Ожидание Соломеи

Изящная, утонченная, изысканная повесть с небольшой налетом мистицизма, который только к месту. Качественная современная проза отечественной выделки. Фантастико-лирический оптимизм, мобильные западные формы романов, хрупкий мир и психологически неожиданная цепь событий сделали произведения Дмитрия Липскерова самым модным чтением последних лет.

Отрывок из произведения:

Все небо над Подольском, с юга на запад, словно чернилами, затекало тучами. Шестидесятисемилетняя Соломея стояла возле окна, опершись могучими руками о подоконник, широко расставив ноги, и смотрела на омрачающийся горизонт. Над Подольском должна была начаться гроза.

Ее двухсотпятидесятикилограммовое тело слегка заколыхалось, когда она разглядела под черной тучей маленький вертолет. Может быть, это был вовсе и не вертолет, а, скорее, большая птица или метеорологический шар, но старуха вдруг заволновалась. Ее рот приоткрылся, все тело окатило потом, а в мощных руках затаилась слабость. Первый раз громыхнуло, затем вспыхнуло, на мгновение разошлись тучи, заглатывая блуждающий предмет, резко запахло озоном, и гроза над Подольском началась…

Рекомендуем почитать

В центре сюжета этой книги – судьбы друзей – Фомы, Пуха, Горя и Скворца. Они бывшие сослуживцы, воевали в Чечне, но после войны в мирной жизни майорам и офицерам порой не так-то просто найти свое место. Жены устают терпеть военный синдром, на работе успеха добиваются другие, и Фома находит свой непростой путь к Богу, отправившись в Соловецкий монастырь «трудником», чтобы снова обрести утраченную способность радоваться людям и миру вокруг. Снова найти путь к сердцу своей маленькой дочки. Эта книга – о простых героях нашего сложного времени, о настоящих мужчинах, способных совершать поступки без лишних слов и сантиментов. Жестокая, честная и освежающая проза!

Рассказы букеровского лауреата Дениса Гуцко – яркая смесь юмора, иронии и пронзительных размышлений о человеческих отношениях, которые порой складываются парадоксальным образом. На что способна женщина, которая сквозь годы любит мужа своей сестры? Что ждет девочку, сбежавшую из дома к давно ушедшему из семьи отцу? О чем мечтает маленький ребенок неудавшегося писателя, играя с отцом на детской площадке? Начиная любить и жалеть одного героя, внезапно понимаешь, что жертва вовсе не он, а совсем другой, казавшийся палачом… автор постоянно переворачивает с ног на голову привычные поведенческие модели, заставляя нас лучше понимать мотивы чужих поступков и не обманываться насчет даже самых близких людей…

Роман Дмитрия Липскерова «Последний сон разума» как всегда ярок и необычен. Причудливая фантазия писателя делает знакомый и привычный мир загадочным и странным: здесь можно умереть и воскреснуть в новом обличье, летать по воздуху или превратиться в дерево…

Но сквозь все аллегории и замысловатые сюжетные повороты ясно прочитывается: это роман о России. И ничто не может скрыть боль и тревогу автора за свою страну, где туповатые обыватели с легкостью становятся жестокими убийцами, а добродушные алкоголики рождают на свет мрачных нравственных уродов. Однако роман Липскерова – вовсе не модная «чернуха». Потому что главная тема в нем – любовь. А любовь, как и жизнь, никогда не кончается. И значит, впереди – свет.

«Долгая нота» Даниэля Орлова — одновременно и семейная сага, и городской роман. Действие охватывает период от окончания войны до наших дней, рассказывая о судьбах русской женщины Татьяны и ее детей. Герои произведения — это современники нынешних сорокалетних и сверстники их родителей, проживающих свои вроде бы обыкновенные жизни как часть истории страны… Началом координат всех трех сюжетных линий романа стал Большой Соловецкий остров.

С чего начинается день у друзей, сильно подгулявших вчера? Правильно, с поиска денег. И они найдены – 33 тысячи долларов в свертке прямо на земле. Лихорадочные попытки приобщиться к `сладкой жизни`, реализовать самые безумные желания и мечты заканчиваются... таинственной пропажей вожделенных средств. Друзьям остается решить два вопроса. Первый – простой: а были деньги – то? И второй – а в них ли счастье?

Роберт Фрост, изысканный американский поэт-мистик, классик литературы, которого превозносил Бродский, оставил после себя загадку: неизвестное стихотворение. Когда героиня романа находит это стихотворение, ее жизнь меняется навсегда. Роман, который сравнивают с «Обладать» Байетт и «Щеглом» Тартт!

Галина Щербакова, как всегда, верна своей теме — она пишет о любви. Реальной или выдуманной — не так уж и важно. Главное — что она была или будет. В наше далеко не сентиментальное время именно чувства и умение пережить их до конца, до полной самоотдачи, являются неким залогом сохранности человеческой души. Галину Щербакову интересуют все нюансы переживаний своих героинь — будь то «воительница» и прирожденная авантюристка Лилия из нового романа «Восхождение на холм царя Соломона с коляской и велосипедом» или просто плывущая по течению жизни, но каким то странным образом влияющая на судьбы всех мужчин, попадающихся на ее пути, Нора («Актриса и милиционер»). Разные героини, и истории их разные, но всегда узнаваема авторская интонация — в ней нет ни снисходительности, ни излишней чувствительности, зато есть подкупающее доверие к читателю и удивительная пристальность взгляда, позволяющая рассмотреть «подробности мелких чувств».

Дарья Верясова — очень талантливый и яркий поэт и прозаик. Несмотря на молодость, ее называют «легендарной». Наверное, из-за ее биографии, постоянных перемещений по стране и окрестностям, путешествий и приключений. Верясова многое видит, умеет замечать и преобразовывать в литературу. Сильнее всего это проявилось в ее документальной по фактуре, но художественной по исполнению прозе. Убедиться в этом можно, прочитав ее повести «Муляка» и «Похмелье».

Другие книги автора Дмитрий Михайлович Липскеров

«— Знаешь, для чего нужна женщина мужчине? — спросил её как-то

— Для чего?

— Для того, чтобы о ней не думать… Чтобы заниматься чем-то другим…»

Дмитрий Липскеров – писатель, обладающий безудержным воображением и безупречным чувством стиля. Автор более 25 прозаических произведений, среди которых романы «Сорок лет Чанчжоэ» (шорт-лист «Русского Букера», премия «Литературное наследие»), «Леонид обязательно умрет», «Теория описавшегося мальчика», сборник рассказов «Мясо снегиря». Основатель литературных премий «Дебют» и «Неформат», он и сам «неформат» в своей прозе.

Герой нового романа «О нем и о бабочках» волею богатой авторской фантазии попадает в очень деликатную и абсолютно гоголевскую ситуацию. Именно с нее начинаются события, переворачивающие весь мир, в котором плутоватые и мудрые персонажи, ангелы и обыкновенные люди, плетут судьбу мироздания.

Прозаик Дмитрий Липскеров неизменно удивляет непредсказуемостью своего творческого поведения. Его романы «Сорок лет Чанчжоэ», «Леонид обязательно умрет», «Демоны в раю», «Пространство Готлиба», «Всякий капитан — примадонна» невозможно отнести ни к одному литературному направлению. Истории, в них рассказанные, — вызывают восторг одних и полное неприятие других. Это фейерверк фантазии на грани с безумием, но разве не безумна сама наша жизнь?

Сам писатель признается: «Когда люди, то, что я делаю, пытаются запихнуть в какие-то рамки, мне кажется, что я врач психиатрической больницы, которого психи считают за пациента… Но клянусь: я делаю это, потому что не могу не делать».

Знак информационной продукции 18+

Дмитрий Липскеров – писатель, драматург, обладающий безудержным воображением и безупречным чувством стиля. Автор более 25 прозаических произведений, среди которых романы «Сорок лет Чанчжоэ» (шорт-лист «Русского Букера», премия «Литературное наследие»), «Родичи», «Теория описавшегося мальчика», «Демоны в раю», «Пространство Готлиба», сборник рассказов «Мясо снегиря».

Леонид обязательно умрет. Но перед этим он будет разговаривать с матерью, находясь еще в утробе, размышлять о мироздании и упорно выживать, несмотря на изначальное нежелание существовать. А старушка 82 лет от роду – полный кавалер ордена Славы и мастер спорта по стрельбе из арбалета – будет искать вечную молодость. А очень богатый, властный и почти бессмертный человек ради своей любви откажется от вечности.

Роман «Демоны в раю» Дмитрия Липскерова, если кратко, можно определить одним словом — мощный. Мощный во всем: в сюжете, его неподдающейся анализу энергетике, особой, неповторимой стилистике. Это бесконечно талантливый сплав реалий нашей жизни — достаточно жестких и жестоких, философской глубины — предначертанность жизни и наивное «незнание» человека и пронзительной остроты чувств — не только в любви, но и в пороке, страсти и слабости человеческой. И при этом необычайно тонкий юмор в изображении персонажей, сравнениях и образах.

Ночью на железнодорожной ветке Петербург-Москва терпит аварию странный поезд, состоящий из локомотива и одного-единственного пассажирского вагона. Поезд, которого в этом месте и в это время по всем официальным бумагам просто не могло быть. Он везет одного пассажира — альбиноса тридцати двух лет, не помнящего и не знающего о себе ничего, даже имени, но не испытывающего по этому поводу какого-либо дискомфорта. А тем временем на далекой Чукотке пытается разобраться с неприкаянными духами девятнадцатилетний мужичок Ягердышка, вынянчивший в свое время белого медвежонка, мать которого подстрелили охотники...

Проза Липскерова — это огромное количество историй, баек и анекдотов, зачастую совершенно фантастических, связь между которыми обнаруживается лишь постепенно, по мере погружения в теплые недра очередного романа. Автор неспешно связывает концы, выстраивает в единую последовательность события, сводит самых разных героев вместе, чтобы доказать, что все они действительно родня. В первую очередь друг другу, конечно, но и нам, читателям, немножко тоже.

«Пальцы для Керолайн» – история трех братьев, рожденных отцом-евреем от женщин разных национальностей: индианки (брат Шива), китаянки (Мао) и русской (Алексей). Все матери при разных обстоятельствах умерли. Три истории совершенно неправдоподобные и нелепые. В них – шантаж, экстрасенсорные способности, разного рода драки и очень много секса. Главный мотив – потеря братьями пальцев. А русский брат, младший, долгое время остается с пальцами, из-за чего и переживает. Не чужой ли он в семье?..

История, рассказанная автором пьесы «Школа с театральным уклоном» Дмитрием Липскеровым, похожа на жутковатую сказку — мечты двух неудачников начинают сбываться.

Популярные книги в жанре Современная проза

Людмила Богданова

Дело о физруке-привидении

(Отрывки)

27.08.01

- А он будет спать здесь, - Кира ткнула указательным пальцем в отгороженную, наглухо забранную досками часть веранды, в которую чудом запихали кровать, шкаф и огнетушитель. Когда не горела лампочка, в закутке было темно, как в гробу. - Сам опаздывает - сам пусть и мучается.

Ленка согласно кивнула. Они лично устраивались жить напротив, где было много солнца и комаров, еще шкаф, две вполне ничего кровати, стол и три стула. С комарами следовало покончить, на окна натянуть занавески (или простыни - это уж чем разживешься у "постелянши"), постели застелить и все такое прочее, на что у молодых воспитательниц не хватало ни сил, ни времени.

Сергей Болотников

За окном пусто

Снег, снег за окном. Мягкий пушистый и одновремнно колкий, жестокий. Снег метет, снег пдает, он заваливет окна, оседает толстым, мертвым слоем на подоконнике. Плохо видно, но вся улица тоже в снегу, и снег же танцует а слабом умирающем свете уличных фонарей. Свет колеблется играет, но уже не в силах охватить улицу, он уже не может отхватить свой кусок мостовой у тьмы. Он слаб, потому что на него нашлась большая управа чем ночь. а улицу приходит расвет. Слабый, зимний, красноватый, но он прогоняет тьму и ослабляет фонари. Фонари это знают. Они не сопротивляются и скоро погаснут. Их ночь прошла. о и она настанет вновь. Сероватый свет бьет в глаза, мешает уснуть, а с улицы несется надрывный рев сотен машин. Рев, гудки, скрежет шин по льдистой мостовой. Город. И его проклятье. Там, на улице машины несутся вперед. Вялые сонные водители за рулем. Они плохо видят, ведь стекла машин замороженны. И они несутся и нога у них давит на газ, и если они собьют кого нибудь на этой мотсовой. То это не их вина. Это вина города. И снега. Кручусь в постели, отчаянно пинаю ногами скомканное одеяло. еприятная, потная ткань, одеяло выбивается из простыни липким ворсистым языком, щекочет ноги, неприятно. Поверх одеяла еще и сероватое, тонкое одеяло, что сползло на бок и свешивается с кровати. Тяжелое, оно тянет вниз и остальное. Еще раз поворачиваюсь, засовываю руку под подушку. Так удобнее. Пусть под подушкой всего лишь голый, полосатый матрасс, с странными желтоватыми пятнами. Все равно, пусть простыня и сползла. Так удобней. Спать. Тяжелый утренний в который проваливаешься как в яму. В черную глубокую, и ты остнешься в ней надолго, может до двеннадцати, а может до трех. Иногда кажется, что кровать, это большая налитая чернью губка, в которую погружаются все твои сны. И чем больше ты спишь, тем сильнее она наполняется. Падают сны сквозь кровать, кошлмары и добрые, серые и цветные. Пусть говорят что цветные сны снятся только сумасшедшим. Я знаю - это не так. А кровать впитываих их, принимает в себя. А затем потихоньку испаряет, поднимает вверх серыми удиушливыми испарениями. И стоит теперь на нее лечь, как тебя тут же начинает клонить в сон. Тяжелый и серый, от которого трудно проснуться, даже если тебе в глаза бьет светлое майское утро. аверное это зима виновата. Или этот снег, что серый и пустой, что скрывает всю грязь и мерзость накопившуюся за лето. Снег играет в прятки, он не дает увидеть истину нашего мира. Снег пуст. Он Пустота. Жарко. Открыть ли форточку? Впрочем нет, шум машин прорвется сюда, заметается над потолком. С трещщиной в штукатурке. Он вонзится в уши, поднимет, уничтожит сон. Лучше уж терпеть жару, или еще что. Так тише, так лучше. адо ценить тишину в любом случает. Все равно надо вставать. Маленький красный будлиьник на полке. у почему же он так стрекочет? Почему он не был слышен этой ночью? Почему? Стук, стук, стук, - мерный механический ритм. Будильник неутомим, у него есть цель, и есть ради чего терпеть. Он отсчитывает минуты приходящего дня. И му наплевать что его стук отзывается тяжелыми уарами глубоко в мозгу. адо вставать. адо вставать и идти в новый день, пусть он и будет таким серым, хоолодным и равнодушным. Зима всегда равнодушна, и холодна. Пинаю простыню, и ощущаю как выбивается паралон из матрасса. ет, уже не уснуть, это маленькое красное чудище решило все таки меня поднять. Стукистукистук. евозможно же терпеть. а улице кто то орет. Мат разностиься вокруг. о с трудом пробивает оцепенелую утреннюю тишину. Все, сна больше нет. Он еще придет, попозже. Чуть чуть. Отпихиваю одеяло, и осторожно сажусь на краю кровати. В глазах плавает сероватый дымок сна. Сквозь него различаю себя. Утро, очередное хмурое утро. Пустое. Странное ощущение. Кажется голова отдельно от тела подвешенна на длинных серебристых нитях. Я вижу себя, но это не тело поддерживает рассудок. Сознание предпочитает плавать в стороне. Или в глубине, как вам угодно. Снег идет на улице. Снег идет и тут в сероватой дымке. Вижу как ноги самостоятельно ищут тапочки. Странно, я роде им это не приказывал. Пусть, так и надо. Пол холодный и деревянный, можно засадить занозу, если пройдешь голыми пятками. Шлепанца клетчатые, но внутри гладкие кожанные, жаль, хотелось бы немного уюта в это серое утро. Осторожно сжимаю голову руками, и окидываю взглядом пространство. Маленькая комнатушка. Крохотная, и дышать в ней нечем. Обилие мебели, потекшие желтоватые обои на стенах, и доски торчащие из-за каждого шкафа. Это реальность. В ней я живу и это не изменить. о почему же все так мерзко и чуждо с утра? Возле кровати оквре. Коричнево серый, и некая птица на нем падает. То есть возможно она должна взлетать или делать воздушный пируэт, но мне то всегда кжетя одно: Птица падает. Падает безостановочно, в бездонную серую пропасть, может быть заполненную колкими ледянными крупинками. Стол, стул. Компьютер в углу. Сейчас он выглядит грязным и потертым. Его не хочется касаться. Возможно он напоминает пустые бутылки на столе, что сотались после вчерашнего празднества. Потерявшие привлекательность, от одного вида которых тянет на рвоту. Сижу на кровати и пялюсь мутным взороом в глубину квартиры. Вспоминаю сегодняшний сон. Утренний, приснившийся перед самым рассветом. Во сне: Белые, белые улицы внизу. Сверху падает снег и окружающие дома мутны, нерезки. Они темны и холодны, и не одно световое окошкко не прерывает поврехность черного монолита. Стреляют собак. Я слышу резкие удары ружей. И испуганный агонизирующий вой попавших под дробь дворняг. Псы почти не умирают тихо, горе охотники не могут точно попасть. Собаки лают, воют и их истеричные вопли эхом возносятся к крышам черных, монолитных домов. Встрелы, выстрели и все меньше собак подают свой голос в снежную тьму. Во сне я выглядываю в окно. Там белый, снег, искрящийся под яркими лучами фонарей. Под их синим светом. Во сне фонари ярки как маленькие солнца. Синие и беспощадные. а белую искрящуюся пустоту выскакивает одиноая собака и я понимаю, что он осталась одна. Ее морда в крови а глаза безумно сверкают на фонари. Она останавливается посреди улицы и издает тоскливый надрывный вой. Последний, он тихо умирает наверху, в кружащейся тьме. И никто не отзывается, никто. Только одинокий вопль оставшейся без собратьев собаки. Так и мы периодически кричим. Только мы можем позволить себе кричать беззвучно.

Д.Буковский

Ли Лонгшоу посвящается

БРАТЕЦ ЛИ

Я не знаю, почему, заходя к ним сюда, я всегда отсылаю ей пиво. Всякий вечер, когда, проблуждав по картонно-игрушечным, зябко съёженным улочкам засыпающего городишки, я опять забредаю в их заведеньице - она всё так же сидит в своём уголке с аппаратами, забившись в нору меж огромными, в её собственный рост колонками под арматурой металлических стеллажей с конвертами старых пластинок, громоздящихся до потолка, на высоком своём табуретике - точь-в-точь нахохлившийся воробьёныш; и если то вечер буднего дня, и за стойкой всего только два-три посетителя, крутит древнюю и никому не известную самую раннюю Роберту Флэк, с головой погружаясь, как в волны, в рыдания "I Told Jesus" сквозь пулемётный скрежет иглы по пластмассе, очень мерно, медитативно покачиваясь всем своим до прозрачного худеньким телом... Как зачаровывает глаза огонёк свечи в тёмной комнате, так и всё, что я различаю после третьего пива в сером мраке на фоне бетонных стен - этот долгий овал лица, рассеченный, будто шрамами, резко-чёрными тенями скул в остервенелой затяжке - её страстном, отсылающем весь окружающий мир в бесконечность поцелуе с любимым "Данхиллом".

Тарас Бурмистров

Ироническая Хроника

1999-2001

20 Февраля 1999 года Никита Михалков говорит с народом

(в Москве состоялась премьера "Сибирского цирюльника")

Я не берусь здесь высказывать свое мнение о фильме, которого я не видел и, по всей вероятности, не увижу, но вот реакция самого г-на Михалкова на первые отклики по поводу его новой работы показались мне интересными. Видимо, несколько раздосадованный высказываниями типа "громовая неудача прославленного мастера", распространившимися в последнее время в печати, он заявил Анне Наринской, корреспонденту "Эксперта": "С русским народом надо разговаривать на понятном ему языке. Я хочу быть услышанным не только эстетами из Дома кино". Здесь чувствуется вполне современный подход к искусству, фатально разделенному ныне на массовое и элитарное. Чуткий художник ясно различает, где проходит эта граница, и творит целенаправленно, то для одной прослойки, то для другой. В тоне Михалкова слышалось раздраженное: что вы хотите, ведь не на вас все это рассчитано, и делалось не для вас. Что-то похожее было и раньше в искусстве, хотя и в единичных случаях. Скажем, Гендель, долго пытавшийся угодить вкусам лондонской аристократии, и испытавший вследствие этого множество печальных затруднений из-за ее капризов, однажды обратился и к широким массам, написав победную ораторию "Иуда Маккавей". Англичане, основательно трухнувшие, когда шотландская армия двинулась на Лондон, разделили с Генделем чувство облегчения после того, как она была разбита, и очень скоро Гендель стал восприниматься как английский национальный композитор - несмотря даже на свое немецкое происхождение. Генделю так понравился этот оборот событий, что несколько позднее, по случаю заключения Ахенского мира, он написал для черни еще и "Музыку фейерверка", которая была помпезно исполнена в лондонском Грин-парке при большом стечении народа. Но это, повторяю, были случаи единичные, да и художественный язык произведений как той, так и другой направленности оставался, в общем-то, одинаковым. Теперь же, в ХХ веке, разграничение между этими двумя видами культуры дошло до такой степени, что когда один из них воспринимается как искусство, другой тогда производит впечатление не более чем нелепицы. Это разделение рассекло на две части не только культуру, но и все остальные коммуникативные способности нашего общества. Существуют отдельные газеты для народа и для элиты, отдельное телевидение для них, и даже отдельные политики.

Эрнст Бутин

Се человек

Роман-апокриф

Из того, что Я вам говорю, вы не узнаете, кто Я.

(Евангелие от Фомы)Те, кто со Мной, не понимают Меня.

(Деяния Петра)

КНИГА ПЕРВАЯ Зажав в уголке губ зубочистку - терновый шип, который обломил, проходя мимо претория, Иуда, сын софера Симона бен-Рувима из Кариаф-Иарима, известный бунтарям-кананитам как Иуда Сикариот, сделав невозмутимое лицо, дерзко посмотрел на левитов - младших священнослужителей, - наблюдавших за тем, чтобы паломники не забывали вносить дар в сокровищницу Храма. Подчеркнуто медленно, чтобы левиты видели, опустил ассарий в средний из украшенных керубами дароприемников. Всего ассарий - две лепты! - вклад, меньше которого Закон не разрешает жертвовать никому, даже беднейшему из беднейших! Левиты откровенно осуждающе поджали губы, глаза их стали недобро изучающими: видно, этот крепкий, жилистый простолюдин с кудлатыми патлами медного отлива и такой же рыжей кудрявой бородой, этот, судя по виду, неграмотный и невежественный селянин, просто-напросто лентяй, если не смог заработать для Предвечного хотя бы сребреник. Сколько же, интересно, даст он беа - для взноса в корван Храма, обязательного для каждого обрезанного, где бы ни жил тот, здесь ли, в Земле Обетованной, в странах ли вавилонских, ливийских, иберийских, галльских и прочих, не говоря уж о давно освоенных сирийских, египетских, эллинских и ромейских городах? Взгляд Иуды равнодушно скользнул по левитам. Пусть презирают Адонай все видит, Адонай все знает, Адонай оценит, что он, Иуда, поло-жил в сокровищницу больше всех, ибо все клали от избытка своего, а он, как та вдова, которая умилила Равви, при скудости своей отдал все, что имел, все пропитание свое, последнее, лично ему принадлежащее. Правда, в кошеле под хламидой есть и два динария, и три драхмы, и одна дидрахма, но это - деньги общие, их надо беречь. А лучше приумножать, чтобы... хорошо бы купить еще один, пусть только всего лишь один, меч. У Симона бен-Ионы, по прозвищу Кифа, Симона Кананита, да и у него, Иуды, уже есть оружие. Неплохо бы достать и для других назареев, хаберов-сотоварищей, или хотя бы для самых воинственных из них: братьев Зеведеевых, Иакова и Иоанна, прозванных за решительность Воанергес - Сыны грома; для Андрея, брата Симона Кифы; ибо не мир пришел я принести, но меч, как не раз говаривал Равви. А взор Иуды блуждал в это время по Двору народа. Потом поднялся выше - ко Двору священников, где у массивного алтаря, сложенного из огромных камней, плавно скользили, окропляя кровью животных святилище, старшие священнослужители - когэны в гиацинтового цвета тиарах, в голубых подирах, в злато-пурпурных нагрудниках, украшенных крупными самоцветами с начертанными на них именами колен Израилевых. Утреннее жертвоприношение всесожжения давно закончилось, и на решетках над жадным огнем лежали уже пласты тука жертв греха или вины. Принюхиваясь к слабому аппетитному запаху жареного сала, Иуда раздул ноздри. Выдубленное ветрами Иудеи, Идумеи, Перея, Галилеи, загоревшее до цвета коричневой земли Кумрана суровое лицо его с глубокими морщинами, с перебитым в драке носом такие лица пугают и одновременно привлекают женщин, будь они пресыщенными женами удачливых царедворцев, целомудренными дочерьми во всем видящих грех фарисеев или уставшими от мужчин порочными танцовщицами и музыкантшами, - расслабилось. Ставшие счастливыми, почти влюбленными, глаза устремились туда, где за жертвенным дымом искристо переливалась на золотых цепях скрывающая святая святых бесценная Вавилонская завеса, изображающая Вселенную. Обильное яркое солнце играло веселыми бликами на густо-багровом, как кровь, мраморе стен, лучилось, отражаясь от огромной, в рост человека, символизирующей страну Израиля, золотой виноградной кисти, укрепленной над так же щедро изукрашенными золотом воротами во Двор священников, усиливая и без того опьяняющее, как только оказываешься тут, чувство окрыленности, слиянности с Всеблагим, возлюбившим избранный народ свой и столь же пылко любимым народом этим. Чувствуя, как умиротворенность переполняет душу, пятясь и часто кланяясь, мысленно вознося Отцу Небесному пылкие молитвы, Иуда скользящими шажками отступил за Красные ворота, названные так из-за редкой их красоты. Лишь наткнувшись затуманенным взглядом на крупные, написанные по-арамейски, по-эллински, на латыни, предостережения, запрещавшие под страхом смерти входить внутрь иноверцам, сообразил, что находится уже вне Двора народа, и перестал кланяться. В уши вновь ударил не воспринимаемый в молитвенной отрешенности мощный, напоминающий рокот огромной волны, слитный гул, в котором, сосредоточившись, можно различить громкий, бесцеремонный говор множества людей, пронзительные выкрики торговцев и менял, испуганное блеяние овец, меланхоличное мычанье быков. Оглядывая Двор язычников, Иуда в предвкушении скоро предстоящего не сумел сдержать улыбку: все обширное пространство, ограниченное крытой галереей с двумя рядами высоких колонн, было забито покупателями и торговцами, ларями и столами, корзинами, клетками с голубями, гуртами скота, загадившего пометом, залившего мочой мозаичный пол, отчего жаркий, душный воздух пропитался едким зловонием. Отступив к рельефно-узорчатой стене, отделявшей Двор народа, Иуда не спеша опустился около нее на корточки и принялся лениво ковырять в зубах шипом терновника, не отрывая глаз от ведущих в город Золотых ворот, около которых особенно густо расположились горластые менялы. Скоро, теперь уже совсем скоро должен появиться Равви. И тогда... Сладко зажмурился: представил Равви, который, как и три года назад, вознегодует, оскорбленный таким бесстыдным торжеством алчности, оскверняющим священные преде-лы Храма, обрушится на продающих и покупающих, расшвыряет столы с монетами, изгонит отсюда и нечестивцев, и их животных. Теперь у Равви все сойдет благополучно, теперь на него не набросятся с остервенением, чтобы выкинуть на улицу и там забить насмерть камнями, потому что сейчас ему помогут отчаянные, готовые даже на смерть гаэлы мстители за кровь - люди Варравы, тоже опытного, бывалого сикария-кинжальщика, рассредоточенные во Дворе язычников. Стоит только Равви начать, и тогда... Иуда перевел взгляд на громоздящуюся за небольшой мощеной площадью мрачную, сложенную из огромных камней аспидного цвета Антониеву крепость. Между мощными зубцами по верху ее башни взблескивали на солнце шлемы, латы, щиты, наконечники копий ромейских легионеров. Если в Храме начнется потасовка, вызванная гневом Равви, тогда префект и прокуратор Понтий Пилат бросит, не раздумывая, своих свиноедов на подавление беспорядка, чтобы он не перекинулся в Иерушалаим и не превратился в вооруженный мятеж, как бывало уже не раз. Ромейцы, учинив расправу в Храме, осквернят его! И случится неизбежное, давно и жадно ожидаемое: возмущенный святотатством наконец-то весь народ Израилев, народ Иегошуа Навина и Маккавеев, лучший из лучших народ взвихрится, подобно песчаной буре, уничтожит захватчиков-иноплеменцев, как саранчу прожорливую, час гибели которой настал, и, как прах, как мертвую пыль, развеет врагов, сметет их во тьму внешнюю. Да будет так! Так будет. В том, что Равви рассвирепеет, возмущенный торгашами, Иуда не сомневался. Вчера, когда, пробираясь сквозь толпу, вел за поводок ослицу, на которой восседал Равви, видел, посматривая через плечо, лицо его. Сначала оно было просветленным, благостным; потом, словно густеющая тень набегала на него, становилось все более хмурым. А близ горы Мориа, над которой всплывал Храм, сияя белыми стенами, сверкая золотом бесчисленных шпилей и кровли на поднимающихся ступенями крышах, и совсем омрачилось - здесь, вырвавшись из зловонных, узких, переполненных народом улиц, торжище выплеснулось на волю и, обтекая, подобно мутным, полным грязи и нечистот, сточным водам, светлое здание Храма, плотно облепив его лавчонками-хануйотами, пестрыми навесами, дающими маломальскую тень, предстояло во всей своей мерзости, которая терзала зрение видом красных от жары, потных, возбужденных лиц, слух - ревом животных, разноголосым гвалтом, обоняние - смрадом отбросов, навоза, гниющей зелени. Каким был лик Равви, когда он, сопровождаемый своими оробевшими, испуганно озирающимися галилеянами, скрылся в воротах Храма, Иуда не видел: Равви попросил его отвести ослицу хозяину. Но не успел Иуда, в голос проклиная заупрямившуюся ослицу и раздраженно дергая ее поводок, на ходу поинтересоваться ценами на самую дешевую снедь - сушеные фрукты, ячменные лепешки, вяленую рыбу, надо же чем-то сегодня кормить и Равви, и все сотоварищество, - как Равви появился вновь. Удивленный и разочарованный Иуда застыл на месте: значит, в этот раз Равви не только не совершил никакого чуда, но обошелся даже без поучений и проповеди? А он-то надеялся - потому, возможно, и медлил уходить, - что вскоре, совсем через малое время, выскочит из Храма множество потрясенного и счастливого люда, возвещая, что в Храме объявился Царь Мессия. Взволновавшаяся толпа заклокочет, кинется в Храм, толкаясь, давясь, сминая зазевавшихся; потом забурлит и весь Иерушалаим, ликуя, радуясь, что свершилось обещанное пророками. И горе тогда вам, надменные ромеи, горе, горе и смерть! И вот - ничего этого не будет. Сначала рухнула надежда, что народ восторженно встретит Равви, ккогда тот будет въезжать в город. Но появления Равви почти никто и не заметил: мало ли накануне великого праздника Песах тащится к Храму людей. В том числе и тех, кого кто-то готов считать посланцем Отца Небесного. Эка невидаль: каждый год появляется какой-нибудь - а то и не один - боготворимый сподвижниками ярый проповедник-наби. И сейчас, говорят, видели среди паломников не то троих, не то четверых крикливых проныр, выдающих себя за пророков. Так что - обидно, тяжело это признавать, но... - вшествие Равви в Иерушалаим не вызвало ожидаемого Иудой воодушевления жителей и паломников. А ведь сделали, кажется, все, чтобы привлечь внимание: и ослицу украсили, покрыли одеждами своими, и путь перед нею ветвями устилали, и сопровождали Равви с пальмовыми, нарезанными на горе Елеонской, листьями, и соответствующий псалом: "Благословен грядый во имя Господне! Осанна в вышних! Осанна Сыну Давидову!" распевали, и мальчишки, которым Иуда раздал последние медные деньги, горланили во всю мочь: "Малка Машиах! Малка Машиах!", но в толпе, среди тех, кто оказался рядом с шествием, - только удивление и веселое любопытство: а это еще кто такой, кому это возносят такую неумеренную хвалу? Слушая Иуду, восхищенно, с гордостью повествующего о Равви, удивлялись еще больше. Хмыкали: что хорошего может быть в Галилее, разве возможен оттуда пророк?

Денис Бутов

Чеченские дни

ЕЩЕ ОДИН ДЕНЬ

Сижу, привалившись спиной к бетонной стене блокпоста. Жарко. Очень жарко. Хочется пить. Вытаскиваю фляжку из чехла, скручиваю крышку, делаю пару глотков. Вода горячая и тошнотно отдает хлоркой. Воду на блок привозят в молочной фляге, получается по фляжке на человека в день. Восемьсот грамм. Хочешь - пей, хочешь - душ прими. Восемьсот грамм, хоть залейся. Жарко. Бэтр мой стоит в десяти метрах, за бетонными блоками. У него сдохло чего-то в моторе, я хрен его знает, что именно. Не разбираюсь я в моторах. В моторах разбирается мой водила по кличке Гаврик. Вон он, залез в моторный отсек, только ноги торчат. Ремонтирует, наверное. А может, дрыхнет. Я бы тоже поспал, но жарко. А ему пофигу.

Александр Быстровский

Hовая библейская энциклопедия

БОГ

Есть только пустота.

Пространство, время, смерть, любовь

Сплетаются, даруя пустоте предназначенье

Обманывать людей

Тенями слов и призраком видений.

Она верховный абсолют.

Hичто не может быть так совершенно,

Как пустота, хранящая в себе

Любой из символов - от розы до огня.

Я вижу в ней свое предначертанье:

Макс Черепанов

?????????????????????????????????????????????????????

? Г О П H И К И ( зарисовка с натуры ) ?

?????????????????????????????????????????????????????

"Что будут стоить тысячи слов,

Когда нужна будет крепость руки?"

В.Цой

День был свободный,летний и солнечный,а потому я с ленцой шел-скакал по тротуару,доверив навигацию автопилоту и сосредоточив внимание на том,чтобы не наступать на трещины на асфальте.Автопилот справлялся прекрасно,останавливая меня на красный свет,обходя встречных прохожих и прочие препятствия.Так шло до тех пор,пока он не встретил перед собой Hоги и не сделал попытки обойти их справа. Попытка не удалась - мешали еще одни Hоги.Тогда автопилот пискнул и отключился,а мне пришлось перестать мурлыкать песенку и спуститься с небес.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Михаил Липскеров

Элохим, о Элохим...

Итак, господа, имеем честь сообщить вам об открытии, сделанном нами на основании рассказа Григория Мовшовича. Человека и еврея, рожденного 1 июля 1939 года в городе Москве, роддом имени Грауэрмана. Формулу открытия записываем прописными буквами: дабы она врезалась в умы российского человечества и смогла поколебать ранее сложившиеся и устоявшиеся представления об одной весьма существенной составляющей нашего с вами бытия. Итак, "БЕЛАЯ ГОРЯЧКА БЫВАЕТ БЕЛОЙ И ЧЕРНОЙ". Черная белая горячка нас не интересует, а вот белая!.. Во всяком случае, до Мовшовича мы о ней не подозревали. Но она существует. И в доказательство этого приводим выше обещанный рассказ Григория Мовшовича.

Эдвард Лир

Мистер Йонги-Бонги-Бой

В том краю Караманджаро,

Где о берег бьет прибой,

Жил меж грядок с кабачками

Мистер Йонги-Бонги-Бой.

Старый зонт и стульев пара

Да разбитая гитара

Вот и все, чем был богат,

Проживая между гряд

С тыквами и кабачками,

Этот Йонги-Бонги-Бой,

Честный Йонги-Бонги-Бой.

Как-то раз, бредя устало

Незнакомою тропой,

На поляну незабудок

ЭДВАРД ЛИР

Веселый космос Эдварда Лира

перевод Дины Крупской

Не нужно доказывать, что каждый из нас, неважно, писатель он или нет, создает вокруг себя собственный мир, карманный космос, цельный и не отделимый от него, начиняет его своими правилами и мерами, населяет фантазиями и другими отражениями своей личности. А потом пытается рассказать о нем, поскольку всякий человек стремится к пониманию. Быть может, любое творчество - это негромкая, ненавязчивая просьба: пойми, раздели мои радости и печали.

Тимоти Лири, Ральф Мецнер, Ричард Альперт

Практика приема психоделиков

Эта версия ТИБЕТСКОЙ КHИГИ МЕРТВЫХ посвящается Олдосу Хаксли

(Июль 26, 1894 - Hоябрь 22, 1963) с глубоким уважением и благодарностью.

Содержание

1. Введение.

Аксиомы и постулаты:

2. ТИБЕТСКАЯ КHИГА МЕРТВЫХ.

ПЕРВОЕ БАРДО: ПЕРИОД ПОТЕРИ ЭГО ИЛИ HЕИГРОВОГО ЭКСТАЗА. (ЧИКАЙ БАРДО)

Часть 1

Часть 2

ВТОРОЕ БАРДО: ПЕРИОД ГАЛЛЮЦИHАЦИЙ (Чонид Бардо)