Отпуск

Олег Малахов

Отпуск

Сначала он пытался говорить. Видимо, уставая от неслышимости слов, он замолчал и сел. Она уже сидела и, смотря на невидимые предметы, уже не слушала, тоже устала. Монотонный звук одной и той же песни на протяжении двух долгих дней с изнурительными ночами перерос в атрибут созвучия голосов. Вчера у них произошел определенный контакт, но не осталось следов. Полночи две головы делили подушку. Получалось, что он чаще находился над ее дыханием. Утром измятая кровать показалась нечеловеческой. Он уже сидел напротив зеркала, нашел свой притихший взгляд, потом покинул постель. Та, которая рядом, просыпалась инертно, в мозгу роилось осознание наслаждения от посещения душевой. Вскоре предвкушение болезненного дня поглотило минутную слабость. Он брился. Опять около зеркала, и опять, не смотря на себя. Казалось бы, они углубились в затишье и всего лишь не пытаются беспокоить двойственность собственного мироздания. Он идет очень далеко, ступая мокрыми ногами по коридору, ведущему из ванной в спальню. Она дрожала и простынею укутывала тело. Простыня сопротивлялась и начала рваться. Он слышал или не слышал треск простыни, однако поскользнулся и, ударившись локтем, просто остался лежать на холодном паркете. Она тяжело дышала и заглушила его неожиданный стон. Заметно было, что брился он тщательно и аккуратно, хотя его движения не подтверждали его внутреннее спокойствие. Ее борьба с простыней выдавала обострение ее менструального цикла. Он проснулся, вопросы исчезли во мгле. Можно сказать: "Дорогая..." и что-то еще. Вставая с пола, он почувствовал запах алкоголя. Он пил вчера. Нет. Вчера он не пил. Потом он сослался на силу причуд. Хотя эрекции утром не было. Может быть, все таки было что-то подмешано. Но его рука наливала воду. Он вспомнил ее дыхание. Но не его запах, лишь определил, что находился в непосредственной близости с ее запахом, исходящим из ротовой полости. Он потрогал свою слюну и попробовал ощутить ее запах, слегка взмахивая пальцами рядом с носом. Затем можно было сказать: "Дорогая..." и извиниться за что-нибудь. Слишком глубокая конкретика ее взгляда отражала неуемную усталость, просачивающуюся за пределы стен и окон. Поток горячей воды слепо обливал ее вспотевшее тело. Но свежесть не обретала свое присутствие. Тело ощущало грязь между пальцами. Когда ей показалось, что уже достаточно воды и можно отдать себя полотенцу, руки послушно закручивали краники. Она продолжала обыденность действий, покидая душевую. В коридоре тело не мерзло, а пылало. "Так действует кипяток," - она думала. Тело продолжало гореть, будто лихорадка поселилась внутри. Пот выступал быстро и непрестанно. Ощущение грязи соперничало с ощущением скуки. Она полагала, что умудрилась заболеть за последние дни. Хотя жарко. Кондиционеры не создают сквозняков. Можно было бы спросить: "А есть ли ветер?" Пот обжигал тело. Она опять легла, уткнув лицо в жар подушки. Он проигнорировал ее проход по коридору, продолжая лежать на полу. Тем не менее он ощутил холод и начинал тереть руками полуодетое тело. Мороз происходил от попытки заключить в руках обмокшее полотенце. Он знал, что в этих комнатах нет кондиционеров, а окна открываются лишь ударом в стекло. Прозрачный барьер выпрямлялся в его сознании, конструируя связи с его инстинктами. Ему хотелось чего-то или вовсе ничего не хотелось. Она отчаялась расстаться со всепоглощающим огнем. Ее природа кровоточила. Ей захотелось...наверное, она просто была бы не против, если бы кто-нибудь был свидетелем ее странного изнеможения. Вечером можно было бы идти куда-то. Дом находился недалеко от места праздничной ярмарки, что-то вроде блошиного рынка. Многое привлекает. Они когда-то были влекомы. Сложно определить уровень их увлеченности чем-то. Он гладил рукой подбородок, а она меняла белье. Телевизор оставался включенным всю ночь. Музыка в магнитофоне соединяла часы. Ему не сложно было уснуть на полу, открытой раной остались его заключительные к определенному моменту мысли. Вроде бы ничего естественного не осталось, лишь изредка бросало в дрожь от ненайденности и безответности. Борьба не происходила. Двойственность расширялась. Прежние впечатления не волновали, новые не возникали. У нее не было больше причин быть прекрасной, а он воплощал отрешенность в отношениях с внешностью. Ей больше не хотелось загадочно смотреть, у него исчез взгляд в глаза, своих он уже давно не видел. Он утерял обеспокоенность своим здоровьем, а она доверилась предположениям. К вечеру ему вновь хотелось говорить. Он предпочел разговор с зеркалом, молчаливый разговор. Может быть, он помнит заветные слова, которые говорила ему мама, и его маме говорила мама. Та, что рядом, может стать мамой, а знает ли она эти слова... А если необходимо добраться до потаенного корня и преодолеть непреодолимую высоту? А если не думать об этом? Можно ли жить, не думая об этом? А если мысль об этом равносильна смерти... Как бы то ни было, ему некуда было повернуть голову. Смысл движения головой его перестал тревожить. Сказывалось отсутствие объектов. Звезды не покрывали небо или покрывали, руки теряли ощупь, глаза подвергались истязанию бессонницей. Она теряла сны и ошибочные видения. Оказывается, можно отвыкнуть просить прощения и прощать. Оказывается, возникает отсутствие необходимости. Подарок дорог или нет. Любой подарок дорог, возбудитель боли или забытье. Преподношение подарка - древний обычай. Для нее подарки остались сумрачным светом давешних воспоминаний. Он чаще дарил, а получал подарки крайне редко, но вскоре начал забывать, кто подарил ту или иную вещь, а еще со временем он перестал отличать подарки от купленных им вещей. Сказать бы: "Я - твой", ответить бы: "Твоя..." и что-нибудь прошептать. Можно использовать единственный язык, доступный созвучию двух голосов. Песня призывает: "Будь там, куда зову, когда зову." Действительно ли нужно оказаться там, где..., для того, кто... Наблюдается вторжение деконструктива в настроение сознания, опутывается мыслительная жила. У него росли ногти. Недавно он избавился от ногтей на ногах. На руках ногти уже мешали. Она посещала салоны красоты, парикмахерские, и визиты превратились в неотъемлемость... Путь не омрачался очередями или неквалифицированностью персонала. Она приходила и уходила, за ней наблюдали, но скучая и без интереса. Еще она заходила в магазины. Он перестал стучать в ее двери, пытаясь проникнуть в ее размышления. Она работала где-то, но не долго. Он работал дольше, отдыхал меньше. Не хотел или хотел работать и отдыхать. Там, где он работал, было скучно, но отдыхать было скучнее. Он садился на стул и вставал несколько раз. Остался стоять. Раньше они кормили друг друга. Радовались этому занятию. Все еще можно начать накрывать на стол и шутить, а потом смеяться над собой вместе. Он стоял молча, разделся, ходил долго по комнате то кругами, то диагоналями. Он утруждал себя, случайно посмотрел на часы на стене. Она все время лежала, жар сменился испариной. Ей хотелось есть. Она получала удовольствие от возможности испытывать чувство голода. Ее беспокоили не мысли, а ощущения. Может быть, она была той, кто она есть, или ее не было. Он подозревал, что его нагота непривлекательна. Он ждал, когда его окутает холод. Через некоторое время ему стало холодно. Он увлекся этим ощущением. Подобно той, которая рядом, он стремился испытать что-то или ни к чему не стремился. "Здравствуй! Слышишь ли ты меня..." И потом дождь из слов и взглядов. Это кто-то видит сон, или вообще ничего не видит. Потом вырвался поцелуй, оставляющий след или все уничтожающий. Он попробовал одеться и опять раздеться. Холод опротивел и опять понравился. Ему что-то нравилось, или ничего не было. Она вышла из комнаты. Голод продолжал щекотать ее внутренности. Помнит ли он детство? Оно было нежным, или его не было. Память присуща людям. У нее есть память, но она ничего не помнит. Он неожиданно ощутил влагу на лице. От холода его глаза слезились. На щеках были слезы-призраки. Забавным занятием оказалось их вытирать. У нее урчало в животе. Игра желудка вышла веселой. А вскоре глаза, кроме слез, обрели невыносимую резь. Нутро принялось издавать ядовитые звуки. Воцарилась душная тоска. А если им уехать... Они могли бы куда-то уехать. Но они уезжали до этого. Они часто ездили в разные стороны. Поездки отягощали. Поездки уходили в никуда, как будто их не было, или их не было. Иногда люди, будучи рядом, называли себя друзьями. Он интересовался этими людьми. Она их теряла, искала, находила и теряла. Эти люди умели развеять скуку. Не было напряжения. Им легко удавалось разнообразить жизнь, однако разнообразие через время угнетало. И он не знал, куда исчезли эти люди. Она думала, что они появятся, или не появятся, и не ведала она, были ли они. Она застилала и расстилала постель. Потом сменила постельные принадлежности. Она комкала грязную простынь и разворачивала ее. Легла на пол и укрылась грязной простыней. Так она лежала до конца дня. Он гладил себе костюм. Гладил рубашки. Нарочно прикоснулся к утюгу снизу, вскрикнул негромко и выключил утюг. Палец начал болеть от ожога. Боль ускорила прощание со светом улиц и погружение во мрак. Дожив еще один день, глаза не закрывались. Лучше ли смотреть в темноту. Или свободнее станет от ночного воздуха. А окна закрыты, и нужно разбить стекла, чтобы пустить внутрь новое дыхание. Она откинула рваную простынь, подняла торс и застыла сидящая на полу. Прозрачная вертикаль нависла над нею. Окна не имели окон, как глаза без глаз. Он протиснулся в комнату. Вместо слов: "Любимая моя" и ласкового взгляда он касался стен, врастая ладонями в их твердь. Музыка не покидала пространство бессмысленной двойственности. Никто не пытался реанимировать красоту. Неотвратимое раздражение распространилось внутри помещения. Ночь предвещала сон, как избавление. Элементы инфернальной активности застывали в мозгу: застыл звук огня на кухне, скрип лифта где-то снаружи проник во внутренность восприятий, начиналось стонущее соединение. Когда-то они занимались сексом. Часто физическая близость открывала новые впечатления, порождала удивительные ощущения. Страсть превратилась в данность и вскоре растворилась в обыденности. Где ощущения столь необычайные? Есть возможность прикасаться к телу, но возникло чувство отсутствия тела, отсутствия тел, своего, чужого, или отсутствовало чувство, либо отсутствовали не только тела. В комнате не было стульев, столик у зеркала завален косметикой, на полу - лоскуты простыни, одежда, какие-то бумаги... Он любил зажечь свечи. Их свет что-то возрождал, забытое или незавершенное волнение, или успокаивал, хотя видимо, всего лишь время ползло незаметнее. Язык прилипал к зубам, страдальчески барахтался между небом и корневищем. Тело беззвучно общалось с мозгом. В мозгу оказалось определенное пространство незаполненным. Пустота призывала к раскрепощению рефлексов и сенсорики познания. "У меня болит." "Что, дорогая?" И разговор произрастал из онемения, или он закончился, не начавшись. Сон настиг его в коридоре. Его ноги мешали ей передвигаться. Она вновь открыла возможность нанизывания минут, часов. Ходьба помогала родиться бешенству. Из ванной по коридору в спальню - попытка обрести признаки ирреальности. Восьмая, двенадцатая попытка. Звезды горят в последнем виде из окна на кухне. Она спотыкалась, проходя по коридору. Наблюдалось уверенное постижение психологического срыва. Вскоре она топтала ногами его ноги, била руками, укусы, которые она применила вскоре, обозначили ее временное наслаждение. Он не собирался сопротивляться ее столкновениям. Похоже, ее удары соответствовали его чаяниям. А можно устроить праздник, пить вино, он приготовил бы что-нибудь необычное, она надела бы красивое платье. Они бы целовались. Им нужен праздник, или все праздники похожи. Он продолжал лежать в коридоре. Было время, когда она думала о боге. Ему хотелось, чтобы она думала только о нем, не о религии, он объяснял все самостоятельно. Ее вера ослабла, или она никогда ни во что не верила. Он лежал в коридоре и молчал, проснувшись. Можно сплести кокон вокруг себя, замкнуться, или исчезнуть. Он иногда употреблял наркотики. Она напивалась. Временно это развлекало. Завтра может приехать чей-то родственник, или их уже нет, а может быть, их не было. Они бросали друг друга. Многие лица осели в мозгу. Каждое прощание было прощанием навсегда. Вероятно, им следовало отдаться одиночеству, иметь любовников, непринужденно развлекаться. Но он умел читать ее мысли в разнообразии городского словомира. Она слышала его отчаянный призыв, заглушаемый автотранспортным стоном. Они соединялись, скрещивались, совокуплялись странным образом. Были моменты, когда они не здоровались, встречая друг друга. Некий непостижимый элемент определил их единство. Заманчивые тропы непослушания однажды перестали существовать. Они остались вдвоем. Неоднократно слышали: "Будь со мной" и подчинились. Он верил. Она надеялась. Они чувствовали, или играли, или бездействовали, а может быть, ждали, не зная, чего они ждут. А потом... Потом она решила заказать много еды и есть всю ночь, делая небольшие перерывы для посещения туалета. Она не дозвонилась с первого раза, затем еще несколько пустых звонков. У нее есть деньги. Она много потратит. Вскоре телефон ответил. Он не мог больше слышать музыку. Он схватил магнитофон обеими руками и размозжил его овальный корпус, швырнув далеко от себя. Музыка иссякла, разбившись о бетон стены и оставив на ней значительную вмятину. Она смотрела в окно и не обернулась после треска ломающегося пластика и дрожания стены. Она помнила мелодию оборвавшейся песни. Когда-то ей нравились звуки скрипки. Она недолго напевала застывшую мелодию. Он приближался, увлекшись ее живым голосом. Он знал, о чем песня. Неожиданно он пожалел о том, что совершил. Хотя бесспорно, это оживило его сознание. И вскоре он осознал пользу проделанного. Она смотрела в окно. Невозможность втиснуть свой разум в прозрачность коварного стекла отразилась в ее глубоком раздумье. Стекло дышит и пейзажами заполняет ее глаза. Он прополз в ванную и, поднявшись и пустив воду, нашел зубную щетку, промыл и засунул в рот. Он грыз щетку недолго. Она оставляла следы. Она ожидала. Скоро привезут еду. Привезут ли? Она взяла трубку телефона, отделила ее от аппарата. Она делала это аккуратно. Сказать бы: "Ты - особенная" и услышать: "Мне хорошо с тобой." Затем она не менее целенаправленно подняла телефонный аппарат над головой и бросила вдаль. Слабый треск ее не воодушевил. Но стало легче. В комнате было просторно. В квартире несколько телефонов: "Будет, чем заняться," - подумала она. Прошло то время, когда она читала. Ее привлекала возможность обладать книгами. У нее была страсть добывать редкие экземпляры. Он коллекционировал брелки и открытки, но никогда не относился к этому серьезно. Они приобрели привычки и осознали прелесть не подчиняться им. Он бежал от окна, взволнованный разоблачающим невидимым взрывом уличных красок. Она зажгла огонь на кухне. Может быть, ей важен процесс горения или утраты усталости. Ему хотелось заблокировать дыру внутри. Он растянулся на полу и заплакал. Рыдания раскрепостили его. Они могли бы растить детей. Она хотела родить ребенка. Он был против, хотел подождать, а когда изъявил желание иметь детей, ее страсть растаяла. Они еще молоды, и она еще может родить. Но не хочет. Замыкается круг, или не замыкается. Поцеловать бы рассвет и выпить небо. Ее мысль прерывается звонком в дверь. Он был не продолжительным. Резкий звонок возбудил ее. Ожидание следующего звонка оказалось увлекательным занятием. Второй звонок - тягучий и настойчивый. Она как будто не обратила на него внимание. Потом были еще звонки. Их было несколько. Она уже напевала угасшую песню. Ее голос выдавал внутреннее удовлетворение. Вскоре тишина вновь разделила квартиру на части. Он расстраивался редко. Сквозь его глаза всегда просачивалась грусть. Он закурил сигарету. Лег на постель. Опять встал. Пепел сыпался на пол. На нем нет одежды. Он потушил сигарету, ткнув ее себе в живот. Взвыл. Бросил окурок в сторону. Он хорошо знал ее тело, мог моментально найти любую родинку на нем. Она удивлялась его способностям. Они хранили свой общий запах, или забыли о нем. Фотографии, запечатленные мгновения. Сколько их было у нее, у него? Или их не было. Будут ли? Они углублялись в фотографии, но вскоре разучились узнавать мгновения. У него осталось что-то глубинное, или ничего не было. У нее выстроена система, подавляющая ее внутренности, а она устала от внутренних желаний. Они присутствуют или отсутствуют, и она не в состоянии дифференцировать побуждения. Он послал все к черту. Они живут, или прощаются, или завершают цикл, или замыкают круг, или умирают. Его сложное падение с кровати отражается в ее полуживых глазах. Вероятно, они очнутся, оцепенение исчезнет, они выйдут на улицу, или боль заставит изменить имена и все забыть, и начать заново, или застыть, или, устав друг от друга, от каждого мгновения, утратить любое ощущение жизни. Ему показалось, что она начинает новую игру, а она обратила внимание на его заинтересованность и закрыла глаза.

Другие книги автора Олег Сергеевич Малахов

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

О КОМ ПЛАЧЕТ ОСЕНЬ?

Пасмурное, неприветливое небо большого города, проливало горькие слезы на серые тротуары. Было сыро, противно, одиноко. В такую погоду всегда забываешь о том, что осень не вечна, как и все на свете. Она давит своим серым, угрюмым сводом на грудь и затрудняет дыхание. Она навевает такую смертную тоску, что ты никуда не можешь уйти от самых нежеланных мыслей, ты никуда не можешь убежать от воспоминаний, которые рвут душу на части. И даже сильным людям, способным преодолеть бесчисленное множество трудностей, людям с оптимизмом относящимся к жизни, кажется, что этот дождь вечен, и хочется... плакать.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ДОКТОР ШАХОВ

- Советую вам абсолютно точно придерживаться моих рекомендаций, - произнес врач, несколько отстранившись от своего пациента, - Любое искажение может привести к неудаче всего лечения в целом.

- Ну что вы, доктор, - сказал пациент, - Ни в коем случае. Какие уж тут искажения?.. Все, что вы говорите, для меня закон.

- Очень хорошо. Осталась только одна формальность. Подпишите, пожалуйста, документ, о котором я вам говорил в самом начале. Это лишний раз укрепит ваше стремление ни на шаг не отходить от моих советов. В противном случае, я снимаю с себя всякую ответственность за результат лечения.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ОКЕАН ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ

Жарко... Видимо, запоздалое лето попыталось немного компенсировать холодную погоду июня, завысив среднесуточную температуру градусов на десять. Птицы, изможденные жарой не меньше, чем люди, совсем перестали чирикать. Даже комары, осы и другие насекомые, которые постоянно надоедают отдыхающим, и представляют собой ложку дегтя в бочке меда, коей и является отпуск для человека, все забились по каким-то прохладным щелям. На улице было исключительно тихо, и, казалось, сам воздух страдает от жары, обливаясь потом... Тридцать пять градусов по Цельсию выше нуля, шутка ли? Но, похоже, жара была вовсе не помехой для молодого мужчины, уютно устроившегося в гамаке под сенью огромных дубов, что росли рядом с его домом. В руках мужчина держал газету, но чувствовалось, что она совсем ему не нужна - просто, если бы он улегся в гамак без прессы, то наверняка выслушал бы от любимой жены нотацию о бесцельно потраченном времени. А так, с виду погруженный в чтение, он мог с полной самоотдачей предаваться своим мыслям. Слыша окружавшую его тишину, он искренне ей наслаждался. Дело в том, что в городе, где он проживал с женой и ребенком, обычно было очень шумно. Поэтому, только приехав сюда на дачу, он мог спокойно расслабиться и насладиться загородной тишиной. Однако даже здесь время от времени вспыхивали различные междоусобные конфликты, в которых от нечего делать всегда принимали участие его соседи. Ему же до конфликтов дела было мало, ведь он всегда придерживался точки зрения, что их следует избегать, и лучше уж двигаться туда, куда вынесет течение, - течение судьбы... Действительно, зачем пытаться что-то изменить? Своими поступками, плохими или хорошими, мы нарушаем идеальный баланс сил, установленный природой. Допустим, сделали вы хороший поступок. Думаете, что мир станет от этого чуть лучше?.. Нет!.. Для того чтобы мир стал снова замкнутой системой, кто-то должен делать кому-то зло. Иначе никак. Пора бы всем понять закон сохранения энергии! Тогда бы на всей планете закончились разрушительные войны, во время которых люди ради благих целей уничтожают себе подобных. Добро или зло эти войны?.. И то, и другое... Если бы каждый человек, как вот сейчас, например, ничего не делал, то баланс оставался бы неизменным. А следствием того было бы счастье всех на Земле живущих... Предаваясь таким мечтаниям, мужчина опустил газету себе на грудь, и закрыл глаза. Ему уже начинали представляться картины мира настоящего счастья, мира полного бездействия. Но... - Милый, ты спишь? - спросил приятный женский голос, и с мужчины тут же слетел всякий сон.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ДЕМОН ДОБРА

"Мир - это жуткое место".

Стивен Кинг.

"Часть вечной силы я, всегда желавший зла, творивший лишь благое".

Иоганн Вольфганг Гете, "Фауст".

- Проснись, - позвало спящего молодого человека странное существо с веселой козлиной мордой и, заметив, что тот не реагирует, повторило просьбу, подталкивая парня своей ручонкой.

- Отстань, зануда, - ответил парень, - Ты уже неделю мне не даешь спокойно поспать, я уже измучился выполнять твои причуды. То туда, то сюда. Загонял совсем.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ПОДЗЕМКА

От авторов:

Этот рассказ несколько сложен для восприятия. Мы достаточно долго думали над тем, стоит ли вообще публиковать его. Решение, правда, было единогласным стоит!

Олег Малахов и Андрей Василенко.

...и это не самое важное... Чего ж я хотел?.. Сколько раз, стоя на эскалаторе и вглядываясь в лица проезжающих мимо людей, я задумывался, о том, кто эти люди. Куда они спешат? Зачем? О чем размышляют? Что занимает их в данный момент? Не один раз ведь задумывался... Если едешь в метро, и с собой нет ничего, на что можно отвлечь свое внимание... Газеты, допустим, книжки какой-нибудь...

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

СЧАСТЬЕ

- Мама, я кушать хочу, - капризно сказал мальчик, вытирая кулаком соплю, которая уже минут пять целенаправленно прокладывала себе путь на свободу. Совсем недавно он у меня на глазах сьел порядка шести вареных яиц.

- Сейчас, мой сладкий... - моментально засуетилась женщина. Мать и сын были под стать друг другу - две свиноподобные горы мяса и жира. А я ведь всегда с отвращением смотрел на людей подобной комплекции.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

СУДЬБА

"Теперь живешь и не гадаешь:

Ну, сколько жить еще мне лет?

Ведь все равно так верно знаешь,

Что настоящей жизни нет".

Ф. Сологуб.

Запись первая:

"Интересно, на улице сейчас солнышко или пасмурно?.. В общем-то, конечно, это не так важно... Надо бы представиться для начала... Меня зовут Верекундова Ира. Я так думаю, во всяком случае... Точнее, мне сказали, что меня зовут Верекундова Ира. Странно, но эти имя и фамилия не вызывают у меня никаких ощущений.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ТЕМНОТА

Из весьма разнообразного людского многоголосия больше всего выделялись два не очень трезвых голоса.

"Сережа, я тебе точно говорю, что здесь лучше!" - говорил один. "Отстань", - тянул другой. Зорина из чистого любопытства оглянулась и увидела двух мужиков, не очень твердо стоявших на ногах. Один из них уцепился за перила лестницы, ведущей к входу в магазин, и явно намеревался полезть наверх прямо по этим самым перилам, полностью игнорируя ступеньки. Другой держал его за рукав и все время повторял: "Сережа, здесь лучше!". Но Сережа, видимо, руководствовался какими-то своими соображениями. Он то и дело отдергивал руку и еще крепче хватался за перила. "Отстань!" - кричал он хриплым голосом. "Как знаешь!" - сдался, наконец, его приятель, отойдя в сторону. Очень умно, между прочим, сделал, потому что Сережа тут же оторвался от перил и поинтересовался: "Саня, ты куда?". "Никуда! - ответил Саня, - Я же тебе уже говорил, что здесь значительно лучше". "Где?" - спросил Сережа. "На ступеньках!" - пояснил Саня и снова взял приятеля за рукав. "На них значительно лучше", - повторил он. Зорина сначала усмехнулась, а потом помрачнела - вспомнила своего бывшего мужа, который имел обыкновение, как говорилось в монологе одного известного юмориста, "приняв традиционный воскресный пудинг", гоняться за ней с молотком. Они развелись в день ее тридцатилетия. С тех пор она ненавидела свои дни рождения. Прошло минуты две, прежде чем Зорина, наконец, осознала, что стоит на обочине шоссе с вытянутой рукой.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Когда я перешел реку по старому деревянному мосту и оказался на другом берегу, я понял, что попал в детство. Кому-то удалось восстановить давно исчезнувший мир, все, что иногда приносили сны и воспоминания. Я стоял на берегу и смотрел на гору и на лес. Все было точно такое, как в детстве, и вдали был виден дом, тот самый, из которого я ушел много лет тому назад. Он стоял на холме, дом моего детства. Мир возвращался ко мне не спеша, со скоростью пешехода, рядом с которым идет пространство, показывая свои дары, вдруг возвращенные мне далеким прошлым. Кто поставил эту удивительную драму, в которой я должен был изображать блудного сына? Случай? Но случай всегда посланец настоящего, его верный слуга, и до прошлого ему нет никакого дела. Да, детство шло ко мне навстречу. Тропа ласково касалась моих подошв. И деревья, узнавая меня, передавали одно другому радостную весть, что я вернулся в свой край. На поляне заржала лошадь. Та самая, которую мы звали Чалкой. Чалка нисколько не изменилась, словно кто-то остановил все часы и люди забыли, что надо срывать листы на календаре. Затем я увидел ветряную мельницу. Она стояла на том же месте, возле ручья, закрытого густо разросшимися кустами смородины. Как я любил эту старенькую мельницу и особенно ее большие деревянные крылья! И мельница тоже любила нас, ребятишек, приходивших собирать смородину сюда, к прохладному ручью. Я нагнулся над ручьем, зачерпнул ладонью студеную воду и поднес ее к губам. Прошлое коснулось моих губ ласково и осторожно. Ручей звенел, мягко ударяясь о круглые камни, исполняя все ту же монотонную песенку, которая началась задолго до моего рождения и все длилась, длилась, длилась, соединяя вечную бодрость с нескончаемым детским сном. Ручей звенел, и его звон возвращал мне давно утраченные дни и то никуда не спешащее бытие, когда ты чувствуешь, что все только что началось, как утро, заглядывавшее в окно вместе с синим кудрявым облаком, плывущим в просторном деревенском небе. Ручей словно говорил мне: — Не спеши. Задержись здесь, посиди. В мире, куда ты вернулся, никто не спешит. Это же твое возвратившееся детство.

Что ожидало юного Келдера на родной ферме? Скука смертная. Чего он хотел от жизни? А чтоб было нескучно и разнообразно. Значит, что надо было делать? Рюкзак на плечи - и вперед по Волшебной Дороге. А впереди... Да-а... Впереди - крылатая красавица, волшебник - недоучка. Впереди - бандиты, демоны, демонологи, заклятия, проклятия, чародеи, те, кто нуждается в защите, и те, от кого не знаешь, как и защититься-то. Впереди - великие города и великие приключения. И уж до того нескучно и разнообразно, что безнадежно мечтаешь об одном - сбавить обороты...

Желтая лента реки неспешно вытекает из тонкой щели горизонта. Скалы древних зданий бессмысленно таращатся в ее мутную глубину. Гранит и бетон набережных осыпаются вниз серой мертвой пылью, добавляя реке строительного материала для дна и берегов. Уровень ее, долго остававшийся неизменным, с течением времени незаметно растет. Грязные волны уже омывают лапы прозрачных сфинксов, царственно разлегшихся на нефритовых парапетах, когда-то находившихся высоко над водой. Через какое-то время грандиозные статуи окончательно исчезнут под неумолимой властью прибывающей воды, но пока еще величие их сильнее стихии.

Рисунок А. Банных

В медчасти Крылечкина сначала смотрели на рентгене, потом на тепловизоре, потом на нейровизоре с какими-то непонятными фильтрами, затем, обстукав и обслушав, часа два мучили хитроумными психологическими тестами — и, наконец, передали из рук в руки высокой стройной блондинкв из отдела кадров.

На блондинке был серебристый брючный костюм из только что вошедшего в моду релятивина. Собственно, серебристым он оставался лишь первые минуты. Пока блондинка изучала новенький диплом Крылечкина и расспрашивала его о семейном положении, о темах курсовых работ, костюм поголубел, налился лазурью, и, словно по небу в цветном фильме, по ткани поплыли легкие белые облачки.

Предсказание вулканических извержений, использование энергии вулканов и строительство промышленного центра у подножия укрощенного вулкана.

Первая публикация повести — журнал «Знание-сила», 1954-1955 гг.

Художник Аркадий Александрович Лурье.

Девяностолетний Джекоб Пинбэнк лежал в изоляторе и громовым голосом, который был слышен на пятьдесят метров вокруг, убеждал каждого, кто заглядывал к нему, что его, Пинбэнка, пребывание здесь — дикое недоразумение. Еще бы! Чувствует он себя превосходно (дай бог доктору такого здоровья!), а ежели кто сомневается в силе его рук, то — хо-хо! милости просим! Колет в груди? Ерунда! Чушь собачья!

Однажды в изолятор проскользнул юноша в белом халате.

Шлагбаум был поднят. Машины — три тяжелых крытых вездехода, не сбавляя скорости, проскочили мимо часовых.

— Прошли! — проговорил в микрофон лейтенант.

— Принято! — прозвучало в динамике. Офицер уступил место солдату и, натягивая на ходу перчатки, вышел из караульного помещения.

Над шоссе, запорошенным снегом, еще кружили белесые вихри, поднятые машинами. Лес вплотную подступал к дороге, и только в той стороне, куда она убегала, в его темную зубчатую стену клином врезалось звездное небо. Вслушиваясь в затихающий рокот моторов, офицер похлопал по карманам шинели, разыскивая папиросы… Закурить он не успел: сирена хлестнула по вершинам деревьев. Ее вопль заполнил все вокруг. Боевая тревога!

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Олег Малахов

ПЕНИСТЫЙ НАПИТОК*

(пенис, ты и напиток)

ПУТЬ ИЛЬЗЫ

Утром постель была чиста. Грудь питала малыша. Капли молока прятались в складках ночной рубашки. Он мог ждать ее и не замечать своего одиночества. Шесть месяцев, как полдня. Очнись он однажды в ее руках, что случилось бы с его сердцем? В мерцании электричества на предпоследнем этаже и в жужжании комаров, облепивших лампочки, сохранились остатки ее-его поиска.

Олег Малахов

Реакция

Про лужи на улице было не интересно говорить после того, как в соседнем измерении нашлось место для не определившихся в своих желаниях людей. Многие из них и не подозревали, что из слов, которые они употребляли в своих песнях, можно было почерпнуть несколько важных для установки связи со смежной галактикой фраз, которыми обозначаются идеи, вовсе не лишенные смысла. В директории, в которой находились все покинутые во время дождя, никогда не следовали букве закона, как, в целом, и какому-либо словарному приношению программистов. Их никогда не считали серьезными носителями словесной культуры, в их словах всегда пытались или действительно замечали некую формулизованность, хотя те естественно никогда не пытались показаться непонятными в том, что они высказывали. Многообразный словомир мог будоражить простого прохожего, усмехающегося и размахивающего руками, но ни в коем случае он не мог зародиться в убогости непомерно привлекающего измерения восьмого облака, как его неудачно назвал сосед, который носил каску. В некотором неподдающемся объяснению городе уже были предприняты попытки не вступать в контакт с неразумными потребителями слов без назначения; в скором времени все слова, употребляемые не по назначению, приобрели ранг незнакомых и не разрешенных для употребления на протяжении определенных временных отрезков. Поток фраз, который невозможно было перевести на язык, который давно считается понятным населению смежного измерения, укрылся в дополнении к вечной симфонии человечества. Ее не слышали, но о ней знали, и всем было не сложно ее создать заново с умеренным набором знаков, не подвластным измерениям. Лучше бы все умерли, не пересказывая сказок, никогда не слышанных и не чудесных, и лишь несколько искренних, но лишь неподдельных. Этот вариант избежания погружения в невесомость трогает уже своей формой и посторонней реакцией, которая не заставляет возникнуть анализы. В крови не определялись лейкоциты, в крове не определялись телосплетения, телесплетения не определялись в летнем воздухе. Воздух был не просто летним, но и достаточно лётным, и те, кто не поддавались мыльным операм в домашних кинотеатрах, готовились к прыжку в иное измерение, не подчиненное вторжению жалких простуд и ломки суставов.

Олег Малахов

Течение

Моему ангелу-хранителю посвящается...

Тревога литературной депрессии. Руки не слушают чью-то далекую долгую сагу. Мы героичны. Нам не страшно бояться страха, не подвергая пыткам свой беспечный возглас о чем-то неземном. Подойдите к запаху девственницы настолько близко, насколько возможно, начинайте глубоко вдыхать воздух, не поддавайтесь запахам извне, дышите и умирайте от невозможности задохнуться. Я похож на просителя лишнего глотка воздуха. Постоянство губительно. Ты проводишь пальцем по моему телу: грудь, живот, - я воспринимаю как должное жест твоей руки.

Олег Малахов

"Зеркало"

ОТ АВТОРА :

Этот рассказ я посвящаю Наташеньке Свирюковой, которая, сама того не подозревая, подала мне ту замечательную идею, что легла с основу сюжета.

Телефонный звонок прорезал тишину, царившую в квартире. Этот высокий и резкий звук быстро вывел Ярова из состояния оцепенения. - Да, - немного сонным голосом сказал Яров, подняв телефонную трубку. - Федор Тимофеевич, здравствуйте, - последовал ответ, - Что, не узнаете? - Да не особенно, - ответил Яров, который действительно никак не мог понять, кто же это звонит и отвлекает его столь наглым образом. - Презентацию последнего компакт-диска помните? Которая два месяца назад... - Ну, - оборвал Яров. - Я к вам подходил там. По поводу новой группы... - Помню, - произнес Яров, - Я обещал вам прослушивание? - Не мне, а группе, которой я занимаюсь... - Ну это понятно, - еще более грубо оборвал звонившего Яров, - Короче, приезжайте ко мне на студию. Там и поговорим. - Ребят мне с собой брать? - Каких ребят? - Группу мою... - Не нужно. Берите фонограмму и мы спокойно ее прослушаем. - Так нет фонограммы. - Что значит нет? - уже раздраженно произнес Яров, - Вам что, негде записаться? - Да..., - ответил собеседник, - Слушайте, может я не вовремя звоню? Может я вас отвлекаю? - Кстати, откуда у вас мой телефон? - вопросом на вопрос ответил Яров. - Так вы ж мне сами его дали, - удивленно сказал звонивший, - На презентации. - Чего-то не помню... Хотя, на презентации, особенно в конце, я мог и не такое сделать... - Ну это да... - засмеявшись, произнес собеседник, - Это бывает. - Ладно, - сказал Яров, - У вас есть адрес моей студии? - Есть. Вы и его мне тоже дали. - Хорошо... Сможете завтра ко мне подьехать? Часиков в одиннадцать? - Можно. Время-то есть. Было бы у вас желание... - Ну, я же обещал. - Значит, так и сделаем. Завтра, в одиннадцать часов, у вас на студии. Приеду с ребятами. - Отлично, - сказал Яров, - До завтра... - Спасибо. До свидания. - Угу, - промычал Яров и тут же повесил трубку. "Да... Пить надо меньше, - подумалось ему, - Сам дал этому шизику свой домашний телефон, да еще и адрес студии. Он теперь, наверное, на каждом углу будет рассказывать, что не такой уж я плохой, каким кажусь на первый взгляд." Яров поднялся с дивана и направился на кухню. "Надо бы отрубить телефон... Им же что говори, что не говори - все равно звонить будут. Конечно, без меня и дня не проживут... Ни минуты покоя!.. Может коньячку хлебнуть? Для храбрости. Все же, как не крути, нервничаю я. А с коньячком-то и полегче будет... Хотя, какой на хрен коньяк. Ведь ясно ж сказано - ни капли спиртного". Дойти до кухни Ярову, однако, не удалось. Телефонный звонок вновь, как нежданный гость, взорвал тишину квартиры. - Вот черт!!! - воскликнул Федор Тимофеевич и вернулся в комнату. Затем рывком снял телефонную трубку с рычага. - Да, - произнес он. - Алло! Федор Тимофеевич, это вы? - Да, - ответил Яров и закрыл глаза от нахлынувшего бешенства. Звонил тот же кретин. - Это снова я. Насчет группы... - Понял! - Тут понимаете какая проблема... Не смогут мои ребятки завтра к вам подьехать. Они сегодня новую композицию вместе пытались написать. Ну и дописались до чертиков. Я им звоню, а они и лыка не вяжут. - Очень хорошо, а я-то здесь причем? - Яров начал наматывать провод трубки на палец. - Так я говорю - не смогут они завтра к вам подьехать. Им же еще отойти надо. Тут не до деловых встреч... Может я один подьеду? - Послушайте, что вам от меня в конце концов надо? - не выдержав, заорал Яров. Копившееся весь день напряжение просто умоляло дать волю эмоциям. И Яров решил сделать такой подарок своей нервной системе. - Я ж вам ясно, на чистом русском языке сказал - приезжайте!!! Раз уж собрались - приезжайте! Меня мало волнуют алкогольные проблемы ваших ребят... - Простите, я, видимо, вам помешал, - произнес звонивший заметно упавшим голосом, - Я позже перезвоню. Тут Яров просто озверел. - Слушайте, катитесь вы... Со своим ансамблем... Еще раз позвоните и уже точно не один нормальный продюсер за вас не возьмется! Гарантирую! - с этими словами Яров повесил трубку. Затем нагнулся и вырвал телефонный шнур из розетки. - Теперь ты заткнешь свою пасть, скотина! - прокричал он в пустоту,Достал!.. Федор Тимофеевич перевел дыхание. "Так... Спокойствие и еще раз спокойствие. Совсем нервы сдали... Так нельзя. Мне сегодня так совсем нельзя. Иначе все псу под хвост".