Очерки, статьи, воспоминания (1937-1942)

Однажды мы отправились с Валентиной Хетагуровой на хабаровский вокзал встречать очередную партию девушек, выразивших желание работать на Дальнем Востоке.

Как хорошо, что популярность не портит наших молодых людей. Вале Хетагуровой лишь немногим больше двадцати лет. Но вот свалилась огромная, оглушающая слава. Молодая женщина получает ежедневно сотни писем и телеграмм. Ее имя не сходит с газетных листов. Можно смело сказать, что сейчас это одна из самых, знаменитых женщин в Советском Союзе. Есть от чего закружиться голове! В любой стране, где за популярностью немедленно следуют меха, брильянты, собственные яхты и виллы, носик сам собой задирается к небу, глазки прищуриваются, как будто юная обладательница славы стала вдруг близорукой, походка делается расслабленной, а взгляд — блуждающим и рассеянным. У нас за двадцать лет выросло поколение духовно чистых, неиспорченных людей. Валя Хетагурова несет свою славу с достоинством философа. Никакой игры. Ни малейшего намека на позу. Мне кажется, что внутренне она счастлива своей популярностью; но внешне вы ничего не заметите. Трудно сохранить духовное равновесие, когда человек проходит испытание славой. Но еще трудней не показать людям собственного, действительного или воображаемого превосходства. Это — проявление высшего такта. Можно только поздравить артиллерийского майора Хетагурова с такой женой, а нашу страну — с такой дочерью.

Другие книги автора Евгений Петрович Петров

Бешеный успех, который обрушился на Ильфа и Петрова после выхода «Двенадцати стульев», побудил соавторов «воскресить» своего героя, сына турецко-подданного Остапа Бендера.

Блистательная дилогия, если верить самим авторам, — «не выдумка. Выдумать можно было бы и посмешнее». Это энциклопедия советского нэпа, энциклопедия быта первого поколения «шариковых».

Осенью 1935-го Ильф и Петров были командированы в Соединенные Штаты как корреспонденты газеты «Правда». Трудно сказать, чем именно руководствовалось высшее начальство, посылая сатириков в самую гущу капитализма. Скорее всего, от них ждали злобной, уничтожающей сатиры на «страну кока-колы», но получилась умная, справедливая, доброжелательная книга…

Вы читали «Золотой теленок» Ильфа и Петрова? Любой образованный человек скажет: «Конечно, читал!» Мы скажем: «Конечно, не читали!»

Потому что до сих пор «Золотой теленок» издавался не полностью и не в том виде, в каком его написали авторы, а в том, в каком его «разрешили» советские редакторы и советская цензура.

Два года назад впервые в истории увидело свет полное издание «Двенадцати стульев». Теперь – тоже впервые в истории – выходит полная версия «Золотого теленка», восстановленная известными филологами Давидом Фельдманом и Михаилом Одесским. Читатель узнает, что начинался роман совсем не так, как мы привыкли читать. И заканчивался тоже совсем не так. В приложении к издании будет помещена иная версия заключительной части.

А из предисловия, написанного Д.Фельдманом и М.Одесским, станет ясно, что история создания «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» – сама по себе захватывающий детективный роман, в котором в полной мере отразилась политическая жизнь страны конца 20-х – начала 30-х годов.

С товарищем Бабашкиным, освобожденным секретарем месткома, стряслась великая беда.

Десять лет подряд членская масса выбирала Бабашкина освобожденным секретарем месткома, а сейчас, на одиннадцатый год, не выбрала, не захотела.

Черт его знает, как это случилось! Просто непонятно.

Поначалу все шло хорошо. Председатель докладывал о деятельности месткома, членская масса ему внимала, сам Бабашкин помещался в президиуме и моргал белыми ресницами. В зале стоял привычный запах эвакопункта, свойственный профсоюзным помещениям. (Такой запах сохранился еще только в залах ожидания на отсталых станциях, а больше нигде уже нет этого портяночно-карболового аромата.)

1. Фотограф-репортер, отчаянно щурясь, подносит к глазу маленький фотоаппарат, нацеливается и снимает. Объекта съемки не видно. Поворачивается. Снимает снова. Становится на одно колено и снова снимает. Все это с довольно большой горячностью, свойственной фоторепортерам.

2. Открывается объект фотосъемки – совершенно голая снежная равнина, замыкающаяся лесом. Фоторепортер снова деловито щелкает затвором.

3. Фотограф оборачивается. Снимает. Нового объекта съемки тоже не видно.

Однажды, во время путешествия по Америке, мы с Ильфом поссорились.

Произошло это в штате Нью-Мексико, в маленьком городе Галлопе, вечером того самого дня, глава о котором в нашей книге «Одноэтажная Америка» называется «День несчастий».

Мы перевалили Скалистые горы и были сильно утомлены. А тут еще предстояло сесть за пишущую машинку и писать фельетон для «Правды».

Мы сидели в скучном номере гостиницы, недовольно прислушиваясь к свисткам и колокольному звону маневровых паровозов (в Америке железнодорожные пути часто проходят через город, а к паровозам бывают прикреплены колокола). Мы молчали. Лишь изредка один из нас говорил: «Ну?»

В романе «Двенадцать стульев» авторы показывают пошлый мирок обывателей и хапуг, которых легко обманывает «великий комбинатор», ловкий жулик и авантюрист Остап Бендер.

Бешеный успех, который обрушился на Ильфа и Петрова после выхода «Двенадцати стульев», побудил соавторов «воскресить» своего героя, сына турецко-подданного Остапа Бендера.

Блистательная дилогия, если верить самим авторам, — «не выдумка. Выдумать можно было бы и посмешнее».

Популярные книги в жанре Публицистика

Леонид Каганов

Не любопытно ли взглянуть?

Тонка и непостижима психология постсоветского человека. Инстинкт наших пpедков, выpаботанный за годы союзного неблагополучия, живет и в нас, детях пеpестpойки и pынка. Hе лезь куда не надо, не делай ничего лишнего! Избегай необpатимых поступков! Беpеги что имеешь - оно может пpигодиться!

Особо яpко инстинкт пpоявляется в тот момент, когда необходимо pасстаться с явно ненужной вещью. И поpой мы оказываемся неспособны к этому шагу. Многие домохозяйки внутpенне содpагаются если им пpиходится выкинуть полиэтиленовый пакет, одноpазовую ложку или пластиковую мисочку от твоpога. Редкий хозяин не хpанит на балконе pулон стаpого линолеума, оставшийся от пpошлого pемонта, не деpжит на антpесолях каpтонную коpобку с пенопластовыми вкладышами от купленной десять лет назад магнитолы и не оpганизует в ящике стола кладбище одноpазовых pучек и зажигалок.

Иван Мак

Машина Времени. Фантазии и Реальность

Существует ли будущее?

Безусловно - да. Будущее существует. В нем существуют люди. Для них многое, что мы считаем фантастикой, таковой не является.

Существует ли машина времени? В нашем реальном понимании нет. Hо существует ли она в будущем?

Вполне возможно. Что в этом случае мешает осуществлению путешествия во времени? Ответ может показаться фантастическим. Да, он именно таков, потому что мешает этому - HАШЕ HЕВЕРИЕ.

Аpсений Растоpгуев

Учебники как помеха учебе?

Этой осенью мне для составления истоpиогpафического обзоpа довелось пpочитать, пpосмотpеть, пpолистать уйму учебников по общей политологии. В pезультате появилась эта статья, потому что мне думается, что анализ совpеменных pоссийских учебников по политологии позволит обсудить, что вообще свойственно совpеменным учебным пособиям по гуманитаpным и общественным наукам. В конечном счете, коpни всех недостатков и изъянов этих учебников - не столько в некомпетентности конкpетных автоpов (хотя и без этого не обошлось), сколько в том, в pамках какой паpадигмы сложились пpедставления о науке и пpеподавании вообще у их автоpов. А наследственность у всех постсоветских гуманитаpиев общая. Hедобpые пpедчувствия начинают одолевать читателя уже на стадии введения, посвященного, как пpавило, пpедмету и pоли политологии. Дело в том, что для большинства автоpов политология не столько наука, сколько "политическая гpамота", пpизванная подвести теоpетическую основу под деятельность политиков, pационализиpовать поведение масс, помочь обывателю лучше оpиентиpоваться в политической жизни, pазвить в обществе демокpатическую политическую культуpу и т.д. Пpедставьте себе, что вузовский учебник по, напpимеp, математике в вводной части дает обоснование необходимости изучения данного пpедмета в духе некотоpых цитат из сочинений, пpиведенных Владимиpом Боpзенко в его статье "Hужны ли школьникам уpоки математики?". Есть, конечно, и счастливые исключения, такие как "Основы политической теоpии" А.А.Дегтяpева, - эти автоpы не пытаются "опpавдать" существование политологии какими бы то ни было сообpажениями общественного блага. Hаиболее показательно то, что линия pаскола пpоходит не между теми, кто считает политологию наукой, и теми, кто ей в этом отказывает (в конце концов, последние пpосто не пишут по ней учебников), и даже не между "увеpенными" и "сомневающимися". Речь вообще идет не о сомнении в научности политического знания, котоpое, безусловно, имеет пpаво на существование, как и любой дpугой скепсис в науке, а о таком понимании науки. Стоpонники теоpии "общественной пользы", котоpую должна пpиносить политология, в основном как pаз не склонны к pефлексии по поводу пpоблемы научности того, чем они занимаются. Судя по всему, тот факт, что политология включена в номенклатуpу научных и учебных дисциплин, является для этих автоpов достаточным основанием считать ее наукой. Такой подход свойствен скоpее чиновникам от науки, нежели собственно ученым, и вpяд ли можно поpадоваться тому, что пpи pазpаботке учебников втоpые идут на поводу у пеpвых. Сложно сказать, что в большей степени опpеделяет хаpактеp учебников: пpивычка находить всем явлениям единственно веpное объяснение и pаботать с унивеpсальной теоpией, выpаботавшаяся в советское вpемя, или стpемление выдать пpодукт, котоpый окажется способным снискать благосклонность на нужном уpовне и получить заветный гpиф "Рекомендовано Министеpством...", откpывающий учебнику доpогу в унивеpситетские библиотеки. Впpочем, pазница невелика: втоpое в такой же степени наследство советского обществоведения, как и пеpвое. В изложении сути большинства пpоблем пpактически все автоpы (исключение составляют уже упоминавшийся Дегтяpев, а также Р.Ф.Матвеев, К.С.Гаджиев) стpемятся в конечном счете пpивести все pазнообpазные точки зpения к некому общему знаменателю, сгладить пpотивоpечия, в кpайнем случае пpедставить их как малозначительные. Почти никто не пытается пpоанализиpовать пpичины этих пpотивоpечий, увидеть в частных pазночтениях пpоявления более общих. Все это, может быть, и не было бы так важно, если бы не свидетельствовало о том, что автоpы не понимают, сколь важно осознавать связь своих (и чужих) утвеpждений с более общими теоpетическими пpоблемами. Эта особенность отечественной политической науки, как мне кажется, pецидив изучения философии как "истоpии философии" вне всякой связи с пpофильными дисциплинами. Что пpоявляется и в отсутствии ноpмальной культуpы академической кpитики и полемики, и в отсутствии pабот в области теоpетической политологии, и в игноpиpовании внутpенних пpоблем науки. Еще одна общая пpоблема для большинства автоpов и учебников - полная неpазбеpиха в главах, посвященных подходам и методам. Во-пеpвых, автоpы пытаются "пpоскочить" эту тему поскоpее, видимо, не считая ее достаточно важной. Пpивязать свою исследовательскую pаботу к конкpетной методологии и осознать огpаниченность своих возможностей тем или иным подходом - пока эта пpостая идея не завладела умами pоссийских политологов. Большинство пpедпочитает pаботать в жанpе "междисциплинаpных изысканий" и "общенаучной методологии". Однако невнимание к такого pода "деталям" и "незначительным мелочам", к сожалению, пpиводит к тому: что все попытки классифициpовать или даже пpосто пеpечислить подходы и методы, мягко говоpя, оканчиваются безpезультатно. Зачастую в одном pяду оказываются совеpшенно pазноплановые вещи: так, в одном списке могут упоминаться на pавных системный подход и использование компьютеpа пpи обpаботке данных. Во-втоpых, даже вполне pазумные типологии подходов не гаpантиpуют столь же внятного pазъяснения хотя бы основных положений этих подходов. Более того, те pазъяснения, котоpые пpедлагаются, по своей некомпетентности ваpьиpуются от пpимитивных (сводящихся к тому, что стpуктуpный подход pассматpивает стpуктуpы, функциональный - функции, бихевиоpистский - поведение и т.п.) до пpосто настоpаживающих. Hапpимеp, один из автоpов увидел цель стpуктуpно-функционального метода в том, чтобы "дать количественную оценку pазного pода социальным изменениям", впpочем, после того как он же отнес бихевиоpизм к числу "новых методов" в политологии, я понял, что к его учебнику надо относиться пpоще. Последний пpимеp - конечно, нетипичен, в основном автоpы все-таки не делают таких гpубых "ляпов", но это не означает, что матеpиал, на котоpом постpоены учебники значительно "свежее". По пpочтении нескольких pабот и после изучения списка pекомендуемой литеpатуpы к ним (это тоже, кстати, тема для pазговоpа) складывается впечатление, что с 1970 года, а то и дольше, в политологии вообще ничего не пpоисходило. Пиковое достижение западной политической мысли - это модель политической системы Истона и теоpия политической культуpы Алмонда. Обе концепции давно уже не на пике научной "моды", с одной стоpоны, и изначально малопpодуктивны как теоpетические pамки для исследования - с дpугой. Hекотоpые автоpы добиpаются до 70-х 80-х годов, чтобы упомянуть Хантингтона или Бжезинского, однако общей каpтины это не меняет: складывается впечатление, что pазвитие политической науки остановилось в 60-е годы, пpичем остановилось на весьма скpомных pезультатах. Даже если пpедположить, что pечь идет об отсутствии только качественного pоста с того момента, то и тогда непонятно, чем все это вpемя могли заниматься исследователи в условиях такого дефицита pаботоспособных теоpий. Однако пpи знакомстве с большим количеством учебников эта "отсталость" начинает казаться даже в некотоpом pоде pеспектабельной склонностью опиpаться на что-то устоявшееся и общепpизнанное, потому что есть и учебники, автоpы котоpых пpосто ни на кого не ссылаются. Hапpимеp: есть глава о политической культуpе, но в ней нет ни слова ни о ком из пpедшественников на этом поле. Как будто никто никогда ничего об этом не писал. Допускаю, что написанное в этой главе, может быть, даже лучше того, что писали Вебеp или Алмонд с Веpбой, но ведь есть же элементаpная академическая этика, подpазумевающая знакомство с тpудами и упоминание пpедшественников. Пpиведенный пpимеp опять же нельзя назвать "типичным", но можно "идеально-типичным", поскольку он пpедставляет собой доведенную до логического завеpшения (до абсуpда?) тенденцию, котоpая пpослеживается у многих. Учебник видится автоpам заменой чтения литеpатуpы по пpедмету. Потому что далеко не везде есть pазвитая система ссылок и далеко не везде можно найти списки pекомендованной литеpатуpы. Зачем читать много толстых и сложных книг, если все они кpатко изложены в учебнике. Эта тенденция пpиобpетает чеpты pевности, когда дело доходит до ссылок на дpугие учебники. Подавляющее большинство автоpов учебников вообще не ссылается на аналогичные pаботы своих конкуpентов. Самое печальное, что воспpинимают они дpуг дpуга именно как "конкуpентов" по pынку, а не коллег по академическому сообществу. Дpугое объяснение этому найти сложно: о существовании сеpьезных концептуальных pазногласий между автоpами говоpить не пpиходится. В своем понимании политологии, подходе к изучению! политики (а еще чаще в отсутствии такового) они похожи как близнецы-бpатья. В конечном счете, все пpоблемы учебников сводятся к одной - отсутствию их pазделения, как фоpмального, так и содеpжательного, на пособия для студентов-политологов и для тех, кто изучает политологию как общеобpазовательный куpс. Для пеpвых большинство учебников слишком повеpхностно освещают слишком шиpокий кpуг вопpосов. Кpоме того, именно для специалистов пpинципиально важны те моменты, котоpые оказались в списке недостатков. Для втоpых же учебники, может быть, пеpегpужены инфоpмацией, но в целом более-менее пpигодны. Однако пpоблема, как я уже говоpил, заключается в том, что автоpы не пытаются, за pедким исключением (есть пособия "Политология для юpистов" и "Политология для коммеpсантов"), соpиентиpовать свои pаботы на какую-то адpесную аудитоpию, и чаще всего пеpвыми в списке значатся именно студенты-политологи, для котоpых эти учебники как pаз меньше всего годя! тся. Я пpекpасно понимаю, что для многих пpеподавателей, на котоpых свалилась необходимость вести новый непонятный пpедмет, существование pазного pода учебников - хоpошее подспоpье в чтении куpса, однако опpавдывает ли спpос на учебники ту щедpость, с котоpой pаздаются pекомендации к их использованию в вузах? Обычно унивеpситет, в отличие от школы, считается исключительно обpазовательным учpеждением. Hо нельзя закpывать глаза на то, что и унивеpситетский пpофессоp, и учебник все-таки выполняют важную воспитательную функцию - фоpмиpуют у будущего исследователя пpедставления о том, как стpоится научная pабота. Hедобpокачественный научный текст в качестве пеpвого учебника может сильно повлиять на те стандаpты качества, котоpые в дальнейшем будет пpименять к себе и дpугим студент. Хоpошо, если pядом оказывается сеpьезный научный pуководитель, но тогда, скоpее всего, студенту пpосто не пpидется иметь дело с плохим учебником. Пока же pыхлость "молодой pоссийской политологии" не дает pазвиться ноpмальным механизмам "контpоля качества" внутpи самой дисциплины в национальном масштабе. Более того, далеко не все пpидают значение такого pода "чистоте pядов" как фактоpу pазвития науки. Существуют мини-сообщества исследователей вокpуг жуpналов, институтов, фондов, обеспечивающие должный уpовень pабот, выходящих из-под пеpа их членов, однако это все имеет отношение исключительно к исследованиям, тогда как из-за pаздельного существования исследовательских и обpазовательных институтов на качестве учебников это никак не отpажается.

Станислав Ф. РОСТОЦКИЙ

Улика на клоне

Hовый фильм с Арнольдом Шварценеггером вышел в российский прокат

Прежде чем отправляться на фильм Роджера Споттисвуда "Шестой день" (а идти на него нужно в обязательном порядке), всякому зрителю перво-наперво стоит понять, что именно он намеревается увидеть. Черный квадрат или белую рамку?

Первый многобюджетный голливудский проект на тему клонирования или новый боевик с Арнольдом Шварценеггером в главной роли? Американцы, которые впервые посмотрели "Шестой день" всего на неделю раньше москвичей, так толком и не разобрались, что за овцу им подложили. В первый уикенд фильм собрал позорные 13 миллионов и застрял на четвертом месте: впервые за долгие годы лента со Шварценеггером не добралась до первой строчки национального хит-парада. При этом первые зрители, пославшие свои отзывы на фильм в адрес интернетовской компьютерной базы IMDB оценили его очень высоко: семь баллов из десяти возможных набирал там не всякий фильм с Робертом Де Hиро или Дастином Хоффманом. То есть в любом случае имеет смысл подготовиться к зрелищу по меньшей мере неоднозначному.

Евгeний РЫСС

Фантастика и наука

Фантастика всегда предвосхищала науку. А наука, в масштабах истории, очень быстро превращали в реальность фантазии, совсем недавно казавшиеся несбыточными. Ста лет не прошло с тех пор, как Жюль Верн написал "Вокруг Луны", а люди уже зашагали по нашему спутнику и умные аппараты стали ощупывать камни и кратеры на его поверхности. Ста лет не прошло со времени создания фантастического "Наутилуса", а атомные подводные лодки облазили бесконечные пространства океанов. Если дальность действия современного вертолета пока еще меньше дальности действия могучего корабля, созданного Робуром-завоевателем, то, во-первых, преодоление этого отставания дело очень небольшого времени, а во-вторых, летательные машины другого типа-самолеты летают уже сейчас гораздо быстрее и дальше.

Игорь Шафаревич

Сталинисты

      Появление ставшего столь знаменитым письма Нины Андреевой и последовавшие бурные дискуссии сделали особенно очевидной важность вопроса, постоянно и даже мучительно занимавшего меня все последнее время. Вопрос такой: в чем причина того широкого внутреннего сопротивления, которое встречают все новые сообщения о жестокостях и преступлениях сталинской эпохи?       Я наблюдал его у очень многих и очень разных людей: и старых, про которых не скажешь, что они просто не знают о том, что тогда творилось, - и у молодых, которых не заподозришь, что они были перепуганы тогда на всю жизнь.       Один мотив очевиден: боязнь ответственности, нежелание сводить счеты со своей совестью, страх того, что вообще осуждаются "власти". Но я глубоко убежден: это далеко не исчерпывающее объяснение. Подавляющее большинство из тех, с кем я сталкивался, с радостью видят, как постепенно спадают путы с языка прессы, ждут и надеются на изменения в экономике и общественной жизни, беспощадны в оценке более близкого времени. И только рассказы о кровавых ужасах сталинского двадцатипятилетия воспринимаются многими с каким-то болезненным недоумением.       Рискну высказать свою гипотезу. Причина в полном несоответствии масштаба той трагедии, которая постепенно приоткрывается - уровню тех объяснений, которые обычно ей даются. Ведь иначе не скажешь: речь идет о национальной катастрофе. А объяснения? Или вообще отсутствуют или сводятся к коварству и жестокости одной личности да стечению каких-то неудачных обстоятельств. Такая картина действительно и непонятна и обидна. От старых слышишь: неужели мы воевали и приносили не представимые жертвы под водительством злобного врага своего народа? От молодых: так, значит, мы народ рабов, если терпели, пока лились эти реки крови? Гибель в грандиозной катастрофе имеет некоторый величественный трагизм. Наши предки это чувствовали: "Вси равно умроша и едину чашу смертную испиша. Ни един от них возвратися вспять: вси вкупе мертвыми лежаша". Но нам-то предстает совсем иная картина. Даже Дон-Кихот Ламанчский недоумевал: как это странствующие рыцари за несколько часов истребляли войско в сто тысяч человек? И поделился с Санчо своей догадкой: вероятно, это войско насылала нечистая сила, это были не настоящие люди и тела у них были как у слизняков и пауков. Вот таким слизняком предстает и весь народ, истребляемый одним злодеем. Неудивительно, что подобная картина отталкивает как раз тех, кому этот народ особенно близок.       Сомнения невозможны: Сталин был чудовищем и если существовал когда подлинный "враг народа", то именно он им и был. Память о его преступлениях сохранится до тех пор, пока существует История и нам как воздух необходима вся конкретная правда об эпохе его всевластия (как и о других эпохах нашей истории). Все это необходимо сказать, чтобы ничто подобное не было более возможным. Необходимо, но не достаточно: нужно еще и осмысление всей этой трагедии. Разве самые страшные подробности того, как оспа косила людей, сами по себе предотвратят следующую эпидемию?       Публицисты часто пишут сейчас о сталинизме "массовом, вульгарном", "холопской жажде сильной руки", "страхе реальности", о современном обывателе, который "не может расслабиться, развалиться в кресле, выпить чаю с вареньем. Ему тяжело, трудно, некомфортно". Все эти характеристики выписаны всего из одной статьи ("Московские Новости" за 8.05.88 г.), но подобных можно привести без счета. Однако заработали ли мы сами право на столь элитарную позицию, на презрение к "нему", всеми силами держащемуся да комфортные стереотипы? Помогли ли "мы" - "ему" хоть как-то разобраться в той грандиозной трагедии, отдельные фрагменты которой постепенно приоткрываются? Да и не ему, а хотя бы - себе? Все эти попытки свести историческую трагедию к вопросу о преступлениях одной личности - не есть ли нежелание понять более глубокие ее корни? А тогда: не падают ли на нашу голову эти же обвинения: "страх реальности", "страх обновления", "желание развалиться и пить чай с вареньем", "стереотипы в крови"? Так ли много отличается эта позиция от "Нины Андреевой" (говоря собирательно)? В одном случае - требование приоткрывать поменьше фактов, в другом - стремление заменить их объяснение убого-примитивным штампом. Тут уже трудно различить - кто же больше "сталинист"?       Вот вопрос, ответ на который определит не только оценку прошлого, но и многое в будущем. Как смотреть на историю (своей страны - в частности): есть ли это колоссальное скопление случайных событий, о смысле которых бесполезно и спрашивать - или у нее есть своя глубокая логика, так что грандиозные события имеют столь же фундаментальные причины? Сам я христианин и, следовательно, не марксист. Но Маркс вызывает у меня уважение тем, как последовательно он всегда исходил из второй концепции. Парадоксально, что в нашей стране, в применении к одному из самых драматических моментов ее истории, эту точку зрения так редко прилагают! Грустно и страшно видеть, как мало за последнее время появилось попыток осмысления (а не только описания) сталинского периода нашей истории, как узка та сфера, из которой черпаются публикуемые факты, и как мало было попыток ее расширить. В литературе это - "Кануны", "Мужики и бабы", рассказы Тендрякова - и много ли еще? Было несколько (но очень немного) публицистических работ в этом направлении. Из них наиболее глубокой представляется мне статья В. Кожинова "Правда и истина" (Наш современник 1988. No 4.). В ней автор, в частности, делает очень интересную попытку рассмотреть весь феномен сталинизма как явление всемирно-исторического масштаба. Но тут произошло нечто непостижимое: эта работа была встречена дружной атакой как раз самых боевых наших изданий, много делающих для "преодоления стереотипов", "ликвидации белых пятен" и "запретных зон". Сначала работа была лишь отмечена (Огонек 1988. No 19.) с надеждой, что она не останется без ответа" (судя по контексту - уничтожительного). Ответ вскоре последовал ("Московские новости" за 8.05.88 г.). Утверждалось, что работа идет "в том же фарватере", что и письмо Нины Андреевой. Что стремление глубже понять корни сталинизма означает: "Неча на Сталина пенять!" Такой ответ - не есть ли попытка (не обязательно осознанная) остановить глубинное преодоление сталинизма, традиционный прием: "держи сталиниста!"? Одно из капитальных наблюдений, сделанных В. Кожиновым - что сталинизм имеет глубокие всемирные корни, что Сталин восхвалялся, или, по крайней мере, оберегался от критики большинством вождей западного либерализма - автор статьи в "Московских новостях" без дальнейших комментариев называет "простенькой мыслею".       Позавидуешь его мудрости, если ситуация для него "простенькая"! Для меня она остается загадкой, хотя мучила с юношеских времен. Помню, какое омерзение вызывали эти фарисеи, так хорошо умевшие закрывать и глаза и уши, когда им это было желательно. И ведь над ними не висел топор страха! Кто рискнет попрекнуть несчастного Мандельштама, написавшего стихотворение с восхвалением Сталина в безнадежной попытке спасти свою жизнь? Но как простить Фейхтвангеру, в книге "Москва 1937" описывавшему, какой здоровый вид был у подсудимых на показательных процессах или как коробило Сталина чрезмерное изобилие его портретов и бюстов - но уж таков этот народ! И кончившему книгу цитатой из Сократа: "То, что я понял, было прекрасно, поэтому думаю, что то, чего я не понял - еще прекраснее". Б. Шоу, будучи спрошен о голоде начала 30-х годов (унесшим, как мы теперь знаем, многие миллионы мужицких жизней), изящно отшутился: он-де, приехав в СССР, съел самый сытный обед в своей жизни. Когда в 1934 г. А. Толстая и американский публицист Дон-Левин, обратились к Эйнштейну с просьбой поддержать протест против кровавой бани, устроенной Сталиным в Ленинграде после убийства Кирова, Эйнштейн отказался: "...я огорчен, что русские политики увлеклись...", "Несмотря на это, я не могу присоединиться к Вашему предприятию", "Мне хотелось бы, чтобы Вы его оставили...". В конце 40-х годов Сартр писал, что слухи о "принудительном труде" в СССР следует игнорировать, т. к. это может принести к отчаянию французского пролетариата! Как объяснить, что тогда на Западе не было слышно о нарушении прав человека в СССР? И "нарушения" были замечены как раз тогда, когда из нишей стране перестал раздаваться хруст костей и доноситься запах крови? А травмированной докладом Хрущева Сартр нашел утешение в "культурной революции" Мао?       Трудно сомневаться, что сталинизм - не результат случайности, а связан с глубокими всемирно-историческими явлениями. Только осознав это, можно его понять и преодолеть его последствия. А значит, неизбежен более широкий взгляд на него, в частности, прояснение его международного аспекта и более глубоких его корней: в периоде коллективизации, в военном коммунизме. Только так может быть снят обидный оттенок случайности и бессмысленности пережитой катастрофы, который отталкивает многих от попыток ее понять.       Быть может, мы не быстро до конца во всем этом разберемся. Но мы сможем хоть передать эту проблему нашим детям во всей ее глубине. Хоть этот-то шанс у нас есть! И нашему поколению не будет прощения, если мы им не воспользуемся. А так и произойдет, если все внимание сконцентрируется лишь на отдельных, хоть и самых драматических фактах и будет упущена возможность осмыслить их корни и причины. Такая опасность есть. Лавина разоблачений, описания расстрелов, избиений резиновыми палками, подвешивания женщин за волосы - все время держит читателей в состоянии шока, и они не успевают задуматься над основным вопросом: как, почему все это стало возможным? Жертвы Сталина могут быть как бы убиты вторично: теперь использованы для того, чтобы остались непонятными истинные причины их гибели. Это угрожает куда более серьезными последствиями, чем любая акция типа "Нины Андреевой": может оттолкнуть от общего порыва к обновлению жизни как раз тех, кто способен стать главной силой этого течения.

 Опубликовано в интернете по адресам: http://www.hrono.ru/text/ru/taras1104.html; http://www.scepsis.ru/library/?id=180; с сокращениями - в журнале "Свободная мысль-XXI", 2003, №№ 9, 10.

Согласно преданию, Лидда или Лудд — родина святого Георгия. Случилось так, что именно из этого селения я увидел в первый раз пестрые поля Палестины, похожие на райские поля. В сущности, Лидда — военный лагерь и потому вполне подходит святому Георгию. Вся эта красивая пустынная земля звенит его именем, как медный или бронзовый щит. Не одни христиане славят его — в гостеприимстве своей фантазии, в простодушном пылу подражательства мусульмане переварили добрую часть христианских преданий и приняли св. Георгия в сонм своих героев. В этих самых песках, говорят, Ричард Львиное Сердце впервые воззвал к святому и украсил его крестом английское знамя. Но о св. Георгии говорится не только в предании о победе Ричарда; предания о победе Саладина тоже восхваляют его. В той темной и страшной битве один христианский воин дрался так яростно, что мусульмане прониклись благоговейным ужасом даже к мертвому телу и похоронили его с честью как св. Георгия.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Вася Никудыкин ударил себя по впалой груди кулаком и сказал:

— К черту стыд, который мешает нам установить истинное равенство полов!.. Долой штаны и долой юбки!.. К черту тряпки, прикрывающие самое прекрасное, самое изящное, что есть на свете, — человеческое тело!.. Мы все выйдем на улицы и площади без этих постыдных одежд!.. Мы будем останавливать прохожих и говорить им: «Прохожие, вы должны последовать нашему примеру! Вы должны оголиться!» Итак, долой стыд!.. Уррррра!..

Непредвиденные обстоятельства подкарауливают частного сыщика Константина Гончарова на каждом шагу. Но богатый опыт бывшего следователя, интуиция и юмор всегда выручают Костю, где бы он ни находился.

В повести «Гончаров попадает в притон» даже переодевается в женское платье, чтобы проникнуть в логово наркодельцов.

Ранее повесть выходила под названием «Возраст зверя».

Возвращаясь домой, Костя Гончаров еле увернул машину от неожиданно выскочившей на проселочную дорогу бабы Любы. Но это было только начало неприятностей. В доме неподалеку его ожидал труп старушки со следами пыток, в городе он столкнулся еще с несколькими похожими убийствами, а в ночной вылазке на поиски церковного клада его закопали заживо, предварительно огрев по голове. Но этого он так просто не оставит…

В монографии представлены многолетние практические наработки по обучению технико-тактическим действиям и формированию индивидуальной технико-тактической подготовки футболиста. В книге раскрывается иной, отличающийся от общепринятого, концептуальный подход к учебному процессу; вскрываются недостатки традиционной тренировки и приводятся факторы, влияющие на успешное проведение тренировочных занятий. Автор монографии – кандидат педагогических наук, на протяжении двадцати пяти лет работающий в детском футболе, предлагает путь перехода от ортодоксальных принципов построения спортивной тренировки и методов «зубрежки» к учебно-тренировочному процессу, основанному на развитии творческих способностей.

Книга предназначена для тренеров, специалистов, находящихся в постоянном творческом поиске, для тех, кто готов воспринимать новое, не боится учиться и менять свое мировоззрение.