Океан противоположности

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ОКЕАН ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ

Жарко... Видимо, запоздалое лето попыталось немного компенсировать холодную погоду июня, завысив среднесуточную температуру градусов на десять. Птицы, изможденные жарой не меньше, чем люди, совсем перестали чирикать. Даже комары, осы и другие насекомые, которые постоянно надоедают отдыхающим, и представляют собой ложку дегтя в бочке меда, коей и является отпуск для человека, все забились по каким-то прохладным щелям. На улице было исключительно тихо, и, казалось, сам воздух страдает от жары, обливаясь потом... Тридцать пять градусов по Цельсию выше нуля, шутка ли? Но, похоже, жара была вовсе не помехой для молодого мужчины, уютно устроившегося в гамаке под сенью огромных дубов, что росли рядом с его домом. В руках мужчина держал газету, но чувствовалось, что она совсем ему не нужна - просто, если бы он улегся в гамак без прессы, то наверняка выслушал бы от любимой жены нотацию о бесцельно потраченном времени. А так, с виду погруженный в чтение, он мог с полной самоотдачей предаваться своим мыслям. Слыша окружавшую его тишину, он искренне ей наслаждался. Дело в том, что в городе, где он проживал с женой и ребенком, обычно было очень шумно. Поэтому, только приехав сюда на дачу, он мог спокойно расслабиться и насладиться загородной тишиной. Однако даже здесь время от времени вспыхивали различные междоусобные конфликты, в которых от нечего делать всегда принимали участие его соседи. Ему же до конфликтов дела было мало, ведь он всегда придерживался точки зрения, что их следует избегать, и лучше уж двигаться туда, куда вынесет течение, - течение судьбы... Действительно, зачем пытаться что-то изменить? Своими поступками, плохими или хорошими, мы нарушаем идеальный баланс сил, установленный природой. Допустим, сделали вы хороший поступок. Думаете, что мир станет от этого чуть лучше?.. Нет!.. Для того чтобы мир стал снова замкнутой системой, кто-то должен делать кому-то зло. Иначе никак. Пора бы всем понять закон сохранения энергии! Тогда бы на всей планете закончились разрушительные войны, во время которых люди ради благих целей уничтожают себе подобных. Добро или зло эти войны?.. И то, и другое... Если бы каждый человек, как вот сейчас, например, ничего не делал, то баланс оставался бы неизменным. А следствием того было бы счастье всех на Земле живущих... Предаваясь таким мечтаниям, мужчина опустил газету себе на грудь, и закрыл глаза. Ему уже начинали представляться картины мира настоящего счастья, мира полного бездействия. Но... - Милый, ты спишь? - спросил приятный женский голос, и с мужчины тут же слетел всякий сон.

Другие книги автора Олег Сергеевич Малахов

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

О КОМ ПЛАЧЕТ ОСЕНЬ?

Пасмурное, неприветливое небо большого города, проливало горькие слезы на серые тротуары. Было сыро, противно, одиноко. В такую погоду всегда забываешь о том, что осень не вечна, как и все на свете. Она давит своим серым, угрюмым сводом на грудь и затрудняет дыхание. Она навевает такую смертную тоску, что ты никуда не можешь уйти от самых нежеланных мыслей, ты никуда не можешь убежать от воспоминаний, которые рвут душу на части. И даже сильным людям, способным преодолеть бесчисленное множество трудностей, людям с оптимизмом относящимся к жизни, кажется, что этот дождь вечен, и хочется... плакать.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ДОКТОР ШАХОВ

- Советую вам абсолютно точно придерживаться моих рекомендаций, - произнес врач, несколько отстранившись от своего пациента, - Любое искажение может привести к неудаче всего лечения в целом.

- Ну что вы, доктор, - сказал пациент, - Ни в коем случае. Какие уж тут искажения?.. Все, что вы говорите, для меня закон.

- Очень хорошо. Осталась только одна формальность. Подпишите, пожалуйста, документ, о котором я вам говорил в самом начале. Это лишний раз укрепит ваше стремление ни на шаг не отходить от моих советов. В противном случае, я снимаю с себя всякую ответственность за результат лечения.

Олег Малахов

Отпуск

Сначала он пытался говорить. Видимо, уставая от неслышимости слов, он замолчал и сел. Она уже сидела и, смотря на невидимые предметы, уже не слушала, тоже устала. Монотонный звук одной и той же песни на протяжении двух долгих дней с изнурительными ночами перерос в атрибут созвучия голосов. Вчера у них произошел определенный контакт, но не осталось следов. Полночи две головы делили подушку. Получалось, что он чаще находился над ее дыханием. Утром измятая кровать показалась нечеловеческой. Он уже сидел напротив зеркала, нашел свой притихший взгляд, потом покинул постель. Та, которая рядом, просыпалась инертно, в мозгу роилось осознание наслаждения от посещения душевой. Вскоре предвкушение болезненного дня поглотило минутную слабость. Он брился. Опять около зеркала, и опять, не смотря на себя. Казалось бы, они углубились в затишье и всего лишь не пытаются беспокоить двойственность собственного мироздания. Он идет очень далеко, ступая мокрыми ногами по коридору, ведущему из ванной в спальню. Она дрожала и простынею укутывала тело. Простыня сопротивлялась и начала рваться. Он слышал или не слышал треск простыни, однако поскользнулся и, ударившись локтем, просто остался лежать на холодном паркете. Она тяжело дышала и заглушила его неожиданный стон. Заметно было, что брился он тщательно и аккуратно, хотя его движения не подтверждали его внутреннее спокойствие. Ее борьба с простыней выдавала обострение ее менструального цикла. Он проснулся, вопросы исчезли во мгле. Можно сказать: "Дорогая..." и что-то еще. Вставая с пола, он почувствовал запах алкоголя. Он пил вчера. Нет. Вчера он не пил. Потом он сослался на силу причуд. Хотя эрекции утром не было. Может быть, все таки было что-то подмешано. Но его рука наливала воду. Он вспомнил ее дыхание. Но не его запах, лишь определил, что находился в непосредственной близости с ее запахом, исходящим из ротовой полости. Он потрогал свою слюну и попробовал ощутить ее запах, слегка взмахивая пальцами рядом с носом. Затем можно было сказать: "Дорогая..." и извиниться за что-нибудь. Слишком глубокая конкретика ее взгляда отражала неуемную усталость, просачивающуюся за пределы стен и окон. Поток горячей воды слепо обливал ее вспотевшее тело. Но свежесть не обретала свое присутствие. Тело ощущало грязь между пальцами. Когда ей показалось, что уже достаточно воды и можно отдать себя полотенцу, руки послушно закручивали краники. Она продолжала обыденность действий, покидая душевую. В коридоре тело не мерзло, а пылало. "Так действует кипяток," - она думала. Тело продолжало гореть, будто лихорадка поселилась внутри. Пот выступал быстро и непрестанно. Ощущение грязи соперничало с ощущением скуки. Она полагала, что умудрилась заболеть за последние дни. Хотя жарко. Кондиционеры не создают сквозняков. Можно было бы спросить: "А есть ли ветер?" Пот обжигал тело. Она опять легла, уткнув лицо в жар подушки. Он проигнорировал ее проход по коридору, продолжая лежать на полу. Тем не менее он ощутил холод и начинал тереть руками полуодетое тело. Мороз происходил от попытки заключить в руках обмокшее полотенце. Он знал, что в этих комнатах нет кондиционеров, а окна открываются лишь ударом в стекло. Прозрачный барьер выпрямлялся в его сознании, конструируя связи с его инстинктами. Ему хотелось чего-то или вовсе ничего не хотелось. Она отчаялась расстаться со всепоглощающим огнем. Ее природа кровоточила. Ей захотелось...наверное, она просто была бы не против, если бы кто-нибудь был свидетелем ее странного изнеможения. Вечером можно было бы идти куда-то. Дом находился недалеко от места праздничной ярмарки, что-то вроде блошиного рынка. Многое привлекает. Они когда-то были влекомы. Сложно определить уровень их увлеченности чем-то. Он гладил рукой подбородок, а она меняла белье. Телевизор оставался включенным всю ночь. Музыка в магнитофоне соединяла часы. Ему не сложно было уснуть на полу, открытой раной остались его заключительные к определенному моменту мысли. Вроде бы ничего естественного не осталось, лишь изредка бросало в дрожь от ненайденности и безответности. Борьба не происходила. Двойственность расширялась. Прежние впечатления не волновали, новые не возникали. У нее не было больше причин быть прекрасной, а он воплощал отрешенность в отношениях с внешностью. Ей больше не хотелось загадочно смотреть, у него исчез взгляд в глаза, своих он уже давно не видел. Он утерял обеспокоенность своим здоровьем, а она доверилась предположениям. К вечеру ему вновь хотелось говорить. Он предпочел разговор с зеркалом, молчаливый разговор. Может быть, он помнит заветные слова, которые говорила ему мама, и его маме говорила мама. Та, что рядом, может стать мамой, а знает ли она эти слова... А если необходимо добраться до потаенного корня и преодолеть непреодолимую высоту? А если не думать об этом? Можно ли жить, не думая об этом? А если мысль об этом равносильна смерти... Как бы то ни было, ему некуда было повернуть голову. Смысл движения головой его перестал тревожить. Сказывалось отсутствие объектов. Звезды не покрывали небо или покрывали, руки теряли ощупь, глаза подвергались истязанию бессонницей. Она теряла сны и ошибочные видения. Оказывается, можно отвыкнуть просить прощения и прощать. Оказывается, возникает отсутствие необходимости. Подарок дорог или нет. Любой подарок дорог, возбудитель боли или забытье. Преподношение подарка - древний обычай. Для нее подарки остались сумрачным светом давешних воспоминаний. Он чаще дарил, а получал подарки крайне редко, но вскоре начал забывать, кто подарил ту или иную вещь, а еще со временем он перестал отличать подарки от купленных им вещей. Сказать бы: "Я - твой", ответить бы: "Твоя..." и что-нибудь прошептать. Можно использовать единственный язык, доступный созвучию двух голосов. Песня призывает: "Будь там, куда зову, когда зову." Действительно ли нужно оказаться там, где..., для того, кто... Наблюдается вторжение деконструктива в настроение сознания, опутывается мыслительная жила. У него росли ногти. Недавно он избавился от ногтей на ногах. На руках ногти уже мешали. Она посещала салоны красоты, парикмахерские, и визиты превратились в неотъемлемость... Путь не омрачался очередями или неквалифицированностью персонала. Она приходила и уходила, за ней наблюдали, но скучая и без интереса. Еще она заходила в магазины. Он перестал стучать в ее двери, пытаясь проникнуть в ее размышления. Она работала где-то, но не долго. Он работал дольше, отдыхал меньше. Не хотел или хотел работать и отдыхать. Там, где он работал, было скучно, но отдыхать было скучнее. Он садился на стул и вставал несколько раз. Остался стоять. Раньше они кормили друг друга. Радовались этому занятию. Все еще можно начать накрывать на стол и шутить, а потом смеяться над собой вместе. Он стоял молча, разделся, ходил долго по комнате то кругами, то диагоналями. Он утруждал себя, случайно посмотрел на часы на стене. Она все время лежала, жар сменился испариной. Ей хотелось есть. Она получала удовольствие от возможности испытывать чувство голода. Ее беспокоили не мысли, а ощущения. Может быть, она была той, кто она есть, или ее не было. Он подозревал, что его нагота непривлекательна. Он ждал, когда его окутает холод. Через некоторое время ему стало холодно. Он увлекся этим ощущением. Подобно той, которая рядом, он стремился испытать что-то или ни к чему не стремился. "Здравствуй! Слышишь ли ты меня..." И потом дождь из слов и взглядов. Это кто-то видит сон, или вообще ничего не видит. Потом вырвался поцелуй, оставляющий след или все уничтожающий. Он попробовал одеться и опять раздеться. Холод опротивел и опять понравился. Ему что-то нравилось, или ничего не было. Она вышла из комнаты. Голод продолжал щекотать ее внутренности. Помнит ли он детство? Оно было нежным, или его не было. Память присуща людям. У нее есть память, но она ничего не помнит. Он неожиданно ощутил влагу на лице. От холода его глаза слезились. На щеках были слезы-призраки. Забавным занятием оказалось их вытирать. У нее урчало в животе. Игра желудка вышла веселой. А вскоре глаза, кроме слез, обрели невыносимую резь. Нутро принялось издавать ядовитые звуки. Воцарилась душная тоска. А если им уехать... Они могли бы куда-то уехать. Но они уезжали до этого. Они часто ездили в разные стороны. Поездки отягощали. Поездки уходили в никуда, как будто их не было, или их не было. Иногда люди, будучи рядом, называли себя друзьями. Он интересовался этими людьми. Она их теряла, искала, находила и теряла. Эти люди умели развеять скуку. Не было напряжения. Им легко удавалось разнообразить жизнь, однако разнообразие через время угнетало. И он не знал, куда исчезли эти люди. Она думала, что они появятся, или не появятся, и не ведала она, были ли они. Она застилала и расстилала постель. Потом сменила постельные принадлежности. Она комкала грязную простынь и разворачивала ее. Легла на пол и укрылась грязной простыней. Так она лежала до конца дня. Он гладил себе костюм. Гладил рубашки. Нарочно прикоснулся к утюгу снизу, вскрикнул негромко и выключил утюг. Палец начал болеть от ожога. Боль ускорила прощание со светом улиц и погружение во мрак. Дожив еще один день, глаза не закрывались. Лучше ли смотреть в темноту. Или свободнее станет от ночного воздуха. А окна закрыты, и нужно разбить стекла, чтобы пустить внутрь новое дыхание. Она откинула рваную простынь, подняла торс и застыла сидящая на полу. Прозрачная вертикаль нависла над нею. Окна не имели окон, как глаза без глаз. Он протиснулся в комнату. Вместо слов: "Любимая моя" и ласкового взгляда он касался стен, врастая ладонями в их твердь. Музыка не покидала пространство бессмысленной двойственности. Никто не пытался реанимировать красоту. Неотвратимое раздражение распространилось внутри помещения. Ночь предвещала сон, как избавление. Элементы инфернальной активности застывали в мозгу: застыл звук огня на кухне, скрип лифта где-то снаружи проник во внутренность восприятий, начиналось стонущее соединение. Когда-то они занимались сексом. Часто физическая близость открывала новые впечатления, порождала удивительные ощущения. Страсть превратилась в данность и вскоре растворилась в обыденности. Где ощущения столь необычайные? Есть возможность прикасаться к телу, но возникло чувство отсутствия тела, отсутствия тел, своего, чужого, или отсутствовало чувство, либо отсутствовали не только тела. В комнате не было стульев, столик у зеркала завален косметикой, на полу - лоскуты простыни, одежда, какие-то бумаги... Он любил зажечь свечи. Их свет что-то возрождал, забытое или незавершенное волнение, или успокаивал, хотя видимо, всего лишь время ползло незаметнее. Язык прилипал к зубам, страдальчески барахтался между небом и корневищем. Тело беззвучно общалось с мозгом. В мозгу оказалось определенное пространство незаполненным. Пустота призывала к раскрепощению рефлексов и сенсорики познания. "У меня болит." "Что, дорогая?" И разговор произрастал из онемения, или он закончился, не начавшись. Сон настиг его в коридоре. Его ноги мешали ей передвигаться. Она вновь открыла возможность нанизывания минут, часов. Ходьба помогала родиться бешенству. Из ванной по коридору в спальню - попытка обрести признаки ирреальности. Восьмая, двенадцатая попытка. Звезды горят в последнем виде из окна на кухне. Она спотыкалась, проходя по коридору. Наблюдалось уверенное постижение психологического срыва. Вскоре она топтала ногами его ноги, била руками, укусы, которые она применила вскоре, обозначили ее временное наслаждение. Он не собирался сопротивляться ее столкновениям. Похоже, ее удары соответствовали его чаяниям. А можно устроить праздник, пить вино, он приготовил бы что-нибудь необычное, она надела бы красивое платье. Они бы целовались. Им нужен праздник, или все праздники похожи. Он продолжал лежать в коридоре. Было время, когда она думала о боге. Ему хотелось, чтобы она думала только о нем, не о религии, он объяснял все самостоятельно. Ее вера ослабла, или она никогда ни во что не верила. Он лежал в коридоре и молчал, проснувшись. Можно сплести кокон вокруг себя, замкнуться, или исчезнуть. Он иногда употреблял наркотики. Она напивалась. Временно это развлекало. Завтра может приехать чей-то родственник, или их уже нет, а может быть, их не было. Они бросали друг друга. Многие лица осели в мозгу. Каждое прощание было прощанием навсегда. Вероятно, им следовало отдаться одиночеству, иметь любовников, непринужденно развлекаться. Но он умел читать ее мысли в разнообразии городского словомира. Она слышала его отчаянный призыв, заглушаемый автотранспортным стоном. Они соединялись, скрещивались, совокуплялись странным образом. Были моменты, когда они не здоровались, встречая друг друга. Некий непостижимый элемент определил их единство. Заманчивые тропы непослушания однажды перестали существовать. Они остались вдвоем. Неоднократно слышали: "Будь со мной" и подчинились. Он верил. Она надеялась. Они чувствовали, или играли, или бездействовали, а может быть, ждали, не зная, чего они ждут. А потом... Потом она решила заказать много еды и есть всю ночь, делая небольшие перерывы для посещения туалета. Она не дозвонилась с первого раза, затем еще несколько пустых звонков. У нее есть деньги. Она много потратит. Вскоре телефон ответил. Он не мог больше слышать музыку. Он схватил магнитофон обеими руками и размозжил его овальный корпус, швырнув далеко от себя. Музыка иссякла, разбившись о бетон стены и оставив на ней значительную вмятину. Она смотрела в окно и не обернулась после треска ломающегося пластика и дрожания стены. Она помнила мелодию оборвавшейся песни. Когда-то ей нравились звуки скрипки. Она недолго напевала застывшую мелодию. Он приближался, увлекшись ее живым голосом. Он знал, о чем песня. Неожиданно он пожалел о том, что совершил. Хотя бесспорно, это оживило его сознание. И вскоре он осознал пользу проделанного. Она смотрела в окно. Невозможность втиснуть свой разум в прозрачность коварного стекла отразилась в ее глубоком раздумье. Стекло дышит и пейзажами заполняет ее глаза. Он прополз в ванную и, поднявшись и пустив воду, нашел зубную щетку, промыл и засунул в рот. Он грыз щетку недолго. Она оставляла следы. Она ожидала. Скоро привезут еду. Привезут ли? Она взяла трубку телефона, отделила ее от аппарата. Она делала это аккуратно. Сказать бы: "Ты - особенная" и услышать: "Мне хорошо с тобой." Затем она не менее целенаправленно подняла телефонный аппарат над головой и бросила вдаль. Слабый треск ее не воодушевил. Но стало легче. В комнате было просторно. В квартире несколько телефонов: "Будет, чем заняться," - подумала она. Прошло то время, когда она читала. Ее привлекала возможность обладать книгами. У нее была страсть добывать редкие экземпляры. Он коллекционировал брелки и открытки, но никогда не относился к этому серьезно. Они приобрели привычки и осознали прелесть не подчиняться им. Он бежал от окна, взволнованный разоблачающим невидимым взрывом уличных красок. Она зажгла огонь на кухне. Может быть, ей важен процесс горения или утраты усталости. Ему хотелось заблокировать дыру внутри. Он растянулся на полу и заплакал. Рыдания раскрепостили его. Они могли бы растить детей. Она хотела родить ребенка. Он был против, хотел подождать, а когда изъявил желание иметь детей, ее страсть растаяла. Они еще молоды, и она еще может родить. Но не хочет. Замыкается круг, или не замыкается. Поцеловать бы рассвет и выпить небо. Ее мысль прерывается звонком в дверь. Он был не продолжительным. Резкий звонок возбудил ее. Ожидание следующего звонка оказалось увлекательным занятием. Второй звонок - тягучий и настойчивый. Она как будто не обратила на него внимание. Потом были еще звонки. Их было несколько. Она уже напевала угасшую песню. Ее голос выдавал внутреннее удовлетворение. Вскоре тишина вновь разделила квартиру на части. Он расстраивался редко. Сквозь его глаза всегда просачивалась грусть. Он закурил сигарету. Лег на постель. Опять встал. Пепел сыпался на пол. На нем нет одежды. Он потушил сигарету, ткнув ее себе в живот. Взвыл. Бросил окурок в сторону. Он хорошо знал ее тело, мог моментально найти любую родинку на нем. Она удивлялась его способностям. Они хранили свой общий запах, или забыли о нем. Фотографии, запечатленные мгновения. Сколько их было у нее, у него? Или их не было. Будут ли? Они углублялись в фотографии, но вскоре разучились узнавать мгновения. У него осталось что-то глубинное, или ничего не было. У нее выстроена система, подавляющая ее внутренности, а она устала от внутренних желаний. Они присутствуют или отсутствуют, и она не в состоянии дифференцировать побуждения. Он послал все к черту. Они живут, или прощаются, или завершают цикл, или замыкают круг, или умирают. Его сложное падение с кровати отражается в ее полуживых глазах. Вероятно, они очнутся, оцепенение исчезнет, они выйдут на улицу, или боль заставит изменить имена и все забыть, и начать заново, или застыть, или, устав друг от друга, от каждого мгновения, утратить любое ощущение жизни. Ему показалось, что она начинает новую игру, а она обратила внимание на его заинтересованность и закрыла глаза.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ДЕМОН ДОБРА

"Мир - это жуткое место".

Стивен Кинг.

"Часть вечной силы я, всегда желавший зла, творивший лишь благое".

Иоганн Вольфганг Гете, "Фауст".

- Проснись, - позвало спящего молодого человека странное существо с веселой козлиной мордой и, заметив, что тот не реагирует, повторило просьбу, подталкивая парня своей ручонкой.

- Отстань, зануда, - ответил парень, - Ты уже неделю мне не даешь спокойно поспать, я уже измучился выполнять твои причуды. То туда, то сюда. Загонял совсем.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ПОДЗЕМКА

От авторов:

Этот рассказ несколько сложен для восприятия. Мы достаточно долго думали над тем, стоит ли вообще публиковать его. Решение, правда, было единогласным стоит!

Олег Малахов и Андрей Василенко.

...и это не самое важное... Чего ж я хотел?.. Сколько раз, стоя на эскалаторе и вглядываясь в лица проезжающих мимо людей, я задумывался, о том, кто эти люди. Куда они спешат? Зачем? О чем размышляют? Что занимает их в данный момент? Не один раз ведь задумывался... Если едешь в метро, и с собой нет ничего, на что можно отвлечь свое внимание... Газеты, допустим, книжки какой-нибудь...

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

СЧАСТЬЕ

- Мама, я кушать хочу, - капризно сказал мальчик, вытирая кулаком соплю, которая уже минут пять целенаправленно прокладывала себе путь на свободу. Совсем недавно он у меня на глазах сьел порядка шести вареных яиц.

- Сейчас, мой сладкий... - моментально засуетилась женщина. Мать и сын были под стать друг другу - две свиноподобные горы мяса и жира. А я ведь всегда с отвращением смотрел на людей подобной комплекции.

Популярные книги в жанре Детективы: прочее

Владимир Рыжков

"Запах легких денег"

Ироническая повесть

Глава 1

"Готовьте ваши денежки!"

"Скучно жить на этом свете, господа!" - сказал классик много лет назад. И оказался не прав. Это ему было скучно жить. А нам сейчас ой как весело! Такое каждый день происходит, уму не постижимо! Жизнь изменяется с такой скоростью, что человек не успевает разобраться в одном новшестве, так ему уже подсовывают другое. Не меняются только деньги! Какими они были двести лет назад, такими и сейчас остаются. В моральном, конечно, отношении. Как за ними тогда гонялись, так и сейчас готовы урвать лишнее! На что только ради них не шли и на что только сейчас не идут! И ничего тут поделать нельзя! Такова природа человека. Классику потому и скучно было, что он за деньгами не гонялся, а только все время жаловался на их нехватку. Был бы он чуточку покорыстней, ему бы скучать было некогда. Глядишь, и не помер бы со скуки. Вот сейчас все за деньгами гоняются, и никому не скучно! Сплошное веселье...

Ростислав САМБУК

ШИФРОВАННЫЙ СЧЕТ

Тревожные мысли преследовали его, не давали спать. Теперь Карл знал, кто он на самом деле - сын гауптштурмфюрера СС Франца Ангеля, коменданта одного из гитлеровских лагерей смерти, военного преступника, процесс над которым натворил столько шума в прессе.

Карл узнал об этом случайно, увидев портрет отца в газетах. Конечно, это мог быть и не отец, а всего лишь похожий на него человек, но мать подтвердила: Франц Ангель - его отец.

Евгений Сартинов

Письма уходящего века

Прощай, Великая Россия!

Последние экстремальные события в нашей стране убеждают меня в мнении, что России пора уйти со страниц мировой истории как великой державе. Пятьсот лет она неизбежно раздвигалась вширь, вмешиваясь во все происходящие в мире конфликты и войны, пока не надорвалась в этом безумном стремлении быть чем-то особенным, диктовать свой стиль и образ жизни. Большинство интеллигентов сейчас стараются понять почему это случилось, кто виноват и что делать? Наши беды ищут в крепостном праве, в истреблении интеллигенции после революции, в самом естестве врожденной бестолковости русского мужика. А суть на самом деле совсем в другом. Просто кончилось время России. Как и всякой империи ей был отпущен свой срок, не больше и не меньше чем Великому Риму или Монгольской Орде. Законы развития просты и естественны. Концентрированная мощь народа собранная в родном краю подобна кулаку, но она неизбежно распыляется по мере увеличения захваченного им пространства. Ведро воды, вылитое на зеркальный пол, постепенно растекается до толщины нескольких молекул, пока неизбежно начинает испаряться под напором беспощадного времени. Тоже самое произошло и с российским народом. Беспощадные войны с врагами внешними и самоубийственные сражения с самим собой истребили главное - сам народ. С нашей минусовой рождаемостью нам остается только одно - как можно безболезненней отдать пространство другим расам. Защищать мы его все равно не сможем. России уже даже не удается изображать из себя сверхдержаву. Мы можем сколько угодно размахивать своей ядерной дубинкой, вопрос в том сможем ли мы применить ее ради защиты клочка земли размером с остров Даманский. Пройдет двадцать лет, может пятьдесят, и Россия начнет походить на огромный кусок сыра, беспощадно обгрызаемый со всех сторон крысами. Япония схрумкает столь вожделенные Курилы и Сахалин, Китай - Дальний Восток вдоль устья Амура, Америка - Камчатку и Чукотку. И что тогда делать? Развязать ядерную войну с каждой из этих стран? Я не уверен что кто-то когда-то на это решится, да и будет ли стоить любая отвоеванная территория расстворенной в пространстве атомной смерти?

Сартинов Евгений.

Волчата

*(Эта повесть, лишь эпизод романа "Маятник Мести")

1.

Сержант Зубов приоткрыл глаза и, зевнув, глянул на часы. Это свойство просыпаться в точно намеченное время всегда поражало его сослуживцев. Вот и сейчас электронное табло высвечивало три часа тридцать минут. До смены караула оставалось еще полтора часа. В их части, как и во всей армии, не хватало солдат, и часовые стояли по три часа, а вместо положенного начальника караула - офицера на этот отдаленный склад старшими отряжали сержантов.

Александр ЩЕЛОКОВ

ЗАРЕВО НАД АРГУНОМ

Книга вторая

Офицерам и солдатам, их матерям и отцам,

живым и мертвым, всем, кого опалила своим

огнем война, посвящается эта книга.

"Собственно "триллерская" составляющая

у профессионального военного Щелокова

очень неплохая, но роман все-таки глубже,

честнее, важнее и говорит о самом больном

- без гнева, пристрастия, взвешенно и откровенно"

Пост у полкового знамени, хотя его принято называть почетным, на самом деле весьма беспокойный и нудный.

Знамя стоит в штабе полка в стеклянном ящике. Днем его подсвечивает лампочка, ночью её гасят. Часовой здесь не может расслабиться, походить, размять ноги. С утра до вечера он вынужден стоять столбом, потому что по штабному коридору все время ходят офицеры. А попробуй не вытянись так, чтобы походить на картинку часового, нарисованную в уставе караульной службы. Любая штабная зануда, а их там пруд пруди, сделает втык командиру батальона, тот воткнет ротному, ротный втулит начальнику караула, и уже тот разложит свою долю накачки на всех караульных поровну.

Питер Селлерз

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПОДНОШЕНИЯ

Джереми Дигби, профессор кафедры английского языка из маленького Блэкстокского колледжа, облегченно вздохнул и опустился в свое любимое кресло. Он поставил на стол чашку только что сваренного какао и вытянул ноги поближе к огню, потом достал из маленького мешочка цветок алтея и бросил в чашку, над которой курился пар. Профессор улыбнулся, увидев, как цветок погрузился в какао и тотчас всплыл снова. Дигби тихонько подпевал венскому хору, исполнявшему "О, святая ночь", и легонько дул на какао. Уже много лет этот старый, но надежный проигрыватель верой и правдой служил ему. Дигби купил его еще в 1947 году, перед поездкой в Индию, где он несколько лет преподавал в университетах Дели и Калькутты. Когда хор затянул "Тихую ночь", а какао остыло, раздался звонок в дверь. - Кого это принесло? - буркнул профессор. С трудом поднявшись, он пересек тесную гостиную и вошел в полумрак прихожей. На потолке и стенах плясали зловещие отсветы пламени. Дигби открыл скрипучую дверь. Он давно собирался смазать петли, да все руки не доходили. Профессор уставился в темноту. Да? - сказал он едва различимой тени. - Добрый вечер, профессор, - раздался с крыльца голос, показавшийся смутно знакомым. - Можно войти? Боюсь, иначе вы простудитесь. На улице и впрямь было прохладно, и старый джемпер почти не защищал от холода. Но кого это принесло в такой час? - Вообще-то можно, - проворчал профессор. - Только вот кто вы, черт возьми? Из темноты донесся дружелюбный смех, который Дигби тотчас узнал. Время может изменить голос, но смех - никогда! - О боже, Ричард! Когда вы вернулись? Входите же, входите! Ричард Торн был самым способным учеником профессора Дигби. Блистательный ученый, которому Дигби помогал с первого дня, почетный доктор Оксфорда, Кембриджа и колледжа Святой Троицы в Дублине, он вернулся в Блэксток, где начинал свою карьеру. Дигби никогда еще не встречал столь преданного науке человека. Торн был настоящим книжником и все эти годы мечтал вернуться в "альма-матер", чтобы преподавать там. Коллеги завидовали его трудолюбию. Многие удивились, когда Ричард Торн возвратился в Блэксток. Он мог бы с успехом работать в других, более известных университетах. Но Торн сохранил привязанность к Блэкстоку и считал, что в таком маленьком колледже сможет с успехом преподавать литературу и делиться со студентами своими обширными познаниями. Однако три года назад обстоятельства вынудили его покинуть Англию. Сначала Ричард Торн попал в Южную Америку, затем перебрался в Европу и, наконец, на Дальний Восток. Два года он работал в Рангуне, потом в Мандалае, изучал историю бирманской литературы, а теперь вернулся домой. Дигби едва сдерживал восторг. - Садитесь, - он усадил Ричарда в свое любимое кресло. - Я как раз собирался пить какао. Могу сварить и вам, если, конечно, вы не захотите чего-нибудь покрепче. - Нет, профессор, - смеясь, ответил Торн. - Я с удовольствием выпью с вами какао. Они сидели у огня. Дигби раскурил трубку, и воздух наполнился благоуханием табака. - Расскажите, как вы жили все эти годы, Ричард? Как работа? - Разве вы не получили мое письмо? - удивился гость. - Какое письмо, Ричард? - Я написал обо всем. О своем намерении вернуться и, - на его лице появилась горькая улыбка, - о работе. Все пропало. Случился пожар, и все рукописи, заметки, данные сгорели. Два года кропотливой работы, тысячи страниц. Все сгорело вместе с квартирой и моими вещами. Я вернулся в Англию на сухогрузе, отрабатывая свой проезд. - О боже! - ужаснулся Дигби, выслушав печальный рассказ. - Жаль, что я не получил письмо. Я бы подготовился к вашему возвращению. После короткого молчания Торн повеселел. - Что теперь об этом говорить! Главное, что я здесь. Я думал, что смогу вернуться в Блэксток. Ну, что у меня есть шанс получить мою прежнюю должность... - молвил он с оптимизмом отчаявшегося человека. - Надеюсь, со временем все наладится. Дигби смутился и так нахмурился, что на его лице, как пошутил один студент, можно было сеять. От Торна не ускользнуло это превращение. - В чем дело, профессор? - воскликнул Ричард и печально вздохнул. Значит, я напрасно надеялся, что тут произошли какие-то перемены? - Боюсь, все осталось по-прежнему, - Дигби угрюмо кивнул. - Слейтер так и не изменил отрицательного мнения о вас. А теперь, когда он декан... - Слейтер - декан? Понятно... - Торн опять умолк, понурив голову, и невидящим взором уставился в чашку. - Теперь ясно, что надеяться бессмысленно. Но что произошло с вами? - Ничего особенного. Когда вслед за вами уехали Томкинс и Джонс, влияние Слейтера усилилось, и он настоял на выборах. В мое отсутствие его избрали деканом. - Меня это ничуть не удивляет. - Конечно, ведь Слейтер очень умен. - Да, змея тоже считается умным животным. - Теперь я еще больше жалею, что поссорился с ним, - удрученно проговорил Дишби и ободряюще похлопал гостя по руке. Ссора, о которой упомянул профессор Дигби, была одним из немногих происшествий, омрачавших тихую и мирную жизнь Блэкстока. До Торна Слейтер считался самым лучшим преподавателем на факультете, единственным ученым, которым мог гордиться колледж. Когда-то таким был и Джереми Дигби, но долгие годы работы в Блэкстоке и академическая рутина заглушили его талант, не очень, впрочем, яркий. Между Слейтером и Торном сразу возникла неприязнь, с первого же дня они не могли ни о чем договориться. Их соперничество обострилось еще больше, когда появилась Кэтрин. Кэтрин Белмонт училась в аспирантуре у Слейтера. Она была самой привлекательной девушкой в Блэкстоке и напоминала античную красавицу.Как и следовало ожидать, скоро Слейтер и Торн влюбились в нее. Ухаживая за девушкой, большие ученые вели себя, будто школьники. Кэтрин явно смущало такое внимание, но она чувствовала себя польщенной. Несколько месяцев она не могла сделать выбор, но потом неожиданно бросила аспирантуру и уехала с каким-то заурядным выпускником философского факультета. После этого события Слейтер возненавидел Торна и обвинил его в случившемся. Слейтер был убежден, что без пагубного влияния Торна философу не удалось бы умыкнуть девушку. После отъезда Кэтрин они и вовсе перестали разговаривать друг с другом. Это случилось на седьмом году работы Торна в Блэкстоке. Вскоре его должны были переизбрать на второй срок, но тут выдалась возможность принять участие в литературно-археологической экспедиции в Центральную Америку и поискать театры майя. Торн не мог упустить такой случай и решил снять свою кандидатуру на выборах, поскольку не сумел убедить администрацию провести их раньше положенного срока. Дигби заверил его, что все устроит, и Ричард Торн отправился в Латинскую Америку. Однако, когда пришел срок, на его место выбрали другого. Впоследствии Торн узнал, что об этом позаботился Слейтер, который мог влиять на распределение фондов. В отсутствие ученого Слейтеру удалось провести ряд махинаций и провалить Торна, с трудом собрав необходимое большинство голосов. Узнав об этом, Ричард Торн как в воду канул. За исключением нескольких писем Дигби, на которых не было обратного адреса, он больше не подавал никаких вестей. И вот три года спустя вернулся в Блэксток. - Ладно, - сказал Торн, допивая какао. - Все равно я зайду повидать старых друзей. Конечно, Слейтер не возьмет меня обратно, ну и ладно... - А это мысль! - радостно воскликнул Джереми Дигби. - Как всегда, декан устраивает рождественскую вечеринку. Почему бы нам с вами не пойти туда завтра? Посидим, выпьем сидра, вспомним старые добрые времена. Несколько секунд Торн как-то странно смотрел на Дигби, потом пожал плечами. - Ну что ж, я с удовольствием, - ответил он. - Замечательно! Вечеринка начнется рано, так что к пяти будьте у меня. Пойдем вместе. - Буду с нетерпением ждать завтрашнего вечера. - Доброй ночи, Ричард. Дверь со скрипом закрылась, и фигура Торна растворилась в темноте. По старой привычке, Дигби пришел в колледж к восьми часам. Даже Рождество не могло изменить сложившийся за многие годы распорядок дня. Занятия уже закончились, и он сомневался, что кто-нибудь из молодежи зайдет пожелать ему веселого Рождества. Большинство студентов уже разъехалось, и в опустевшем городке осталось всего несколько человек. Задумчиво попыхивая трубкой, он услышал тихий стук. Дигби неторопливо поднялся и, шаркая ногами, подошел к двери, но в коридоре никого не было. На полу лежал какой-то предмет. Профессор поднял маленький пакет, аккуратно завернутый в фольгу. Знакомым почерком Ричарда Торна на поздравительной открытке было написано: "Профессору Джереми Дигби". Сначала Дигби не хотел вскрывать пакет: ведь Рождество еще не наступило. Но не смог побороть нетерпение. Развернув фольгу, он увидел красивую трубку, сработанную на Востоке. Дигби пришел в восторг и с улыбкой покачал головой. - Ричард, Ричард, - печально молвил он. - Случилась беда, пропали плоды двухлетних трудов, но он не забыл привезти подарок старому другу... Когда около пяти часов явился Ричард Торн, профессор встретил его улыбкой, попыхивая новой трубкой. - Спасибо, мой дорогой мальчик, - поблагодарил он и тепло пожал руку Торну. - Трубка - самый лучший для меня подарок. Но зачем такая таинственность? - Не хотелось делать из мухи слона. Я просто привез несколько подарков людям, которых уважаю и люблю. В этих подарках, наверное, отражено мое понимание этих людей. По-моему, трубка подходит вам лучше всего. - Конечно, она украсит Рождество... Нам пора, если хотим застать ваших старых друзей. Они направились к увитому плющом дому на краю студенческого городка. В одном крыле располагались квартиры деканов и ректора, живших в роскоши, совершенно несообразной скромному бюджету колледжа. Знакомое зрелище пробудило в Торне печальные воспоминания. Когда они вошли, вечеринка была в самом разгаре. Столпы мудрости Блэкстока с торежственным видом слонялись по комнате. Как только появился Торн, наступило молчание. Преподаватели, которые хорошо относились к Ричарду, бросились к нему и принялись расспрашивать, как он поживает и где пропадал, а недоброжелатели просто отвернулись. В суматохе, вызванной его приходом, Ричард Торн не сразу заметил отсутствие декана. Преподаватель валлийского языка Дженкинс радостно говорил: - Ричард, Ричард, как приятно опять видеть вас. Как поживаете? Надолго к нам? - Все зависит от начальства, - с теплой улыбкой ответил Торн. Друзья Ричарда принялись смущенно озираться по сторонам, словно отыскивая виновника его бед. - Его здесь нет? - задумчиво спросил Торн. - Может, он не желает присутствовать при возвращении блудного сына. - Блудного сына? - переспросил Дигби. - По-моему, это определение вполне мне подходит. В этот миг из дальнего угла раздался голос: - Вижу, вы снова здесь! Мне остается лишь надеяться, что блудный сын не ждет заклания упитанного тельца в его честь. - Хорошо, что вы не потеряли вкус к пошлым шуткам, Майлс. Слейтер не заметил протянутую Торном руку и сунул свою в карман твидовых брюк. Ричард вспомнил, что, стараясь походить на английского джентльмена, Слейтер всегда носил твид. За три года, что они не виделись, декан заметно поседел. - Что заставило вас вернуться так внезапно и так некстати? Надеюсь, вы не считаете свое возвращение вторым пришествием ради спасения факультета? Приспешники Слейтера злорадно расхохотались. Джереми Дигби торопливо вмешался, чтобы предупредить ссору: - Он больше похож на восточного мудреца с дарами. Посмотрите, что привез мне Ричард, - и старик помахал трубкой. - Ага, теперь все понятно. - Что понятно? - спросил Дигби. - Подарки, конечно, - объяснил Петри. Он был модернистом и с почти одинаковой страстью ненавидел Бекетта, Пинтера и уильямса. - Все мы получили анонимные подарки. Их просто оставили у дверей. На поздравительной открытке - только имя получателя. Теперь мы знаем, от кого они. Я сразу догадался, что это не студенты: у них нет такого тонкого вкуса. Мне, например, преподнесли томик современной китайской драмы в кожаном переплете. Остальные подарки тоже оказались невелики, но подобраны были с толком. Одни были подороже, другие - подешевле. Но никто, за исключением Слейтера, не остался обделенным. Узнав, что их Дед-Мороз - Торн, гости еще теснее сплотились вокруг него - Извините меня, друзья, - произнес Слейтер, откашлявшись. В его голосе сквозило презрение. - Я тоже получил подарок, правда, не от Торна. Не выносит, когда другим хорошо. Так же, как три года назад с Кэтрин, подумал Дигби и неодобрительно посмотрел на декана. Тот уже сменил свой пиджак на лыжную куртку. Любой другой человек выглядел бы в ней прекрасно, но Слейтер казался надутым воздухом настолько велика она была ему в плечах. И цвет, серый в черно-желтую крапинку, совсем не шел к его брюкам. Преподаватели молча уставились на хозяина. - Подарочек от студентов, - пояснил он. - По-моему, в ней я похож на спортсмена. - Какого класса, Майлс? - спросил Петри, желая узнать, кто из студентов так любит декана. - Среднеанглийского. Конечно, они могли бы подобрать что-нибудь более подходящее, но все же она мне к лицу. - Конечно, Майлс, - Торн тускло улыбнулся. - А в ней жарко. Сниму, пожалуй, - сказал Слейтер и вышел из комнаты. Как только он ушел, гости заговорили. Студенты всегда делали подарки преподавателям. Порой довольно причудливые, но никто еще не видел подарка, похожего на эту куртку. Вещь была дорогая, но явно не к месту. Все оживленно обсуждали этот подарок, когда в соседней комнате раздался приглушенный крик, сопровождаемый громким шумом падения. Джереми Дигби протиснулся сквозь толпу в дверях и опустился на колени около декана. В том, что Слейтер мертв, не было никаких сомнений. Об этом красноречиво говорили выпученные глаза и неестественное положение тела. Левая рука была вытянута за спиной, а правая все еще сжимала рукав лыжной куртки, валявшейся рядом на полу. Куртка была похожа на чудовище, которое, умирая, вцепилось в руку Слейтера. Пепельница, столик и небольшая этажерка лежали на полу, книги и пепел были разбросаны по всей комнате. Пол покрывали осколки ваз и фарфоровых статуэток. - О боже! - негромко воскликнул профессор Дигби. - Какой ужас! - подхватил Дженкинс. - Думаете, сердечный приступ? - Может быть, - Дигби кивнул. - Я вызову врача. Остальные гости, бледные и потрясенные, вернулись в зал, оставив Дигби наедине с трупом. Он медленно снял трубку и, немного подержав ее в воздухе, начал набирать номер. Никто не притронулся к дешевому вину и скверному пуншу. Кто-то нашел бар, и вскоре в руках у многих преподавателей появились бокалы с виски и бренди. Всем сразу полегчало. Джереми Дигби стоял у окна. Рядом Петри рассуждал о вероятности сердечного приступа. - Может, это и не сердце. При инфаркте люди не размахивают руками, опрокидывая мебель. Многие спокойно лежат, и правильно делают. А вспомните его левую руку! Ее просто невозможно так вытянуть. По-моему, он пытался что-то достать. Пошел мелкий снег. Кто-то включил радио, и комнату наполнила рождественская музыка. Дигби глубоко задумался, его лицо омрачилось. Когда хор запел "Три короля", Дигби задрожал, хотя был в теплом джемпере. С тяжелым вздохом профессор вернулся в комнату, где лежал труп Слейтера. Все окна были закрыты, значит, попасть сюда можно только через зал. Дигби злобно зыркнул на куртку, лежащую на полу. Потом надел перчатки и вытащил из кармана куртки кусочек картона. Джереми Дигби вернулся в зал и запер дверь. Все повернулись к нему. - Не волнуйтесь, господа. Но никто не должен покидать комнату. У Майлса не было инфаркта. Его убили. Инспектор Льюэллин слушал Дигби с едва скрываемым нетерпением. Его оторвали от праздничного стола и жены, которая была на двадцать лет моложе. И все - ради трупа без видимых следов насилия и растерянных преподавателей. Льюэллин понял, что предстоит долгая и утомительная работа. - И кто же совершил это убийство? - сердито спросил инспектор Дигби. - Я очень сожалею, - с тусклой улыбкой ответил профессор, - но это, несомненно, Ричард Торн. Торн вскочил, выбив бокал бренди из рук соседа. - Профессор, как вы можете так жестоко шутить? Льюэллину не хотелось встревать в ученую перепалку. - Сержант, держите этого человека и позаботьтесь, чтобы он молчал, пока я не заговорю с ним. Профессор, это очень серьезное обвинение, - он повернулся к старику. - Чем вы можете его подкрепить? - Месть, инспектор, - и Дигби подробно рассказал о вражде между Торном и Слейтером, возникшей из-за Кэтрин и изгнания Торна из колледжа. - Значит, они ненавидели друг друга, - сказал полицейский. - Но это еще ничего не доказывает, профессор. Все мы ненавидим кого-нибудь. Я терпеть не могу свою первую жену, но, видит бог, не убивал ее. Она вышла за какого-то агента по страхованию судов и живет в Хелмсли... Если вы что-то знаете, профессор, поделитесь со мной. Дайте мне факты. - Профессор, ради бога! Я не знаю, почему вы это делаете, но скажите правду! - вскричал Торн. - Сержант, успокойте этого человека. Ну, профессор... - Хорошо, - Дигби кивнул и погрузился в раздумья, вспоминая долгие годы дружбы с Ричардом Торном. "К несчастью, - сказал он себе, - время меняет людей". - Спуститесь на землю, - голос Льюэллина заставил профессора очнуться. Я не собираюсь сидеть тут всю ночь. - Это нелегко, инспектор. Ричард не был заурядным ученым. - Не сомневаюсь. Заурядные ученые редко убивают деканов. Почему вы его подозреваете? - Во-первых, мне показалось странным, что он знает мой адрес. - Сколько лет он проработал в Блэкстоке? Может, он не успел забыть его. - Нет, инспектор, я имею в виду, что он нашел меня по нынешнему адресу. Когда он уехал, я жил в этом доме. До возвращения в Блэксток он не мог знать, что я уже не декан. Вчера я не обратил на это внимания, но теперь начинаю задумываться. - Хорошо. Но это вряд ли доказывает, что он убил Слейтера. - Меня удивило не только это. Например, подарки. Торн делал их анонимно. Но дал маху. - Дигби вытащил из кармана две рождественские открытки. Одна открытка - от моего подарка, другая - из кармана куртки Слейтера. Обе написаны рукой Торна. Должно быть, Ричард подумал, что Слейтер не придаст открытке большого значения и, прочитав, уничтожит. - Я ничего не знаю о куртке! Я никогда не писал Слейтеру никаких открыток! Сержант заставил Торна замолчать. - При чем тут подарки? - спросил Льюэллин. - Возвращаясь с Востока, Торн ненадолго задержался в Индии, в Мадрасе. Все подарки были из Бирмы, Сиама или Китая, а куртка Слейтера привезена из Индии. - Что вы несете? - не выдержал инспектор. - Я хочу, чтобы вы мне рассказали, какое отношение имеют подарки к этому предполагаемому убийству. Дигби слегка склонил голову и под подозрительным взглядом полицейского отправился в комнату, где лежал накрытый простыней труп. Он подошел к стулу и кочергой стянул с него лыжную куртку. Потом вернулся в зал и бросил ее на пол. Присутствующие уставились сначала на куртку, потом на Дигби. А убеленный сединами профессор вдруг прниялся топтать куртку ногами. Многие подумали, что под влиянием случившегося старик повредился умом. Внезапно Дигби замер, потом снял с этажерки несколько толстых словарей и негромко сказал: - Видите ли, инспектор, подарком была вовсе не куртка. - Подняв над головой самый тяжелый словарь, профессор с такой силой бросил его на куртку, что вся мебель в комнате задрожала. Когда он занес над головой следующую книгу и огляделся по сторонам, все испугались, думая, что он ищет новую жертву. - Послушайте, профессор, нам тоже не нравится эта куртка, но... Дигби взмахом руки заставил Петри замолчать. Отбросив словари в сторону, он разорвал подкладку, чем вызвал новый всеобщий вздох изумления. Когда Дигби встряхнул куртку, из нее выпала маленькая змейка. - Торн сказал, что делал подарки, которые отражали его понимание этих людей. Этот подарок предназначался Слейтеру. Он и стал орудием убийства. Ричард наверняка знал, что из Бирмы и соседних с ней стран в Англию каждый год привозят много пуха и перьев. Вероятно, он слышал рассказы о том, что змеи откладывают яйца в высушенных на солнце перьях, а потом в разных концах света люди иногда находят в своей одежде змей. Торн привез с собой змею, зашил под подкладку и подарил куртку Слейтеру, написав в открытке "Среднеанглийский класс". Ричард знал, что, как только откроется его щедрость, он окажется в центре внимания, а этого Слейтер вынести не сможет. Он наденет куртку, и тепло тела привлечет змею. Слейтер погибнет, а у Торна отличное алиби - комната, полная людей. Даже если бы вдруг выяснилось, что декан погиб от укуса змеи, все решили бы, что она попала под подкладку куртки еще в Бирме. - А почему вы думаете, что это не так? - Ричард на несколько часов останавливался в Мадрасе. Он рассуждал так: поскольку мадрасский климат похож на рангунский, то и змеи окажутся одинаковыми. К вашему несчастью, Ричард, здесь вы, всегда такой дотошный в работе, допустили ошибку и понадеялись на удачу. - Это домыслы, профессор! - закричал Торн. - Инспектор, разве вы не видите, что все это ложь? Дигби врет, как и три года назад, когда уверял, что меня переизберут на второй срок. Это он! Он убил Слейтера, потому что тот отнял у него пост декана. Это Дигби хотел отомстить, а не я. Льюэллин бесстрастно выслушал его и спокойно сказал: - Сержант, вставьте ему кляп. Крики Торна оборвались. - Я уже почти закончил, инспектор. Видите ли, главным доказательством служит то, что из Индии эти перья не вывозят. Эта очень ядовитая гадюка водится в засушливых районах Индии и Цейлона, но не во влажном климате Бирмы. Так что она могла попасть под подкладку куртки только с помощью человека. Сержант надел на Торна наручники и вытащил кляп. Торн посмотрел на Дигби полным ненависти взглядом. - Я верил вам, как отцу, профессор, а вы принесли меня в жертву. Но я не собираюсь расплачиваться за ваши грехи. Справедливость восторжествует. Я не доискался ее у Слейтера и надеялся найти у вас. Но я еще добьюсь правосудия! Кричащего Торна вывели из зала. - Не будьте таким мрачным, профессор, - сказал инспектор. - Все преступники ведут себя так, когда их выводят на чистую воду. Теряют голову от страха и ищут, на кого бы свалить вину. - Кажется, сегодня вечером мы оба потеряли голову, - с улыбкой ответил Дигби. Инспектор фыркнул. - Ну что ж, доброй ночи, профессор. Надеюсь еще успеть домой и подарить что-нибудь жене. Мы будем держать с вами связь. - Доброй ночи, инспектор. Веселого Рождества! Джереми Дигби закрыл дверь. Праздничное настроение улетучилось. Снег повалил сильнее, и ему показалось, что ветер доносит тихие звуки рождественских песен. Жаль, что пришлось пожертвовать Ричардом, но Слейтера надо было устранить. Он разрушил факультет, весь колледж. Только он, Джереми Дигби, мог все исправить. Через неделю ему, наверное, предложат временно исполнять обязанности декана, и он с удовольствием опять въедет в старый дом, увитый плющом...

Андрей Шахов

Как привыкнуть к Рождеству?

Как это чаще всего и бывало, Юрий Антонович и Илга Дайнисовна пришли первыми. Правда, на сей раз без сына - Артур обещал подойти попозже.

Зинаида Антоновна усадила гостей перед телевизором и занялась последними приготовлениями на кухне.

Минут десять Юрий Антонович с интересом смотрел русский выпуск "Актуальной камеры", потом протяжно, краснея от натуги, самозабвенно зевнул, под конец зевка сдавленно храпанул и, сомнамбулически покачиваясь, произнес:

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

СУДЬБА

"Теперь живешь и не гадаешь:

Ну, сколько жить еще мне лет?

Ведь все равно так верно знаешь,

Что настоящей жизни нет".

Ф. Сологуб.

Запись первая:

"Интересно, на улице сейчас солнышко или пасмурно?.. В общем-то, конечно, это не так важно... Надо бы представиться для начала... Меня зовут Верекундова Ира. Я так думаю, во всяком случае... Точнее, мне сказали, что меня зовут Верекундова Ира. Странно, но эти имя и фамилия не вызывают у меня никаких ощущений.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ТЕМНОТА

Из весьма разнообразного людского многоголосия больше всего выделялись два не очень трезвых голоса.

"Сережа, я тебе точно говорю, что здесь лучше!" - говорил один. "Отстань", - тянул другой. Зорина из чистого любопытства оглянулась и увидела двух мужиков, не очень твердо стоявших на ногах. Один из них уцепился за перила лестницы, ведущей к входу в магазин, и явно намеревался полезть наверх прямо по этим самым перилам, полностью игнорируя ступеньки. Другой держал его за рукав и все время повторял: "Сережа, здесь лучше!". Но Сережа, видимо, руководствовался какими-то своими соображениями. Он то и дело отдергивал руку и еще крепче хватался за перила. "Отстань!" - кричал он хриплым голосом. "Как знаешь!" - сдался, наконец, его приятель, отойдя в сторону. Очень умно, между прочим, сделал, потому что Сережа тут же оторвался от перил и поинтересовался: "Саня, ты куда?". "Никуда! - ответил Саня, - Я же тебе уже говорил, что здесь значительно лучше". "Где?" - спросил Сережа. "На ступеньках!" - пояснил Саня и снова взял приятеля за рукав. "На них значительно лучше", - повторил он. Зорина сначала усмехнулась, а потом помрачнела - вспомнила своего бывшего мужа, который имел обыкновение, как говорилось в монологе одного известного юмориста, "приняв традиционный воскресный пудинг", гоняться за ней с молотком. Они развелись в день ее тридцатилетия. С тех пор она ненавидела свои дни рождения. Прошло минуты две, прежде чем Зорина, наконец, осознала, что стоит на обочине шоссе с вытянутой рукой.

Олег МАЛАХОВ и Андрей ВАСИЛЕНКО

ЖАЖДА

(история одного несчастного случая)

"Тьма", - подумал Рудин и открыл глаза. Увидеть что-либо не представлялось возможным, поэтому в первую секунду мужчина решил, что ослеп. Однако уже через некоторое время до него начало доходить, что всему виной белая ткань, препятствующая нормальной работе зрительного аппарата. Рудин раздраженно откинул ее с лица. Глаза моментально ослепил очень яркий свет, исходивший от лампы, прикрепленной к потолку.

Олег Малахов

Gesellig

Прожекторы. В их свете тонет уже не совсем молодой человек. Одет ординарно, небрежно, но не без внимания к себе.

Мне нечего вспомнить о своей молодости. Вернее, есть, что вспомнить, но не хочется удерживать всё это в памяти. Хорошо, хоть так. Многие люди вовсе не подозревают, что их память - лишь хранилище бессмысленных пакостей, которыми одаривает нас жизнь. И не потому, что люди как-то скучно живут или не ценят свои воспоминания, подарки судьбы, увлекательные мгновения. Просто память обрекает нас на созерцание пресловутых картин прошлого. Может быть, я не последователен, говорю противоречиво, но я считаю, что память тормозит нашу активность, жизнь теряется в рецидивах сознания. У меня в жизни было полным-полно ярких событий, головокружительных приключений, но от того, что я погружаюсь в воскрешение всего этого, мне не становится легче, по крайней мере, плод воображения нельзя посадить рядом за стол и сказать: "Знаешь, как хорошо, что у нас целая ночь впереди и мы можем делать всё, что захотим."