а отсутствие голоса компенсировал лихими пританцовываниями, сообразно с требованиями жанра. Hе скрою, что от такого "джаза" душу выворачивало.

Юрий Маркин

"Рассказы о джазе и не только" (35 и 36)

35. О ПОЛЬЗЕ ТЕПЛОГО БЕЛЬЯ.

Один мой знакомый гитарист, известный своими консервативными взглядами, но сделавший много полезного в области джазовой теории, как-то мне рассказал историю, приключившуюся с ним в середине 80-х.

Тогда еще функционировало знаменитое кафе "Синяя птица", а мой друг был частым гостем этого заведения. Hадо попутно заметить, что наш герой хоть и не был запойным, как, например, я, но выпивал регулярно, предпочитая пить по-гречески - разбавив крепкие напитки водой, что всегда весьма забавляло свидетелей этой процедуры. Отдавал же он предпочтенье портвейну, а водку пить побаивался и пил в редких случаях. В отличие от некоторых, выпивая, он всегда закусывал и, если и не был гурманом, то толк в пище знал. Еще любил он демонстрировать свою набожность: прежде чем выпить и закусить, непременно осенял себя крестным знаменьем, что также немало веселило окружающих. И самое главное, чем был он знаменит в джазовых кругах, это своей фанатичной приверженностью би-бопу и, конечно, Ч.Паркер был его кумиром. И, несмотря на то, что любимой его присказкой было евангельское "не судите, да не судимы будете", судил он игру коллег очень строго, за что и получил прозвище "палач би-бопа".

Юрий Маркин

"Рассказы о джазе и не только" (49)

49. КАК Я ПОСТУПАЛ В "СОЮЗ".

Уступив настоятельным советам Глеба Мая составить ему компанию в очереди на поступление в Союз (его номер сороковой), чтобы веселее было ожидать, я приступил к осуществлению...

Как и советовал Глеб, для начала стал звонить Валерию Кикте, которого и сам лично давно знал еще по консерватории. Hа второй день я ему дозвонился и имел разговор, который состоял в основном из призывов общего характера, отдающих ЖЭКовским душком, и часто повторявшегося рефрена - (под лежачий камень вода не течет).

В созвездии британских книготорговцев – не только торгующих книгами, но и пишущих, от шотландца Шона Байтелла с его знаменитым The Bookshop до потомственного книготорговца Сэмюэла Джонсона, рассказавшего историю старейшей лондонской сети Foyles – загорается еще одна звезда: Мартин Лейтем, управляющий магазином сети книжного гиганта Waterstones в Кентербери, посвятивший любимому делу более 35 лет. Его рассказ – это сплав истории книжной культуры и мемуаров книготорговца. Историк по образованию, он пишет как об эмоциональном и психологическом опыте читателей, посетителей библиотек и покупателей в книжных магазинах, так и о краеугольных камнях взаимодействия людей с книгами в разные эпохи (от времен Гутенберга до нашей цифровой эпохи) и на фоне разных исторических событий, включая Реформацию, революцию во Франции и Вторую мировую войну. Познакомьтесь с портретом «человека читающего» в изложении Лейтема, насыщенном именами и цитатами, приглашающими к чтению и размышлению заглавиями, интересными фактами и ситуациями, а также важными обобщениями.

«Книжные стеллажи – отражение нашего неизведанного “я”». (Мартин Лейтем)

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Живые, наполненные яркими образами и забавными анекдотами воспоминания потомка основателя лондонского книжного магазина Foyles об истории своей семьи и семейного бизнеса и примечательные наблюдения о книжной торговле – сфере, которая «не подчиняется коммерческой логике». Каждый, кто вслед за королями и президентами, учеными и писателями, звездами экрана и конечно же самыми обычными посетителями заглянет в этот удивительный книжный на Чаринг-Кросс-роуд – не важно, в реальности или заочно, с помощью этой книги, – проведет время с пользой и с удовольствием, ведь в книжных магазинах так часто случаются мгновения волшебства, моменты открытий.

«Число книжных магазинов с начала века уменьшилось вдвое. К счастью, за последние несколько лет эта тенденция изменилась, и их количество в Великобритании вновь стало постепенно расти. Большинство тех, что пережили потрясения и сумели перестроиться, процветают, и я убежден, что Foyles тоже будет процветать и вновь станет одним из самых притягательных мест для любителей книг во всем мире – с непревзойденным ассортиментом и персоналом, отлично знающим свое дело». (Билл Сэмюэл)

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Евгений Степанович КОКОВИН

БАЛАЛАЙКА АНДРЕЕВА

Финский теплоход "Атлас" пришвартовался у одной из архангельских лесобирж. Славным летним днём, наполненным щедрым солнцем, мы с архангельским журналистом Николаем Карповичем Никитиным и переводчиком Валентином Николаевичем Ивановым были в гостях у финнов на их теплоходе. Сидели в каюте у капитана и дружески беседовали. Через открытый иллюминатор слышался плеск бьющейся о борт беспокойной северодвинской волны. Далеко-далеко монотонно рокотала землечерпалка. И изредка вскрикивали чайки. Шум, доносящийся из-за борта, не был хаотичным. Он даже казался музыкальным фоном нашей мирной беседы. Разговор шёл на английском языке с переводом на русский. Говорили о мире, о дружественных отношениях Советского Союза и Финляндии, вспоминали о подарке президента Финляндии Урхо Кекконена Советскому Союзу - альбоме "Ленин в Финляндии". И вдруг мы услыхали песню. Умолкли и прислушались. Голос поющего был негромкий, высокий, мальчишеский. - Матти поёт, - сказал капитан. - Сын нашего радиста. Позднее, уже на палубе, мы встретили мальчугана лет двенадцати, в аккуратной синей курточке, с пионерским значком. Это и был Матти, сын радиста. Разговорились с ним и узнали, что он очень любит музыку и играет почти на всех инструментах. Вскоре подошли отец и мать мальчика, приветливо поздоровались и представились: - Ерма Корхонен. - Эйла. - У вас удивительно музыкальный сын, - сказал Николай Карпович. - Да, - улыбнулась Эйла. - Дед и отец - моряки, а наш Матти влюблен в музыку. Играет на многих инструментах. - Мой отец тоже очень любил музыку и понимал её, - добавил радист, - а Матти ещё не играет на русской балалайке. Мой отец рассказывал, что у вас в России был замечательный музыкант и исполнитель на балалайке - Андреев. Признаться, мы были поражены. Финский моряк знает о русском выдающемся балалаечнике! - Где же ваш отец узнал об Андрееве? - спросил я. - Он не узнал, - ответил Корхонен. - Он сам слушал оркестр Андреева в Лондоне в девятьсот десятом году. Все газеты Англии писали тогда об Андрееве и о необыкновенном русском инструменте - балалайке. У вас в Архангельске можно купить балалайку? Я хотел бы купить для Матти. - Конечно, можно, - сказал Никитин. Мы распрощались с финскими друзьями и договорились снова встретиться в Архангельском клубе моряков. Возвращаясь из Маймаксы, я думал об Андрееве и вспомнил об отличном балалаечнике - земляке Михаиле Погодине, игру которого слушал в Соломбале. В 1912 году, после своих триумфальных поездок по Европе и Америке, Василий Васильевич Андреев получил от Министерства просвещения разрешение организовать краткосрочные курсы по подготовке руководителей оркестров народных инструментов. Летом в Петербург со всех концов России приехали больше сотни сельских учителей, интересующихся музыкой. Среди них был и учитель из-под Архангельска. Но он приехал не один. На деньги, собранные в народе, купил билет до Петербурга своему ученику Мише Погодину. Миша в деревне был непревзойденным балалаечником. Слушать его музыку приходили и приезжали крестьяне из соседних деревень. Миша играл русские народные песни, вызывая своим мастерством восхищение у земляков. Нередко женщины плакали, слушая игру на простой балалайке. - Наш Мишка в Питер поедет, - говорили мужики и охотно отдавали гривенники и пятиалтынные. Увидев среди приехавших подростка, Андреев удивился. - А это что, тоже учитель? - спросил он с улыбкой. - Нет, это мой ученик, - смущённо ответил архангелогородец. - Хороший балалаечник! Вы бы послушали его. Это можно?.. - Обязательно послушаем, - сказал Андреев. - А вы из каких мест? - Из Архангельской губернии. - О, это итересно! - воскликнул знаменитый музыкант. - Сегодня для всех вас наш оркестр даёт концерт. А после концерта послушаем вашего ученика. Как тебя зовут, паренёк?.. Миша? Хорошо, Миша. А ты балалайку свою привёз? Миша показал Василию Васильевичу свою неказистую балалайку. - Да, - сказал Андреев, - о такой балалайке однажды мне сказали пренебрежительно: "Ящик. Что можно на нём сыграть?" А я сыграл и доказал, что на таком ящике можно исполнять любые вещи. Но у нас теперь инструменты другие, русская балалайка улучшена. Вечером ты попробуешь играть на моей. Поздним вечером, после концерта, Андреев пригласил архангельских музыкантов к себе. Послушать Мишу Погодина пришли знаменитый виртуоз-исполнитель и композитор Борис Сергеевич Трояновский и ближайший помощник Андреева, блестяще окончивший консерваторию, Николай Петрович Фомин. - Что же ты нам сыграешь, Миша? - спросил Андреев. - Я бы сыграл "Светит месяц", - ответил мальчуган и застенчиво добавил: Только я не так, как у вас в оркестре. Я по-своему. - Хорошо, играй по-своему, - согласился Андреев. Нерешительно и тихо, смущаясь перед маститыми музыкантами, Миша начал играть. - Смелее! - попросил Андреев. Миша заиграл громче. Наступила полнейшая тишина. И в этой необычайной тишине звучала скромная и в то же время смелая балалайка Миши Погодина. При медлительном, спокойном и продолжительном трёхструнном звучании казалось, что в комнату струится такой же спокойный и медлительный лунный свет... Светит месяц, светит ясный... И вдруг неожиданный, но закономерный и виртуозный бурный пассаж. Кисть руки музыканта превращается в трепещущий широкий и прозрачный веер. Свет как будто затемняется. Но миг - и снова медлительное трёхструнное свечение... И с каждой минутой всё больше и больше светлели лица требовательных слушателей. Музыканты были восхищены не только сильной игрой юного балалаечника, но и совершенно новым и необычным, до сих пор ими не слышанным исполнением русской песни. Балалайка смолкла, и словно лёгкое облачко притушило лунный свет. Некоторое время все молчали. Потом Андреев порывисто поднялся, подошёл к Мише и обнял мальчика. - Это здорово! - тихо сказал Андреев. - Это действительно по-своему. Это необыкновенный подарок, подарок нашему оркестру! Спасибо, мой дорогой! Андреев подал Мише одну из своих балалаек и попросил попробовать инструмент. Но строй у балалайки Андреева был несколько иной. И всё же, пока музыкан ты разговаривали и обсуждали новое для них исполнение песни "Светит месяц", Миша Погодин успел освоить новую балалайку. Провожая архангельских музыкантов, Василий Васильевич протянул Мише футляр с балалайкой из своего оркестра и сказал: - Вот тебе подарок в благодарность за твоё прекрасное исполнение. Мы ещё будем тебя слушать. Мы будем теперь играть "Светит месяц" по-твоему. А может быть, и не только "Светит месяц". К началу учебного года Миша со своим учителем уехал в Архангельск. В свою деревню он привёз драгоценный подарок - балалайку Андреева. Но больше встретиться с замечательным музыкантом ему уже не пришлось. Началась война с Германией, потом революция, интервенция на Севере. В восемнадцатом году, как об этом Михаил Погодин узнал позднее, Василий Васильевич скончался. Я слушал игру Погодина на балалайке Андреева значительно позднее - у своих знакомых в Соломбале. Это было волшебство. Такая музыка держит ваши глаза широко раскрытыми, она может заставить смеяться и плакать, может приказать, вести за собой, наполнить вашу душу болью или радостью, голову - мыслями, светлыми или печальными. Тогда же в Соломбале я узнал историю Миши и историю подарка Андреева, о чём и рассказал по дороге Николаю Карповичу Никитину. - А знаешь, есть отличная мысль! - сказал мне Карпыч, загораясь. - Зачем отец Матти будет покупать балалайку? Мы сами можем сделать маленькому финну такой подарок. Жаль только, что инструмент будет не андреевский. Мы так и сделали. При встрече с финскими друзьями мы подарили Матти Корхонену новенькую балалайку. И он, обрадованный подарком, тут же в клубе моряков начал на ней играть. Через год финский радист вновь прибыл в Архангельск, но уже без жены и сына. Он сообщил, что Матти прекрасно овладел балалайкой и даже исполняет на ней русские народные песни на школьных концертах. И Матти рассказывает своим товарищам о нас, архангелогородцах, и ещё о неутомимом и благородном человеке Василии Андрееве, чьим талантом возвеличена и прославлена в мире русская балалайка.

ЕВГЕНИЙ СТЕПАНОВИЧ КОКОВИН

БЕЛОЕ КРЫЛО

ПОВЕСТЬ

Парусные гонки - спорт смелых и сильных, мужественных и решительных людей. Кроме того, это и красивейшее зрелище. Представьте широкую реку, залив или море. И маленькие изящные суденышки под огромными парусами, стремительно несущиеся от одного поворотного знака к другому, а потом - к заветной цели, к финишу. Победит тот, кто искуснее владеет парусом, кто тоньше чувствует ветер, его малейшие изменения и капризы. Победит тот, у кого больше опыта и знаний, мастерства и сноровки.

Евгений Степанович КОКОВИН

БРОНЗОВЫЙ КАПИТАН

Старый художник писал на холсте маслом. Он был очень стар и быстро уставал. Тогда он отходил от мольберта и присаживался на шаткий складной табурет с брезентовым сиденьем. За спиной старика, чуть в стороне, лежала Северная Двина, величественная и безмолвная. Бронзовый великан - два метра и четыре сантиметра - смотрел на реку, вдаль, поверх старика. В жизни Пётр Первый тоже был высокий, тоже два метра и четыре сантиметра. Сейчас Пётр в треуголке и мундире офицера Преображенского полка, с тростью, шпагой и подзорной трубой, должно быть, думал о море, о мощнорангоутных кораблях, о дальних плаваниях и о своём большом портовом городе. Ему не было дела до того, что творил художник. А художник писал его, памятник капитану России восемнадцатого века. Он писал из благодарности не самому Петру, а из благодарности памятнику. Художник приехал в Архангельск издалека, из Прибалтики. Он приехал, чтобы побывать на могиле своего любимого брата. В кармане у художника лежало письмо, пожелтевшее, более чем пятидесятилетней давности. В девятьсот шестнадцатом году вместе с другими рижскими портовыми рабочими его брат Ян приехал в Архангельск. Когда англичане и американцы захватили русский Север, коммунист Ян остался в городе, в подполье. Но его выследили и арестовали. Письмо было из тюрьмы. "Не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя. Я сижу в архангельской тюрьме и ожидаю, что подготовила мне судьба. А сладкого она мне не приготовит. Ходят слухи, что некоторых из наших отправят в индийские колонии, иначе говоря, в рабство. Мне это не угрожает. Каждый день из нашей камеры уводят товарищей. Мы знаем - они живут последние часы, последние минуты. Это же ждёт и меня. Одних из камеры уводят на смерть, других приводят. Камера большая, но нас много, и спать приходится прямо на каменном полу. Эти несколько листочков бумаги мне дал один товарищ по нашему общему несчастью. Ему разрешили передачу. Меня арестовали дома, а когда вели в тюрьму, я бежал. В меня стреляли и ранили. Было темно, и меня не нашли. Я укрылся в кустах у памятника. Как я потом узнал, это был памятник русскому царю Петру Великому. Думая об этом, даже при моей горькой доле, я усмехаюсь: меня, коммуниста, прикрыл от преследователей, спас царь. У памятника меня подобрали местные женщины. Их было две - сестры. Они тихонько довели меня до своего дома. Эти женщины перевязали мою рану, накормили, выходили меня. Они очень рисковали. Я прожил у них почти полгода, пока окончательно не выздоровел. И не скрою от тебя, я полюбил одну из них - Елену. И она любила меня, эта простая, но замечательная девушка, необычайно скромная и самоотверженная северянка. Но нашёлся предатель - сосед моих спасительниц. И вот я в тюрьме. За принадлежность к партии коммунистов и за побег хорошего мне ожидать нечего. Не хочется умирать, но, поверь, смерти я не боюсь. Может быть, мне удастся передать это письмо на волю. Только не уверен, дойдет ли когда-нибудь оно до тебя. Но вот за мной пришли... Прости, прощай..." Подписи под письмом не было. Но художник хорошо знал почерк брата. Хотя Елене свидание с Яном не разрешили, письмо ей передали, когда интервенты были изгнаны из Архангельска. Пересылать его брату Яна в те времена было бессмысленно: в Латвии свирепствовали белогвардейцы. Елена тоже прожила недолго. Потрясённая гибелью любимого, ослабевшая, при первой простуде она заболела воспалением лёгких и умерла на рассвете бледного июньского дня. Письмо рижского коммуниста к брату сестра Елены Анна случайно нашла в забытой книге. Эту книгу Елена читала перед смертью. Но нашла письмо Анна более чем через полвека. Что с ним делать? Пораздумав, Анна заклеила письмо в конверт, надписала рижский адрес, найденный в бумагах Яна, и указала адрес свой, обратный. Всё это она делала без малейшей надежды. Но отправка письма казалась ей выполнением последней воли погибшего. Письмо не возвратилось. Неожиданно приехал брат Яна, старый художник. Когда они сидели за вечерним чаем, художник спросил у Анны: - Вы знаете, где похоронен Ян? - Здесь есть братские могилы. - А памятник Петру Великому уцелел? - Он стоял раньше там, где сейчас братские могилы. А теперь перенесён. - Странное совпадение, - прошептал художник. - Братские могилы там, где бронзовый капитан укрыл от белогвардейцев Яна. Прошла минута, другая в горестном молчании. Потом художник попросил: - Вы сможете завтра проводить меня на братские могилы и к памятнику Петру? - Конечно, - согласилась Анна. - Это недалеко. Утром они пошли на набережную, к обелиску жертвам интервенции на братских могилах. - Я напишу могилу моего брата и его товарищей, - сказал художник. Они постояли в скорбной тишине, пошли дальше, к памятнику. И тут художник не поверил своим глазам. - Как же так?! - воскликнул он. - Работа Марка Матвеевича Антокольского, моего земляка-прибалтийца и моего учителя! До сих пор я считал, что таких памятников всего три - в Москве, Ленинграде и Таганроге. Но оказывается, бронзовый капитан обитает и в Архангельске. Я думал увидеть здесь совсем другую работу, другого скульптора. Художник несколько раз обошёл памятник. - Я побуду здесь, посижу, отдохну, - сказал он Анне. - Вы идите. Спасибо вам. Я дорогу найду. На другой день художник опять пришёл к бронзовому капитану. Мальчики, соседи Анны, помогли ему донести мольберт и палитру. Так он навещал памятник несколько дней. Мальчики, глядя на холст, восхищались: - Картина! Как похоже и красиво! - Нет, это ещё не картина, - возразил художник. - Это только этюд к будущей картине. - А кто там лежит? Он спит или умер? - Он тяжело ранен. Художник хотел добавить: "Это мой брат". Но больше он ничего не сказал. Уезжая из Архангельска, художник в последний раз пришёл к обелиску поклониться погребённым под ним отважным революционерам. У памятника Петру он мысленно произнёс маленькую прощальную речь. Последними словами его были: "Спасибо тебе, создание талантливых рук русского ваятеля". Но бронзовый капитан молчал. Он смотрел на Северную Двину, на большие торговые корабли под красными флагами с серпом и молотом, ведомые славными советскими капитанами. И кто знает, может быть, в эти минуты он хотел сказать: "Добро, друзья! Счастливо плавать! Так держать!"

ЕВГЕНИЙ СТЕПАНОВИЧ КОКОВИН

ЧТО БЫЛО РАНЬШЕ

На кухне у Марии Васильевны шел настоящий аврал. Плита дышала нестерпимым жаром. На ней что-то кипело, шипело, урчало.

Иван Дмитриевич несколько раз заходил на "камбуз" и нетерпеливо посматривал на жену.

- Не волнуйся, Ваня, - успокаивала Мария Васильевна мужа. - Видишь, из-за тебя молоко чуть не убежало. Иди лучше расскажи гостям что-нибудь...

Несколько последних лет капитан Иван Дмитриевич Котлов дни своего рождения проводил или в море, или в далеких чужеземных портах. А на этот раз ему посчастливилось получить отпуск, и он приехал домой.