Он сможет метнуть звезды

Виль БЫКОВ

ОН СМОЖЕТ МЕТНУТЬ ЗВЕЗДЫ

Предисловие

Джек Лондон! - это имя давно уже стало легендой. Талантливый новеллист и романист, публицист, драматург, поэт. За семнадцать лет интенсивного творчества, каждодневного упорного труда им написаны 191 рассказ, 20 романов и повестей. Джек Лондон не чужд был и фантастического жанра.

Публикуемые в этом однотомнике произведения мало известны широкому читателю. За исключением, пожалуй, четырех-пяти новелл, они не печатались в его сборниках. Два рассказа ("Голиаф" и "Бессмертное нашествие") не переиздавались с двадцатых годов, а такая вещь как "Тысяча смертей", вообще была обнаружена мной среди неизвестных сочинений замечательного американского писателя. Несколько ранее мною был разыскан очерк "Мертвые не возвращаются".

Другие книги автора Виль Матвеевич Быков

Виль БЫКОВ

НА РОДИНЕ ДЖЕКА ЛОНДОНА

Статья

Отчаянно тарахтя и мелькая на солнце винтом, геликоптер поднял меня и понес над Сан-Франциско, мимо многомильного моста через огромный залив - к Окленду и Беркли. Вот под нами островок Алькатрас с опустевшими коробками зданий тюрьмы. Это его два года назад захватили и много месяцев удерживали индейцы. Исконные жители Америки потребовали прекратить дискриминацию индейского народа.

Очередной 28-й выпуск сборника «На суше и на море» раскрывает темы, связанные с изучением и описанием Земли. Широко освещен исторический план ее исследования и освоения. Представлены очерки и рассказы зарубежных писателей. Традиционно в сборник включена фантастика.

Тридцатый выпуск научно-художественного географического сборника «На суше и на море» поведает читателям об интересных и захватывающих путешествиях и приключениях, о неизвестных и малоизвестных явлениях в жизни нашей планеты. В сборнике поднимаются острые проблемы по охране окружающей среды. Традиционно представлена фантастика советских и зарубежных авторов.

Популярные книги в жанре Публицистика

«Трудолюбие и даровитость г. Соловьева всем и давно известны. Кроме лекций университетских, кроме пространных статей, помещаемых в журналах, сборниках, ведомостях, г. Соловьев нашел время для обрабатывания и издания в свет важного труда, «Русской истории». Первый том перед нами. Уважая вполне даровитость автора, желая ему продолжать идти вперед, мы, однако, не согласны со многими его воззрениями. Критики на сочинение г. Соловьева уже появились…»

«В первом моем письме я просил у вас местечка в «Молве» для помещения моей стариковской болтовни. Вы довольно неучтиво промолчали. Вам бы следовало сказать: «Милости просим!» – Ну, да я на это не смотрю. Я прикрываюсь известной поговоркой, что молчание есть знак согласия – и пишу к вам второе письмо…»

«После статьи, напечатанной в „Молве“, об испытании в искусствах воспитанников и воспитанниц Московской театральной школы, я дал тебе слово описывать школьные спектакли. На сих днях, к большому моему удовольствию, удалось мне видеть один из них, и я исполняю мое обещание. В школе играли два водевиля: „Теобальд, или Возвращение из России“, и „Два учителя, или Осел осла дурачит“…»

«…Я уверяю Вас, что я давно бескорыстно или даже самоотверженно мечтал о Вашем юбилее (я объясню дальше, почему не только бескорыстно, но, быть может, даже и самоотверженно). Но когда я узнал из газет, что ценители Вашего огромного и в то же время столь тонкого таланта собираются праздновать Ваш юбилей, радость моя и лично дружественная, и, так сказать, критическая, ценительская радость была отуманена, не скажу даже слегка, а сильно отуманена: я с ужасом готовился прочесть в каком-нибудь отчете опять ту убийственную строку, которую я прочел в описании юбилея А. Н. Майкова (тоже высокоценимого мною, признаюсь, с несколько меньшим субъективным пристрастием).

Какая же была эта убийственная строка? …»

© Вл. Гаков, 1980

Уральский следопыт.— 1980.— 1.— С. 55-56.

Публикуется с любезного разрешения автора — Пер. в эл. вид Ю. Зубакин, 2001

«Расскажите, пожалуйста, о том, как возникли НФ журналы, — просит нас Николай Попов из Тюмени.— Читал, что за границей их развелись десятки. Верно ли? Расскажите также о премиях, которые присуждаются за фантастику. И еще — о Гернсбеке. Почему именно его американцы называют «отцом фантастики»?

Пользуясь газетными сообщениями, Добролюбов приводит дополнительные сведения о ходе борьбы народа Италии с предательской политикой французского правительства. В заметке идет речь об отказе итальянского народа подчиниться условиям договора 1859 года и о решении национальных собраний Тосканы, Модены, Пармы и Романьи, подтвержденном плебисцитом, присоединиться к Пьемонту. Добролюбов приводит материал, свидетельствующий о том, что в центральных областях Италии формируется армия, во главе которой становится национальный герой Джузеппе Гарибальди.

ШЕЛЛЕР, Александр Константинович, псевдоним — А. Михайлов (30.VII(11.VIII).1838, Петербург — 21.XI(4.XII). 1900, там же) — прозаик, поэт. Отец — родом из эстонских крестьян, был театральным оркестрантом, затем придворным служителем. Мать — из обедневшего аристократического рода.

Ш. вошел в историю русской литературы как достаточно скромный в своих идейно-эстетических возможностях труженик-литератор, подвижник-публицист, пользовавшийся тем не менее горячей симпатией и признательностью современного ему массового демократического читателя России. Декларативность, книжность, схематизм, откровенное морализаторство предопределили резкое снижение интереса к романам и повестям Ш. в XX в.

ШЕЛЛЕР, Александр Константинович, псевдоним — А. Михайлов (30.VII(11.VIII).1838, Петербург — 21.XI(4.XII). 1900, там же) — прозаик, поэт. Отец — родом из эстонских крестьян, был театральным оркестрантом, затем придворным служителем. Мать — из обедневшего аристократического рода.

Ш. вошел в историю русской литературы как достаточно скромный в своих идейно-эстетических возможностях труженик-литератор, подвижник-публицист, пользовавшийся тем не менее горячей симпатией и признательностью современного ему массового демократического читателя России. Декларативность, книжность, схематизм, откровенное морализаторство предопределили резкое снижение интереса к романам и повестям Ш. в XX в.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Валерий БЫЛИНСКИЙ

Июльское утро

1

Было время, когда мы жили все вместе: отец, мать, Вадим и я. Однажды брат похвалил мое имя, сказав, что Валерий означает "за собой ведущий". "Ты понимаешь это?" - спрашивал он, снисходительно смотря на меня и улыбаясь левым уголком рта. Я неохотно кивал и говорил, что понимаю, а он все с той же улыбкой небрежно замечал, что имя обгоняет меня самого. Гостившая тогда у нас тетя, сестра отца, сказала - может быть, в шутку - за вечерним чаем: "А ты, Вадим, какой-то не такой, как все. Ты словно не из рода Ромеевых". Брат, усмехнувшись, посмотрел на нее, а затем на всех нас так, словно это мы не из его рода. "Мы дворяне",- любил говорить отец в веселые, праздничные минуты своей жизни, а мать звонко хохотала, глядя, как он чавкает за столом, быстро и грубо глотая пищу. "Ты посмотри на себя,брезгливо кричала она отцу,- ты ужасен!" Однажды отец показал нам фотографию своего прадеда, Николая Ромеева, который, проигравшись в карты, застрелился, спасая честь семьи. "Он был действительный статский советник, гражданский генерал",- восхищенно говорил отец, гладя меня маленькой рукой по голове. Вадим стоял рядом и молчал. С фотографии - толстого коричневого картона - смотрел мимо меня темный красивый человек с седой бородой. То, что он красивый, я сразу понял, едва узнал, как он умер. Ведь тогда, читая только о приключениях, я и понятия не имел о красоте лица, мне важен был поступок, особенно смерть. "Он пожертвовал собой ради семьи,- объяснял отец,- в те времена только смерть смывала позор". Я помню, что сказал Вадим. "А остальные?"- спросил он. "Что?"- не понял отец. "А кто был до него, до генерала?" "К сожалению, отец огорчился,- я о них ничего не знаю. В революцию все исчезло. Но я чувствую, что мы знаменитый род". "Знаменитые - это те, у кого в роду были великие люди, поэты, писатели или на худой конец не гражданские, а боевые генералы",- продолжал Вадим. Он тогда уже заканчивал школу, я был только в третьем классе и слушал брата с досадой и злостью на то, с каким равнодушием и цинизмом он пытается разрушить красивый образ. "А у нас,- говорил Вадим,было ли что-нибудь значительное, кроме твоего прадедушки, папа?" "Ну ты же знаешь,- неуверенно начал отец,- о своем дедушке, моем отце, который..." "Ах, да,- улыбаясь, прервал его Вадим,- ну, конечно, ты это с самого детства рассказывал - о нашем дедушке-инженере, который гениально рисовал, и что его в тридцать седьмом забрали и не дали развить талант... Мы это помним, правда, Влерик?" Он называл меня небрежным именем Влерик давно, с тех пор, как я начал осмысленно слушать звук его голоса, говорил это не обидно, но снисходительно и передразнивая мать, которая всегда зычно звала меня к столу похожим словом, не думая, конечно, при этом, что сокращает мое имя на одну букву. "Мне кажется, папа,- продолжал говорить брат,- что никакой дед не был гениальный и рисовать едва умел, просто его забрали в тридцать седьмом и тебе, и маме хочется, чтобы у нас в роду был хоть какой-нибудь гений, вот и все. Мы простая, обычная семья с машиной и домом",- говорил он, уходя к себе в комнату. Но тут отец вспомнил: "Как же, Вадим, а наш Валера?"- И снова его рука опустилась на мои волосы, а я от стыда вжимал голову в плечи. "Ах, да!преувеличенно громко вскрикнул брат и, повернувшись, презрительно спросил меня: - Ну как, талантище, оправдаешь надежды семьи Ромеевых?" "Вадим, не трогай Валерика!" - крикнула из кухни мать. Может быть, меня и вправду задумали, как надежду рода. Когда родился Вадим, на его необычность никто не обратил внимания, и шесть лет ждали меня - ведь в младшем часто воплощается золотая мечта какой-нибудь крови. Мое рождение послужило тихим взрывом, повредившим почву, на которой нам с братом предстояло вместе жить. Едва меня привезли из роддома, как Вадим, войдя в свою комнату и увидев меня на своей кровати, злобно ухмыльнулся и ткнул указательным пальцем в окно. "Я отнесу его в будку к собаке",- сказал он и, повернувшись, вышел из комнаты. Я знаю, что он произнес это с отчетливой холодной неприязнью, которую я потом чувствовал много раз. Родители всегда вспоминали об этом случае, смеясь, пересказывали родственникам и знакомым. Повзрослев, брат тоже смеялся, но сдержанно и не раскрывая рта. Иногда мне казалось, что его презрение работает само по себе, без хозяина, который давно уже устал и думает о чем-то совсем другом. Вадим Ромеев - это человек, которого я, родившись, увидел уже большим, и таким он оставался всегда: большим, старшим и главным. Кроме того, я как-то интуитивно чувствовал его необычные способности; его талант - я еще не знал, какой - сразу стал виден мне, едва я стал говорить, понимать и ощущать себя Ромеевым. И надо же было случиться, что к пяти годам я тоже стал выказывать творческие способности. Однажды в детском саду нам всем раздали акварельные краски и альбомы с черно-белыми картинками для раскрашивания. Я разрисовал нескольких жар-птиц и был отмечен воспитательницей, сразу всплеснувшей руками. А потом сообщили моим родителям. Их вызвали в детский сад и все показали и рассказали. Началась эра моего восхождения на гору, куда меня никто не звал. А может, есть средние, низкие горы - как раз для таких, как я. Меня хвалили - я рисовал. Меня окутывал туман упоения самим собой. Но уже тогда, во время первых похвал, я ясно почувствовал, что не весь мир относится ко мне с восхищением, один человек не обращает на меня внимания - мой брат. Он мог иногда похвалить, иногда - улыбнуться, редко - задуматься, глядя на мой натюрморт, и что-то даже сказать, но это было внимание человека, внимательного лишь к себе. Его мир - непостижимый для других - словно специально приоткрыл мне несколько своих дверей, и я, его младший брат, знал, что он тоже рисует, но не так, как я. Он будто бы вспоминал о том, что умеет это делать,- нехотя, с налетом какого-то отвращения, лишь иногда переходящего в настоящий экстаз художника,- тогда-то и выходили на бумаге причудливые переплетения фигур, животных, деревьев, замков, раненых, убитых, побежденных, победителей. Вадим рисовал сцены из жизни людей прошлых эпох: римлян, египтян, пиратов, конкистадоров. Я еще плохо понимал что-либо в гармонии цвета или в изыске линии, но уже тогда, лет в восемь, во мне просыпался и шевелился новый, странный, еще меньше, чем я, человек, который, родившись вторично, открыл глаза и с ужасом понял, что то, что рисует брат, совершенно. А вокруг все - родители, друзья родителей, родственники, учителя - бурно превозносили мои художественные способности, проча великое будущее, а насмешливый взгляд Вадима шептал мне: ты никто, потому что есть я. Казалось, импульс рисования непостижимым образом исходит от брата ко мне. Покрывая цветом лист бумаги, я вздрагивал от вспышек наслаждения, а в это время где-то в соседней комнате брат, перестав рисовать, начинал думать о чем-то своем. Меня удивляла, унижала и одновременно окрыляла странная беспечность, с какой Вадим относился к своим творениям. Он их никому не показывал, рисовал обычно втайне, но позже его картинки можно было найти на диване, на столе, в большой комнате, даже во дворе. Родители, конечно, их находили, слегка удивлялись, отец улыбался, покачивая головой, но этим все и кончалось. В лучшем случае следовали слова папы: "Наш старший тоже молодец".

АНДРЕЙ БЫСТРОВ, ОЛЬГА ДАРВИНА

СТРАННИКИ В НОЧИ

МАЛЕНЬКОЕ НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ АНДРЕЯ БЫСТРОВА

Десять или двенадцать лет назад моя жена Светлана рассказала мне поэтичную историю, которую придумала сама. Это было поздней ночью, точнее уже ранним утром, нам обоим хотелось спать...

Прошло время, и в моей памяти мало что сохранилось от той истории, а потом ни Светлана, ни я не возвращались к ней. Но там были двое... Эти двое стояли рядом и видели самих себя в иных временах и пространствах - себя, юных и наивных, исполненных тихого света, уходящих вместе в таинственную, печальную, несуществующую страну, где жгут осенние костры, и гордые флаги трепещут в чистом синем небе, и все впереди... Эти двое всегда оставались со мной, они присутствовали незаметно, ненавязчиво, порой и вовсе неощутимо, чтобы когда-то вернуться настоящими, в живых и ярких красках.

Андрей Быстров

ДОРОГИ РАЯ

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ (ВЗАМЕН ПРЕДИСЛОВИЯ)

Я посвящаю эту книгу, как и два предыдущих романа - "Эффект Проникновения", опубликованный издательством "Армада-Альфа" в 2000 году, и "Странники В Ночи" - памяти моей жены Светланы. Это естественно не только потому, что таково мое желание. В "Эффект Проникновения" вошел большой эпизод, написанный Светланой, а "Странники В Ночи" основаны на придуманной ею истории (подробнее я рассказываю об этом в предисловии к "Странникам"). Что же касается "Дорог Рая", то книга с похожим сюжетом могла быть написана [А.Б.1]еще четыре года назад. Тогда мы со Светланой записывали на магнитофон наши диалоги о будущем романе, и это была увлекательная игра. Светлана очень любила эту новую историю, и теперь мне уже трудно вспомнить, что здесь принадлежит ей, а что - мне. Во всяком случае, она точно придумала Айсинга Эппла, кота Чака и большинство связанных с ним приключений. Ее голос, её радость от удачных творческих открытий, колокольчики искристого юмора - все это осталось жить на той осыпавшейся магнитофонной ленте... Больно, что Светлане не суждено увидеть книгу, о которой она так мечтала.

Андрей Быстров

Д В Е Р Ь

Самара, 1999

Памяти моей жены Светланы,

без которой не было бы ни этой,

ни других моих книг.

Существует мир видимый и мир неведомый.

Между двумя мирами есть двери.

Джим Моррисон

Если вам нужен образ Будущего, вообразите

сапог, топчущий лицо человека вечно.

Джордж Оруэлл

Никогда не ставь и доллара на лошадь по

имени Бессмертие.

Элис Купер