Пальмиро Тольятти

Пальмиро Тольятти // Клара Страда-Янович. Фрагменты прошлого. Мой дальний Восток - М., 2015. - С. 117-122.
Отрывок из произведения:

Имя Тольятти я впервые услышала в 1948 году, когда на него было совершено покушение. Радио скорбным голосом сообщило об этом и потом регулярно объявляло о состоянии его здоровья. Говорили, что Сталин попенял итальянским пролетариям за то, что они не уберегли своего вождя. Не знаю, так ли это. Как я уже говорила, в наших местах слухи ходили самые фантастические.

А как выглядел итальянский генсек, никто не знал, думали, что он похож на одного из героев фильма «Похитители велосипедов». И только через год, во время празднования семидесятилетия Сталина, на общем снимке президиума торжественного заседания на сцене Большого театра я увидела главного итальянского коммуниста - суровое лицо в очках, никак не вязавшееся с представлением об итальянцах. Потом в пятьдесят втором году Тольятти показали в хронике на XIX партсъезде и даже передали часть его приветствия на русском языке. Последнее обстоятельство вызвало во мне наивную гордость: все знают, как трудно усвоить наш язык, а вот поди ж ты, несмотря на огромную занятость, он выучил русский (почти по Маяковскому: «за то, что им разговаривал Ленин!»).

Другие книги автора Клара Страда-Янович
Всеволод Кочетов // Клара Страда-Янович. Фрагменты прошлого. Мой дальний Восток - М., 2015. - С. 123-127.
Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Я — беглый. Родился беглым, среди беглых. И умру в побеге. И беда моя в том, что мне, никогда не узнать, где же свобода, что она представляет собою и что может дать мне, или что у меня отнимет.

Не то, чтоб я в этих отрывочных заметках надеялся подвести какие-то итоги длинной, путаной, бестолковой и вконец неудавшейся жизни, но клочья воспоминаний, словно рваные облака лютым ноябрём, всё чаще стали проноситься над моей головой. Бывшее перепутано с несбывшимся. Многое дорогое позабыто, но в памяти, которая постепенно выходит из строя, будто в компьютере, исчерпавшем свой ресурс, неожиданно оживает воображаемое.

«Несмотря на обилие литературы о Тургеневе, отдельные моменты и даже периоды его жизни освещены чрезвычайно слабо. К таким периодам несомненно относится предсмертный период, болезнь, смерть. Но не только слабая изученность этого периода жизни Тургенева привлекла к себе внимание автора. Смерть — одна из тех проблем, которые занимали Тургенева в течение всей его жизни, смерти он боялся и не забывал о ней никогда. Естественно, что его смерть не может не остановить на себе внимания исследователя».

Орфография и пунктуация соответствуют оригиналу 1923 года.

Иван Сабило

Крупным планом (Роман-дневник)

2008

1 января. Днём Мария решила показать свою строгость. Очевидно, вспом­нив порядки детсада, она вдруг подняла на меня глаза и тоном, не терпящим воз­ражений, приказала:

- Не безобразничай! Я тебя сейчас накажу, в угол поставлю!

- А я тебя всё равно любить буду.

Не ожидала таких слов. Подбежала ко мне:

- Деда, я тебя тоже люблю. И маму, и папу, и Галю (бабушку).

Воспоминания русского адвоката Н. П. Карабчевского (1852–1925).

Выпущены в Берлине в 1921 г. Старая орфография изменена.

Воспоминания русского адвоката Н. П. Карабчевского (1852–1925).

Выпущены в Берлине в 1921 г. Старая орфография изменена.

Воспоминания о скульптурном братстве Александро-Невской Лавры были впервые изданы в 2001 г. в виде отдельной книжечки. В 2002 г. опубликованы в журнале «Крещатик».

Памяти ленинградского скульптора Василия Васильевича Гущина.

В брошюре преподавателя Саратовской государственной консерватории В. М. Галактионова рассказывается о творческом пути и исполнительском мастерстве баяниста И. Я. Паницкого. Издание приурочено к 80-летию известного советского артиста и композитора.

Для студентов консерваторий, учащихся музыкальных училищ и школ, читателей, интересующихся инструментальной музыкой, русским музыкальным фольклором, историей советского баянного исполнительства.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Проклятие рода Молленов преследует юную красавицу Барбару с самого рождения. Ее мать умерла при родах. Сама она с детства обречена на глухоту. Героине суждено испытать немало унижений и жестокости, пережить горькие разочарования и крушение надежд...

«Замок Отранто» — повесть примечательная не только своим необыкновенно увлекательным сюжетом, но также и тем, что она представляет собою первую в изящной словесности нового времени попытку сочинить занимательную историю наподобие старинных рыцарских романов. Эти досточтимые легенды утратили в глазах читателей всякую ценность и стали вызывать к себе пренебрежительное отношение еще в царствование королевы Елизаветы, когда, как мы узнаем из критических отзывов той эпохи, сказочные хитросплетения Спенсера принимались более в мистическом и аллегорическом их перетолковании, нежели в простом и немудрящем значении пышного «рыцарского» спектакля. Драматургия, вступившая вскоре после того в пору своего расцвета, и многочисленные переводы из итальянских новеллистов доставили людям из верхнего слоя общества те развлечения, которые их отцы черпали для себя в легендах «Дона Бельяниса» и «Зерцала рыцарства»; огромные фолианты, когда-то помогавшие вельможам и царственным особам коротать время, теперь лишились своих украшений, были урезаны и сокращены и в таком виде отосланы на кухню, в детскую или, по крайности, в прихожую старомодного помещичьего дома. При Карле II всеобщее увлечение французской литературой привело к распространению у нас скучнейших пухлых повествований Кальпренеда и мадмуазель де Скюдери,[2]

Эти «Рассказы», безусловно, относятся к числу тех творений, с которыми нам уже не раз приходилось встречаться и которые вызывали необычайный интерес у читателей: речь идет о «Уэверли», «Гае Мэннеринre» и «Антикварии». Мы без малейшего колебания утверждаем, что все или большая часть «Рассказов» целиком или в значительной мере принадлежат перу того же автора. Мы пока не можем строить никаких догадок, почему он так усердно скрывается, то прощаясь с нами в одном обличье, то неожиданно появляясь в другом, — для этого у нас недостаточно сведений о личных соображениях, которые заставляют его соблюдать столь строгое инкогнито. Однако не приходится сомневаться, что у писателя может быть много разных причин, чтобы оберегать подобную тайну, не говоря уже о том, что она, несомненно, сделала свое дело, возбудив интерес к его произведениям.

Читая эти поэмы, мы испытывали глубочайшее волнение и, надо полагать, были в этом не одиноки.

Нам случалось подвергать критическому разбору произведения других поэтов, но на их трудах не лежала печать живой личности сочинителя, его, так сказать, обыденных привычек и чувствований; все или почти все эти поэты могли бы применить к своим творениям, хотя и в несколько ином смысле, l'envoi[1] Овидия:

Sine me, Liber, ibis in urbem.[2]