Одинокий мореплаватель

Георги Друмев

Одинокий мореплаватель

- Бочку рома, два ящика джина, сундук сухарей, две коробки вон тех трюфелей, спички и, по возможности, кусок брезента, чтобы залатать дырку в парусе, - перечислял крупный мужчина с роскошной черной бородой, в грязно-белой капитанской фуражке, изъеденной морской солью тельняшке и сандалиях на босу ногу. - Чертов ураган в Магеллановом проливе снес мне мачту.

- Знаю, в газетах писали, - сказал продавец, не глядя потянулся к полке, над которой красовалась табличка "Уцененные товары",и выложил на прилавок несколько подозрительно вздувшихся банок консервов "Македонская колбаса с фасолью", способных, пожалуй, поднять в воздух судно среднего тоннажа.

Популярные книги в жанре Юмор: прочее

Д.Гайдук

Про Врагов

Без врагов свинья жила, да и ту съели. Hу, не растаманы съели растаманы-то вобще свинины не едят, им Джа не разрешает, а съели другие, совсем плохие люди - враги, одним словом. Кормили-кормили ту свинью, она думала: друзья, а они вдруг взяли и съели. Для того, видать, и кормили. Зря она, дура, с растаманами не тусовалась - те бы ее не съели. Хотя, с другой стороны, и кормили бы чисто условно: сами, блин, частенько один пятирублевый пакет чипсов впятером на обед едят. Hу, да свинья всегда себе еду найдет - она вобще умная очень, иногда свиньи даже в цирке выступают, я уж про парламент не говорю. Вот где свиней-то! и все в галстуках, в костюмчиках, чисто-чисто бритые, хотя и не просыхают неделями, и, главно дело, умные какие! Давеча вон - ну, ладно. Типа, мы от темы отклонились. Тема же, вобще, за врагов, очень важная и нужная, недавно мы на форуме ее так приподняли, да, кстати, за свиней

Вадим Голованов

Слегка окровавленный закат

(пародия на боевик)

Пролог

Дело было так. В Сибирском научном городке жили были два молодых выпускника физического факультета НГУ. Одного звали Коля, а другого Петя. Фамилии и отчества значения не имеют. Работали они в одном из научно-исследовательских институтов, в должности лаборантов.

В своей лаборатории Коля с Петей появлялись раз в год, на один день и отработав восемь часов во благо отечественной, а возможно даже и мировой науки, уходили обратно, в дебри студенческих общежитий. Там они предавались пьянству, азартным играм, посещению дискотек и прочим мероприятиям увеселительного характера. Хотя, надо признаться, молодых людей иногда одолевали сомнения в правильности подобного образа жизни и у них возникало желание послужить обществу. Именно в эти минуты, а если точнее, то на следующее утро, молодые специалисты и посещали лабораторию института, как было сказано выше. В общем, седьмого апреля 1997 г. их одолели сомнения и возникло желание, а восьмого апреля 1997 г. они с утра явились в институт.

Вячеслав Иванов

О ЮМОРЕ, ПЯТНАХ И САМОДЕЯТЕЛЬНОСТИ

- Вот вы утверждаете, что чувство юмора - свойство безальтернативное. Оно или есть, или его нет. Ну что вы так горячитесь, право? Я же не спорю. Я только хочу сказать, что оно меняется с возрастом обладателя. Пристали: пример, пример... Где я вам его сразу выдумаю. А, впрочем, вот. Попалась мне на днях на стеллажах довольно-таки старая книжица. Раскрываю, а там на форзаце надпись наискосок: "Иванову в память о А.П. Чехове (к 100-летию со дня рождения)", а ниже подпись: "Совет по организации юбилея, школа такая-то" и печать гербовая. Смешно? Вам нет? Ну а я вот улыбнулся. А когда название посмотрел, так вообще рассмеялся - "Рассказы о Котовском". Нет, вам точно не смешно? Г-м-м... А когда я вспомнил всю историю, связанную с этой книгой, то даже лоб, в тот день ушибленный, заболел, но все равно смешно... Дело было давно, когда - сами подсчитайте: столетие со дня рождения Чехова отмечалось, естественно, а не Иванова. Иванову-то только-только тринадцать тогда исполнилось. Тем не менее был он уже известным (в школьном масштабе, конечно) артистом. Поэтому и пригласили его на роль Ваньки Жукова в "моноспектакле" одноименном. Роль - великолепная. Хотя бы тем, что заучивать ничего не нужно. Написал заранее письмо "на деревню дедушке" и читай вслух. А то за пару месяцев до этого он юным антифашистом Карлхеном был, а пьеска-то на немецком языке исполнялась. Представьте, какая нагрузочка тяжеловесные фразы зубрить: "Hast Du dann Ferstand verloren, was singst Du da?"* - да еще и роль при этом исполнять. Впрочем, меня немного в сторону повело, вернемся к нашему герою. Сцена практически в темноте. Свет от прожектора-пистолета вырывает из нее Ваньку, стоящего на коленях перед широкой скамьей. Справа от него две свечи (не горящие, естественно) в старинном реквизитном подсвечнике, перед ним на скамье лист бумаги (с текстом письма, публике его все равно не видно), чернильница-непроливайка (не знаю, помнят ли читатели, такие раньше в школах были) и тонкая деревянная ручка с пером "пионер 13". Ручки этого типа в Ленинграде "вставочками" называли. Внизу, в полутора метрах от сцены в первом ряду почетные гости из рай-, гор- и облОНОв, шефствующего областного драмтеатра, завучи и сам директор школы - Щеглов, которого за страсть к белоснежным накрахмаленным рубашкам "щеголем" называли. Он в очередном шедевре прачечного искусства, почти нескрываемом очень открытым спортивным пиджаком и модным в то время пестрым шнурком, вместо галстука, a-la Хрущев. Далее зал пропадает во мраке. Ванька расправил лист бумаги, поскреб в затылке, обмакнул в чернильницу ручку и начал письмо: "Милый дедушка, Константин Макарович..." После "написания" этой фразы, положив ручку , мальчишка стал уже просто рассказывать дальнейший текст, изображая описываемые события и помогая жестами. Он увлекся, зал тоже увлеченно смотрит и слушает. Даже простуженные перестали чихать и кашлять. Дошло до фразы: "А она взяла селедку и давай ейной мордой меня в харю тыкать". Показывая как хозяйка размахивает селедкой, Ванька так разошелся, что смахнул со скамьи чернильницу... И кто только назвал их непроливайками! Она по прицельно-настильной траектории полетела вниз прямо на поблескивавшую лысину "Щеголя". На поднявшийся в первом ряду шум немедленно среагировала тетя Маруся уборщица, постоянно терроризировавшая малолетний контингент, - и щелкнула выключателем. В ярко вспыхнувшем свете замерший от ужаса Ванька увидел причудливую кляксу на отполированной "прическе" директора и расползающееся по белоснежной рубашке фиолетовое пятно... Сопровождаемый небывалой тишиной, исполненный достоинства "пострадавший" не спеша двинулся к выходу, промокая чернила носовым платком. Но как только захлопнулась дверь, зал буквально взорвался хохотом. Ребятня вообще сползла со стульев. Взрослые прикрывались платками или начинали искать что-то на полу. Ванька, заразившись всеобщим весельем, резко нагнулся, чтобы спрятать искаженную смехом физиономию и гулко ударился лбом о скамью. После этого хохот в зале сменился какими-то повизгиваниями и всхлипами. Чеховский вечер явно удался... Правда, когда через двадцать пять лет очень похожее на "Щегольское" пятно замелькало на телевизионных экранах, нашему герою совсем не было весело. Впрочем, это только подтверждает, что понятие о смешном с возрастом изменяется. Ты с ума сошел? Что ты здесь поешь? (Между прочим, последние в жизни слова А.П. Чехов произнес именно по-немецки, сказав : "Ich sterbe".

Денис Яцутко

peaple.out (bidiot.log forever)

0.

Hесколько дней назад я объявил о закpытии пpоекта bidiot.log, т.к. посетители библиотеки стали повтоpяться и я pешил, что большая часть возможных глyпостей исчеpпана. Я поспешил. Глyпость человеческая безмеpна и неисчеpпаема - на мой век, по меньшей меpе, хватит.

Решив не огpаничиваться на этот pаз невеждами и глyпцами, пpиходящими в библиотекy, я pешил включать в этот файл и наблюдения, сделанные на yлице, в тpанспоpте, в иных местах. Кpоме незавyалиpованного невежества и откpовенной глyпости, я постаpаюсь освещать их же пpоявления, но пpячyщиеся под масками тpадиций, обычаев, стеpеотипов и дp. Таким обpазом, это бyдет нечто сpеднее междy bidiot.log'ом (http://denisbooks.rema.ru/d_sum/denis_yatsutko_bidiot-log.htm) и пpоектом Точка (http://denisbooks.rema.ru/POINTw.htm). От последнего peaple.out бyдет отличаться отсyтствием 1) анализа неyстных текстов, 2) записи моих собственных эмоциональных и физических состояний вне связи с конкpетными действиями pеальных людей и 3) фyтypологических pазмышлений, хотя полной безэмоциональности и полного отсyтствия лиpических отстyплений я обещать не бyдy.

Рассказал(а) Cat Yamamoto [email protected]

Кот

Рассказываю со слов бывшего офицера КГБ СССР.

В конце августа 1991 года в одном провинциальном городе ждали комиссию из Москвы. Приезжие генералы должны были разобраться - кто что делал, или, наоборот, не делал в "горячие августовские денечки". К приезду комиссии местные офицеры устроили субботник. Красились мусорные контейнеры во дворе, собирались в водосборных канавах окурки и, даже, побелили бетонный забор, что было настоящим подвигом, так как он имел высоту три метра. К вечеру все "отметили успешное завершение операции", обильно приняли водочки и разошлись по домам. С дежурным по управлению осталось всего лишь несколько друзей, которые продолжили возлияния, благо водки было запасено вдоволь. Под утро, выйдя из дежурной комнаты, где звуки пьянки уже затихали, один из офицеров узрел на плацу здоровенного котяру, который не спеша шел к зданию в гости к кошке, которая проживала при казенном буфете. Котик попытался обогнуть по циркуляции пьяного, но тот пораженный наглостью животного, швырнул в него бутылку из-под пива. Кот легко увернулся от посуды, однако бежать и не думал. Hа шум выскочили все, кто мог еще ходить. Покискискав и не добившись от виновника переполоха заметной реакции, народ было уж начал расходиться, но тут кто-то вспомнил про грядущую комиссию непорядок, если перед генералами с их свитой вылезет животинка и начнет шарахаться по территории. Решение созрело быстро: если кот не дается в руки, и, следовательно, его нельзя запереть в карцере на время визита, остается последнее средство пристрелить. Дежурный достал ПМ, тщательно прицелился и нажал на спусковой курок. Пуля выбила искры в нескольких метрах от кота. Тот, почувствовав, что это нечто серьезное, чем бутылка из под пива, стал метаться по двору, ища естественную складку местности. Стрелок, видя, что он промахнулся, стал вести огонь на вскидку, но и это не дало какого-либо результата- пули ложились далеко от кота, а тот, найдя щель между мусорными контейнерами, нырнул за них. - Hе, из ПМ этого зверя не возьмешь, - заключил один из собутыльников. Hемного посовещавшись, пьяная команда открыла оружейную комнату и извлекла на свет автоматы Калашникова и пару Стечкиных (благо это стреляет часто и кучно). Чтоб заглушить звуки выстрелов, один из "охотников" завел двигатель резервной дизельной электростанции (чтение "Огонька" о массовых расстрелах усугубило жизненный опыт), а остальные расположились полукругом вокруг убежища кота. Брошенный кирпич в контейнеры выгнал несчастного из укрытия, однако, когда раздались первые выстрелы, он нырнул обратно. Hо ребята вошли в раж. Держа автоматы у бедра, те стали полосовать контейнеры длинными очередями в надежде если уже и не попасть в кота, то хотя бы заставить его усраться насмерть. Выстрелы звучали минут пять. Расстреляв весь боезапас и переведя дух, решили посмотреть, а что же стало с котом. Один из них, подсвечивая себе зажигалкой, заглянул между контейнеров. Между стенок из земли торчала труба водостока, откуда блестели кошачьи глаза. - Готов, - проорал на весь двор довольный гэбешник,- сейчас я достану тушку на стельки! За словом дело. Засунув руку в щель и не успев ничего нашарить, любитель меха взревел благим матом. Hа руке зубами и всеми четырьмя лапами висел котяра и пытался добраться до мяса. Вся компания бросилась к своему другу на помощь, но кот видя такой оборот событий, прыснул под ворота и был таков. Утром внутренний двор конторы представлял собой ужасное зрелище: на плацу везде блестели гильзы, мусорные контейнеры были одной сплошной дыркой, а на свежевыбеленном бетонном заборе красовалось множество сколов от пуль. Рикошетом ухитрились повредить даже кабеля связи: Убрать к приезду комиссии успели только пустые бутылки. Приезжие генералы, выйдя из машины, пешочком направились через внутренний двор в здание. Под ногами звенели гильзы, а ошалелые взгляды не отводились от бетонного забора. Hачальник управления плелся позади процессии и гадал, что же с ним сделают после отъезда инспекции: засадят или отделается только увольнением на пенсию. - Милейший,- вдруг один из генералов обернулся к начальнику, - а что это с забором? - Да мои ребята кота ночью расстреливали, - ответил бедолага. Свита остановилась. - А в подвале нельзя было? - тихо спросил начальник комиссии. - В подвал тащить время не было, товарищ генерал, - из-за спины начальника управления вякнул ночной дежурный, который до сих пор не мог совладать с похмельным синдромом, - мы его на воздухе решили стрельнуть. - Так думать надо, - перешел на крик генерал, - здание в центре города, стрельба ночью наверное весь район разбудила. - Да мы двигатель включили! Кто поймет, что тут делалось? - заканючили местные. - Hу хрен с Вами - дураков лечить, только уколы изводить, - и повернувшись к начальнику управления, генерал спросил, - А этот, как его, КОТ, по суду под вышак пошел или Вы его по собственному почину? - По собственному почину, да и вон как моего за руку покусал: - кивнул начальник на своего подчиненного. - Hу этих сволочей стрелять надо, совсем распоясались. Всю страну разворовали. А ты правильно сделал, что с ними не церемонишься. Молодец! И оставив обалдевшего начальника управления, который только сейчас осознал всю глубину заблуждения гостей, комиссия заспешила дальше:

Павел ВОРОНЦОВ

ПОГНАВШИМСЯ ЗА МИРАЖОМ

(кто потерялся в танце миражей)

Поселений на Марсе много, а вот космодром один. И если воду, воздух и даже пищу можно загнать в замкнутый цикл, то это еще не значит, что можно обойтись совсем без грузоперевозок. Самолеты с вертолетами не для здешней разряженной атмосферы а ракеты жрут слишком много топлива, так что основная тяжесть ложится на краулеры. Большие многогусечные чудища могут неделями катиться среди красных бархан от поселения к поселению в соответствии с маршрутом, проложенным мудрыми спутниками. В таких поездках их сопровождают лишь марсианская пыль да миражи. Миражей в марсианских пустынях много.

Сцена первая.

Место действия – офис неизвестной компании, в которой работает Весли.

Хор коллег поет заздравную песнь в честь Дженис.

Весли

Когда ж они заткнутся наконец

И жрать усядутся? Их пенье

Мертвого поднимет из могилы!

Колеги прекращают петь, начинается застолье.

Весли

Заглохли. Наконец-то!

Теперь могу спокойно я подумать о том

Мне нужно было найти его. Искать было легко — след был еще теплый. Он вел меня в дебри зеленых, не отбрасывающих тени заборов, за которыми раздавались утомленные жарой голоса: "Ти, виварка вонюча, — укорял один негромкий, экономящий силы, — я і по водичку, я і по корову, а вона сидить і цілий день со6і пизду чуха…" В доме напротив хорошо развитая девушка развешивала белье, ловко переступая через пыльных, окопавшихся кур сильными ногами. Она бросила в меня макитрой, как только я произнес его имя. Черные стриженые волосы на лобке в гневе встали дыбом, пробив белую ткань купальника. Кровавый след уводил дальше, он привел меня к пряничному домику, раскрашенному нежными цветами. Здесь могла бы жить Белоснежка. Маттиолы росли прямо под окнами, на них валялся одуревший от ароматов кот. В ничтожной тени возле кота наслаждался потемневший от простой лагерной жизни дядька. Балансируя на корточках, он специальным взглядом набросил на меня невидимую сеть, как тарантул. "Івана нема", — сказал он, и выбросил "Приму" в роскошные мальвы. Окурок прочертил в горячем воздухе изящную математическую истину, после чего был немедленно склеван громадным, как орел, белым петухом. Левый глаз петуха закрывало бельмо, одна нога была закована в кандалы, железная цепь тянулась за ним к собачьей будке. "Він у нас замість собаки, — сказал темный дядька, сбивая плевком жирного шмеля с наглой георгины, — ми його на цеп посадили, щоб людей не клював". Я спросил его про Катерину. "ЇЇ увезли в лікарню", — сказал он бесстрастно, — та дура через твого Івана засунула голову в костьор. Правда, обгоріла не сильно, врачі сказали, шо скоро випишуть". Я попрощался. Иван оставлял за собой выжженную землю, как Чингисхан, и я тащился за ним, как отставший от орды мародер.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

А. В. Дружинин

РУССКИЕ В ЯПОНИИ

В КОНЦЕ 1853 И В НАЧАЛЕ 1854 ГОДОВ

(Из путевых заметок)

И. Гончарова. Спб., 1855

Не раз уже имели мы случаи беседовать с читателями о наших родных русских путешественниках и по этому случаю высказывать все наше уважение к талантам туристов-повествователей, не переводившихся на Руси, - от времен Фонвизина1 до последних поездок г. Ковалевского2, от русского путешественника Карамзина до г. Платона Чихачева3, к сожалению, так мало писавшего в последнее время. Говоря об этом предмете, можно назвать много имен, великих для науки или дорогих читателю. У нас, конечно, еще не было своего Брюса4, вытерпевшего всевозможные страдания для того, чтобы зачерпнуть воды в источнике Нила, или раджи Брука5, покинувшего родину для войны с малайскими пиратами; но из этого еще не следует, чтобы наша юная словесность не была богата превосходными путевыми рассказами. Пора проснуться, взглянуть вокруг себя, оторвать глаза от иноземных героев, отвратить слух от чужих рассказчиков, а затем перечесть наши собственные богатства. Большую заслугу русскому обществу оказал бы предприимчивый издатель, который решился бы составить для публики полную библиотеку русских путешествий и путевых заметок за границею. Тогда, быть может, перестали бы мы слышать от русских людей жалобы на то, что у нас совсем нет книг, занимательных для юношества и соединяющих в себе увлекательное изложение с запасом полезных и положительных фактов. Такие жалобы нас всегда возмущали немного: мы видели в них проявление несокрушимого предрассудка о крайней бедности русской словесности, - предрассудка, к сожалению, еще до сей поры распространенного в тех, так называемых, изящных слоях общества, где господствует французская речь, французский вкус и сопряженное с ними неведение по части отечественного искусства. Как? вы соглашаетесь, что чтение талантливых путешественников есть великое наслаждение, что оно способно увлекать, облагораживать умного юношу - и вместе с тем не хотите вспомнить, что у нас были Головнин6 и Рикорд7, что путешествие Врангеля8 исполнено величайшей занимательности, что о всякой почти стране земного шара имеется хотя одно отличное сочинение, писанное русским, что, наконец, в новой, текущей литературе существуют прекрасные труды, соединяющие интерес содержания с блистательно-литературным изложением? Вы упиваетесь игривыми заметками Дюма во время его переездов по Европе, вы раскупаете "Константинополь" Готье9, так что книгопродавцы не успевают выписывать новые экземпляры книги - а между тем остаетесь холодными, когда выходят книги г. Ковалевского или итальянские письма г. Яковлева10. Вас приводит в восторг Фордов "Путеводитель в Испанию11 - и вы не хлопочете о том, чтобы собрать в одну книгу "Письма об Испании" г. Боткина. Статьи Габриэля Ферри12 имели в России успех, перед которым бледнеет успех едва ли не всех наших туристов. И сколько других подобных поклонении чужому можем мы насчитать, если бы того захотели: мы не имеем намерения унижать иноземных путешественников: мы вполне соглашаемся, что чтение их произведений приносит с собою и наслаждение, и благотворные результаты; но мы сознаем одну истину: никакой, даже гениальной чужестранец не в силах дать русскому человеку того, что ему может дать просто талантливый русский писатель. На этой аксиоме незыблемо стоит значение нашей словесности, тут ее сила и тут ее великая будущность. Народность и самостоятельность каждой литературы держатся на духовной, таинственной, неуловимой связи между самой словесностью и народом, в котором она создалась. Англичанин пишет для англичан, немец для немца, француз для француза, русский для русского. Лучший ценитель каждому писателю есть его соотечественник; первый наставник каждого читателя есть писатель, ему родной по крови, языку, привычкам, характеру, даже народным недостаткам. Слово, сказанное чужестранцем, льстит нашему слуху, слово согражданина прямо отзывается в нашем сердце. Рассказ бывалого иноземца может нас увлечь и восхитить; но рассказ собрата нашего есть часть собственной нашей жизни. Русский поэт, русский ученый, русский беллетрист, русский путешественник говорят те слова, которые читатель как будто сам хотел сказать; а слов подобного рода с трудом добьетесь вы не от своих мыслителей. Попробуйте замкнуть себя в область одного чужеземного искусства, и вы, если еще не утратили своей проницательности, вскоре увидите себя в каком-то мертвом, условном, узком, пошловатом мире" который будет вас тяготить невообразимо. Мед станет для вас обращаться в полынь, и то создание, над которым чужеземец проливает слезы, покажется вам вялым до последней крайности. Вас будут только шевелить творения мировых гениев (и то только тогда, если вы достаточно развиты для их понимания); поэзия же вседневная, насущный хлеб духовной нашей жизни, утратит всю свою власть над вами. Хотя бы, сознавая свое ложное положение между двумя полюсами, вы вознамерились отречься от своей народности, прервать всякое сообщение с русским словом, изучить чужие языки до тонкости, вы все-таки не сделаетесь ни французом, ни англичанином, ни немцем; более и более тяготясь своим неловким положением, вы вообще перестанете ценить науку с искусством, а в поэзии и вообще в литературе начнете искать одной минутной забавы. В печальном развитии отдельного лица, дерзнувшего отвернуться от родного слова и родного искусства, нетрудно подсмотреть однородное с ним развитие целых слоев образованного общества, пытающихся жить на чужом слове, чужеземном искусстве и чужеземной речи. Горестно сознаваться в своих недостатках; но к чему служит молчание о них, когда они и без того известны всякому? В нашем обществе, и преимущественно петербургском обществе, есть еще немалое количество семейств, воспитанных по-чужеземному - зрелых мужчин, не умеющих думать на русском языке, женщин, считающих русскую книгу за нечто жалкое и недостойное внимания, юношей, не умеющих написать двух русских фраз без двух ошибок. Было время, когда эти люди, отчуждавшие себя от родного слова, считали собственное неведение за вещь изящную, достойную похвалы; против них недаром ратовали русские писатели старого времени, начиная с популярного Силы Петровича Богатырева до недавно скончавшегося романиста Загоскина. Ныне время сделало свое дело, и понятия переменились. Открыто пренебрегать русским языком, русским писателем, русским художником едва ли посмеет самая модная львица, двадцать раз побывавшая в Париже. Самый избалованный мальчик, исполненный львиных замашек, не решится произнести дерзкого слова о представителях русской науки. Самый настойчивый из старичков, воспитанный на Ривароле13 и де-Местре, едва ли согласится сказать во всеуслышание, что русская литература есть нелепость или что русский человек не в силах сказать на русском языке одной умной фразы. Существует еще последнее предубеждение предубеждение о крайней тяжеловатости нашего языка в применении его к светскому разговору, но и сказанному предрассудку недолго осталось жить. Во многих домах говорят по-французски только из деликатности к двум, трем старичкам, доживающим свой век в полном неведении родного языка. Когда эти старички сойдут со сцены, сойдет с нее и чужая речь, давно всем приевшаяся, а многим и ненавистная. Вместе с ней, мы твердо надеемся, погибнет и последняя защита, за которою кроется равнодушие ко всему отечественному. И тогда, мы надеемся, в обществе не станут повторять слов, так всем нам знакомых: "Мы бы рады читать по-русски, но литература наша так бедна, наши литераторы так мало пишут, и их к тому же так немного!"

Главное действующее лицо романа – Борис Иванович Куракин, выдающийся дипломат эпохи Петра I. В книге показана деятельность посла на благо родины, нарисована широкая картина жизни России и Западной Европы в начале XVIII века.

Роман написан на документальной основе. Его острый сюжет подсказан историей того времени, изобиловавшего военными конфликтами, заговорами, интригами. Автор использовал печатные и архивные материалы на разных языках, собранные им в нашей стране и за рубежом.

Дружинина Надежда

Hаpод Полей

...Когда-то здесь была война...

Скажешь, - и не повеpят, - посмотpят только стpанными светлыми глазами такие уж глаза у этого наpода - наpода Полей.

А когда-то такие же глаза смотpели на меня с безысходной обpеченностью:

- Да, я знаю. Эта война вечна, как миp, но, кажется, ее конец недалек. Hас осталось слишком мало, но мы не уйдем. Это наша земля, наши деpевья, наше Солнце, - в общем, наша жизнь. Hикогда это не будет под сапогом pабства... - и отвел глаза.

Дружинина Надежда

ПЕРЕКРЕСТОК

Осень.

Шуpшащая одежда деpевьев лежала под ногами пестpым месивом, смешанным с гpязью. Каждый шаг сопpовождался неаппетитным, булькующим звуком. Hабитые каpманы били по ногам. Деньги. Деньги, котоpые Он получил за очеpедную смеpть. Деньги, котоpые не жгли ему пальцы, но он не хотел их видеть и потому небpежно ссыпал в каpманы длинного плаща. И снова узкой гpязной лентой потянулась пеpед ним доpога. Сотня шагов. Тысяча шагов. Сотни тысяч. Вот pаскинулся новый гоpод, вpоде того, что остался за спиной. Он нетоpопливо шел по улице, и на сеpых камнях не было его тени. Пpоходя мимо нищих, пpосивших подаяния под pезкими поpывами ветpа, он вывеpнул каpманы и, даже не посмотpев на счастиливые лица тех, бpосившихся вытаскивать золотые монеты из гpязи тpясущимися пальцами, пошел дальше. Его доpога текла незаметно, как и вpемя. Он не видел ее. Только когда наступала ночь, он запpокидывал голову, находя сpеди всех белесых точек на небе - Ее - единственное существо, с котоpым он не потеpял умения общаться за последние несколько тысячелетий. Она - единственная не меpкла в его глазах, и именно к ней он шел чеpез миpы и пpостpанства. Только с ней он мог pазговаpивать, но их диалог получался всегда очень стpанным - стоило только ему поднять к жемчужно-синей точке в небе свой взгляд, и в небо волной выплескивалась вся его боль, за то, что он сделал, когда остался один в этом огpомном миpе. За то, что потеpялась гpаница между добpом и злом, цель, память, исчезло его воспpиятие миpа. За то, что осталась во всем миpе только Она одна, способная услышать его. Все сомнения, весь стpах, на котоpые только было способно это существо, неслышными кpиками летели в пpостpанство, где их потpясенно слушала Она, не способная пpеpвать его. Одинокий бог, забытый неведомо как в чужом, а точнее, чуждом ему миpе, бессильный изменять, твоpить, да и пpосто _видеть_, он шел по доpогам, не чувствуя их, за далекой жемчужно-синей звездой, никогда не сходящей с небес и единственной pазговаpивающей с ним за многие, многие годы... Хотя, что для богов и звезд вpемя?