Обрывки

Самит Алиев

ОБРЫВКИ

"...когда начнет звенеть последний звонок

я буду здесь, если буду в живых"

"Я остаюсь" Черный обелиск

....за стенкой надрывался Рафет Эль Роман. Просил прощения. Громко так. (Сперва под влиянием АзТВ1 мне почудилось, что речь идет об амнистии, но все оказалось гораздо тривиальнее. Сходил налево, жена спалила, вот и последствия натекли). А кассеты соседки мне надоели. Сильно так надоели. Нет, ну до чего ж надрывная песня, и до чего ж вредная баба, а? М-да, а кстати, если не ошибаюсь, для того, чтоб налево сходить, Рафет аж с Турции к нам приехал. Думал, чем дальше, тем лучше. Нет, лапа, чем в Баку, тем хуже. У нас все про всех все знать хотят, а, разузнав, поделиться спешат. Причем со всем светом. Что звезды эстрады, что политические деятели, что простые смертные. Трахнет бабу, на весь свет растрезвонит, а потом ходит и удивляется, почему мол, ему больше никто не дает, разве что за деньги. Urbi et Orbi, уважаемые читатели. Чтоб в Баку, да втихаря?! Да ни в жисть.) Однако пора вставать. Нет, конечно не хочется, не кто ж вместо меня будет по помойкам шляться, пропитание добывать? (Не совсем по помойкам, ну, по министерствам да ведомствам, а впрочем, разницы-то особой нету. Я имею в виду, между министерством и ведомством). Заглянул в портмоне, (Процесс весьма приятный в течение нескольких дней после получения зарплаты, но ныне, по прошествии этих нескольких, надо сказать, весьма неплохих дней, сильно смахивающий на печальные вздохи и ностальгию Путина по поводу былого величия России.). Как же то я теперь без одного цветка (именно одного, а то зажрется и возомнит) для каждой (и именно для каждой) любимой девушки то, а? А ведь без цветов могут и не... ну, того..... А, во (подборка синонима заняла несколько минут) отказать! Обидно то будет! До слез. До скрежета зубовного. До поллюций, и обращения к старой знакомой, которую "все равно не брошу, потому что больше не с кем". Да, все лето, в некотором роде, пел, так поди и ..... И возраст для этого не подходящий. Неприятно. (Нет, не то, что к старой знакомой не приятно, хотя и это тоже, в смысле, надоело, а так, мысли вслух). Так, а шофер, наверное, уже здесь. (Да, зажрался, зажрался. Совсем не по-коммунистически. Хотя, сказать, что это мой шофер не совсем корректно и совсем не соответствует действительности. Шофер шефа, но ежедневно оказывает мне любезность и заезжает за мной каждое утро. Все соседи уверены, что это МОЙ ЛИЧНЫЙ ШОФЕР, а я эту легенду всяческим образом поддерживаю, с важным видом усаживаясь на заднее сиденье, а шофер, парень неплохой, мне подыгрывает. Особенно, если на ГАИ нарвемся. Гы, номера-то государственные, ксива при мне, так что, целуй меня в уздечку, сержант. Или даже лейтенант. Как говорил один мой друг: "Инзибати Хяталар Мяжяллясинин щансы маддяни тятбиг елямяк истяирсиниз, жянаб инспектор?". Трудно выговариваемая фраза, с трудом доходящая до куриных мозгов гаишника, который понимает, что речь идет о чем-то официальном, но о чем именно, башка, забитая на разводах да торжественных совещаниях по поводу Возрождений да Средневековий, понимать отказывается, сложно болезному, синдром дауна - правоохранителя, отягощенный нелегким детством и тяжелой юностью, видит, номера государственные, рожи в машине наглые (что у меня, что у шофера). Плюс тяжелая наследственность. Мент, короче, что с него взять, ущербного, кроме мочи в баночку да кала в коробочку? Я все-таки подозреваю, что их монтируют где-то на подпольной фабрике, выводят, понимаешь, в инкубаторе, поэтому они все такие одноликие, точь в точь негры на коробках "Анкл Бенса"). Посмотрел на себя в зеркало (эх, все люди как люди, а я такой, ну......не то, чтобы красивый, но.......представительный, что ли, когда в галстуке, а вот в семейных трусах, мягко говоря, нет, не очень), и быстро-быстро, перескакивая через ступеньки, побежал на работу.

Другие книги автора Самит Салахаддин оглы Алиев

Восток — это не только шумный рынок-карнавал, переполненный заморскими торговцами, не только корабль Синдбада-морехода, причаливший к неведомо прекрасному краю, и чувственная Шахерезада у трона грозного Шахрияра… Это еще много удивительных и необычайных явлений, событий, традиций. Много светлого и темного, таинственного и открытого. Это книга о жизни на Востоке, жизни не плохой и не хорошей — а просто другой. Рассказы, представленные в этом сборнике, написаны нашими: русскими и не совсем русскими авторами, которые выросли в среде советского затворничества. Путешествуйте по Востоку с нашим сборником, с самым подробным и настоящим путеводителем.

Самит Алиев

86400

Видите ли... видите ли, сэр, я ... просто не знаю, кто я сейчас такая.

Нет, я, конечно, примерно знаю, кто я такая была утром, когда встала, но с тех пор я все время то такая, то сякая, - словом, какая-то не такая. - И Алиса беспомощно замолчала.

"Приключения Алисы в Стране Чудес"

Л. Кэрролл.

Проходя мимо всенародной толкучки имени 28 мая, я встретил армейского товарища, который после демобилизации торговал приватизационными чеками (то бишь, ваучерами, слово-то, какое умное, нет, чтобы назвать попросту, "Бестолковым гражданам от благодарного государства "). Он поприветствовал меня громким воплем: "Вятян елдян гедир", что полностью соответствовало моей точке зрения на приватизацию. Поболтав с полчаса о том, о сем, мы распрощались, и я направился к офису одной иностранной компании, на предмет получения денежного пособия, (шутка, читатель, я эти деньги заработал честным трудом, а точнее, переводом с английского языка на русский. Это, конечно, не назовешь трудом на благо родной страны, но у ней и без меня всего хватает, одних климатических зон то ли 12, то ли 14). Получив причитающуюся мне сумму, расписавшись в получении, и поболтав с симпатичной секретаршей, (любят они, проклятые буржуины, красивых девочек на работу брать, а я, грешный, хоть и не буржуй, и тем более не проклятый, и совсем даже не империалист, но тоже от выпуклой женской попки, и не только, ни при каких обстоятельствах не откажусь, ну, разве что в Рамадан), поймал такси, и поехал к своему верному другу, наперснику, и товарищу. Он не отличался размеренным образом жизни, зарабатывал на жизнь сомнительными способами, вроде продажи мобильных телефонов, спать ложился под утро (и вдобавок ко всему, с кем попало), просыпался далеко за полдень, но я, принимая во внимание экстренность ситуации, позволю себе его разбудить, в крайнем случае, даже под сытый бок кулаком ткну, просыпайся, мол, зараза. Базар, царивший, у него дома меня никоим образом не удивил, так как ваш покорный слуга подчас собственной персоной принимал участие в его создании. Малик рассматривал журнал с похабными картинками, и я достаточно бесцеремонно выхватил его у него из рук, мотивируя свои действия тем, что он не один, а будешь вякать, мол, все Нигуле расскажу (Нигуля, или Нигяр, девушка Малика, страдавшая от навязчивой идеи, в соответствии с которой, Малик представляет собой предмет вожделения всех девчонок, девушек, девушек не полностью, а, равно как и женщин нашего города, республики, региона, и т.д.). Угроза сработала, и я получил журнал (прекрасное полиграфическое качество, мелованная бумага, хорошенькие девочки, настоятельно рекомендую), и весьма удобное кресло, наряду с эпитетом бессовестного вымогателя, без малейшего намека на совесть. "Малик, не ори", сказал я, и продемонстрировал полусонному извращенцу купюру в 20 долларов, чему он, (извращенец, то есть) несказанно обрадовался.

Самит Алиев

ДЕКАБРЬСКИЙ НОКТЮРН

Видели ли вы воду, которую пьете?

Разве вы ее низвели из облака,

или Я низвожу?

Если б Я пожелал, то сделал ее

горькой,

Отчего же вы не поблагодарите?

Священный Коран, 56: 67:68:69

Тем декабрьским вечером меня уволили с работы. Я возвращался домой, и мне почему-то казалось, что все, начиная с этого момента пойдет наперекосяк. Это было просто-напросто потому, что я был молод, недостаточно опытен, и считал, что если тебя уволили с работы, не поставили зачет, пересчитали ребра во время очередной драки на улице, или отказала девушка, то жизнь закончена, флаги приспущены, и впереди тебя не ждет решительно ничего, кроме цепи бесконечных неудач. Глупо. Но тогда я этого не знал. Или, скорее всего, не понимал. Мне было всего 22. Возраст, не особенно предрасполагающий к мудрости, и осознанию того радостного факта, что с Божьей помощью можно найти новую работу, уладить неприятности с зачетом, дав педагогу 5-10 ширванов, рано или поздно, столкнуться с недавними победителями при более благоприятных обстоятельствах, а что до девушек, так их вообще, на определенном этапе жизни, всегда бывает гораздо больше, чем ты в состоянии осчастливить. Несколько утешало то обстоятельство, что в кармане была некая сумма денег, составлявшая мою зарплату, плюс выходное пособие (в полном соответствии с Трудовым Законодательством Азербайджанской Республики). Уволили меня не то, что бы за несоответствие занимаемой должности, (я работал переводчиком, пост небольшой, но весьма ответственный), а за скверный и несговорчивый характер, равно как и за дурацкую манеру совать нос не в свое дело, от которой, к сожалению, я не избавился до сих пор. Вечно мне больше всех надо. То я полезу разнимать дерущихся на улице, (а подоспевшие стражи порядка не особенно склонны вникать в детали того, кто тут, собственно говоря, Милошевич, а кто выполняет функции миротворца), то ляпну на лекции что-нибудь такое, из-за чего на экзамене придется платить в полтора раза больше, чем сокурсники, то в казино вмешаюсь в выяснение отношений между крупье и каким-нибудь арабом, исключительно исходя из соображений патриотизма. Как известно, практически все может закончиться неудачей, за исключением процесса поиска приключений на мягкую часть тела. Тут успех обеспечен. Процентов на 100. Или даже больше. Вот он, тот редкий случай, когда не все зависит от вашего стремления, и количества прилагаемых усилий, а совсем даже наоборот. Уж как повезет. Я нащупал в кармане пачку сигарет, и чуть не завыл от злости. Пачка была пуста, манаты у меня закончились, еxchange-а поблизости не было. Ну что за жизнь, я вас спрашиваю? Для полного счастья только и оставалось, чтобы в зажигалке кончился газ. Нет, Бог миловал. А зажечь-то что? Ладно, потерплю. Куда деваться-то?

Самит Алиев

ЧЕРНЫЙ КОТ

....эта глупейшая, бестактная, и, вероятно, политически вредная речь

М.Булгаков "Мастер и Маргарита".

Сижу я, значится, на толчке. На унитазе, знаете ли. С сигареткой в зубах, на лампочку щурюсь. А что, скажете, фекальное чтиво? Срет, курит и пишет, да нам подсовывает? В смысле, то, что написал, то и подсовывает. А что такого? Тоже, знаете ли, аспект человеческой жизнедеятельности, немаловажный, заметьте, причем слово "жизнедеятельности" в данном контексте более чем уместно. Да, сру. И еще буду. Причем ещё как. Как и все мы, грешные. Ой бля! Стряхивал пепел, да хер обжег. Больно то как! Ууу, горит! А вот поделом дураку. А вот не фига сибаритствовать. Сперва покури, потом в уборную. Или наоборот. А то всё ему сразу подавай, да чтоб блондинка с брюнеткой, сталкиваясь лбами, минет делали, сшибаясь до искр из глаз. Причем чтоб искры у всех. У меня - от удовольствия, у них - оттого, что, соответственно, сшибаются. (Кстати, весьма и весьма заманчиво, но жизнь она не настолько хороша, то блондинок нет, то брюнеток, а если и есть, то несогласные они, а если и согласные, то на минет не разведешь, а если разведешь, то только одну, и вдобавок ко всему, в конце концов мы умираем, жизнь штука несправедливая. Нет, минет это дело очень хорошее, особенно если она его делать умеет, душу, так сказать, вкладывает, а не запихивает его в рот с видом превеликого одолжения, мол, впервые в жизни и никому больше, не закатывает глаза ко лбу, очи, понимаешь, горе, пытаясь разглядеть выражение твой физиономии, как мол, доволен, или потом брезговать станет. И вообще, перспектива с двумя сразу хороша только в ранге мечты, в реале - глаза разбегаются, завидущие, руки болтаются, загребущие, и если это более чем два раза в неделю, то из преприятного времяпрепровождения сей акт может превратиться в тяжелую и каторжную работу, поди, знаешь ли, осчастливь обоих). Нет, в деле с ожогом сам виноват. Ты б ещё чай с собой в туалет взял. Поделом дураку. Вопя и стеная (благо, дома никого, родители на работе, а у меня начальство простыть изволило, шмыгало носом, на работу не явилось, о чем предупредило меня по телефону), я выбрался из туалета, заметался с голой ж..й по квартире, в поисках лосьона после бритья. Так, а разве обожженный член лосьоном смазывают? А чем же тогда его... ну... чтоб от ожога боль прошла? Как бы еще хуже не стало. Было бы ухо, или, там, в худшем случае глаз (их то благо, пара) так не жалко, а тут такое дело. Один единственный. Другого не будет. Всё это брехня "как зеницу ока". Не то беречь надо, ой не то, и сравнение совершенно не отвечающее дух момента. Детали для замены (хоть какой-нибудь, плохонькой) не предусмотрено, крутись как можешь. Масло подсолнечное? Придурь ты паленая, даун обожженный, не бабе в зад править собираешься, соображать надо. Что ж делать то, а, товарищи-гражадны? Пока я метался по комнатам, как раненый... (Лев? Нет, львы, сидя на очке таких травм не получают, а если и мечутся, то только по саванне да пустыне, и никак не по квартире. Правда, тоже с голой задницей, но на этом моё сходство со львами на данный момент заканчивалось) ну, какая разница кто? Пораженный орган болтался из стороны в сторону, в результате чего несколько охладился (причем не только орган, но и себя самого), боль утихла, и я вернулся в уборную, для завершения всех гигиенических процедур, коими вследствие сатанинской боли был вынужден пренебречь. Препаршивый день выдался. Не то что-то. Ну, почему же так сразу "препаршивый"? День как день, солнце как солнце, улица как улица, объем работы, как объем работы. И чего рожу недовольно кривишь? Что опять случилось и чем ты снова недоволен? Руки ноги целы? Целы. Папа и мама здоровы? Здоровы. Зарплату дадут? Обещали. Не забрали за нарушение общественного порядка и за всю х...ю, что понаписал? Тоже обещали. То есть, не забрали (тьфу, тьфу, тьфу). Никуда не опоздал? Да нет, вроде бы. Телефон не закрыли? Нет, пищит. Сигареты закончились? Да нет, вроде бы. Интернет работает? Да, а откуда б я тогда голых девочек качал, в противном случае? Аллах оксигена вя азеринета джан саалыхы версин. Триппер подхватил? Нет, нет, ни в коем разе, анализы хорошие. Ну, обжег залупу, с кем не бывает? Не бывает практически ни с кем, но это так, к слову. Не сжег же до корня и стыдноразмерного огрызка? Повезло, так улыбайся. Ну вот, прям по выражению классика: "так чего ж тебе, собаке, надобно?". А ты недоволен, ходишь с кислой миной, как хозяин Дворца Бракосочетаний в мяхяррямлик. Покури, пройдет. Нет, не мяхяррямлик пройдет, мяхяррямлик пройдет тогда, когда ему пройти полагается. Покури, сказал, а не плюй на тротуар с балкона, не верблюд. Вроде бы. И не надо выходя на улицу презрительно окидывать взглядом округу, нечего нос морщить, все мы воняем одинаково, особенно если моемся редко. Купи машину, и езди так, чтоб свое не пахло. Ах, мы водить не умеем? И не стыдно, а? 27 лет, здоровый лоб, а педаль газа от педали сцепления отличить не можешь. Нехорошо, а еще бывший студент. Был студентом. Когда-то. Ай-яй-яй, как все плохо! Маршрутки, автобусы, метро да такси? Дай дай, Ахмедлия апарарсан? Даст дай дай, как же. Заплати, и с дай-даем будет полный порядок. Подсчитай, сколько ты потратил на общественный транспорт да на такси, вполне мог бы ну, "джип" не "джип", но подержанную "шестерку" взять. Ах, ты ленив и не хочешь учиться водить? Разве? Нет? А, вот оно как, времени у благородного дона нет? Как по бабам пройтись, да зубы поскалить, так на это всегда время найдешь, а вот в автошколу...... Денег жалко? Кому, ГАИ, что ли? Что их, мусоров, жалеть? А, так ты про деньги.... Нет, их, конечно, жалко. Ну, ходи так, х.. с тобой. Всегда? Оно и видно. Никуда ты без него. Да и он без тебя далеко не уйдет. Нет, со мной однозначно что-то происходит..... Нет, плохо всё, на душе мрак. А ведь всё с него, мерзавца, с черного паршивого кота началось, все неприятности на голову за эту неделю свалились, и всё из-за него, негодного. Не зря, ой не зря их люди не любят, неспроста приметы эти, ой неспроста. А дело было так. Вышел я из подъезда, закурил сигаретку, дым как наждачкой по легким скребанул, вытряхнул остатки сна из головы, прояснил мысли, выбил дурь, вселил бодрость. И тут то он и появился. Черный, как пачка "Явы 100", как совесть тирана, как трусики желанной женщины, которую собрался того...этого самого в первый раз, (не вообще в первый раз, а именно её в первый раз) попросил, чтоб надела черное бельё, и получил милостивое согласие. Он остановился передо мной, мяукнул, широко зевнул и уставился огромными зелеными глазами. Я то в приметы не верю, мне хоть две черные кошки, хоть пять тёток пустыми ведрами или расколоченные зеркала пополам с похоронной процессией навстречу, короче, что "Бони М", что краковяк, я не придал особенного значения этому типусу. Нет, вру, придал, придал, да еще как. Я очень люблю кошек. Сделал шаг, протянул руку, погладил по бархатной спинке, потрепал за ухом, сказал ему "хоррроший киса, хорроший, красивый, мррр, ну оччень хорроший, мяу", и перешагнув через зловещую тварь, отправился по делам. По каким? Ну, мало ли у меня дел? По разным делам отправился, приятным и не особенно. И мне послышалось, я повторяю, ТОГДА мне показалось, что это мне всего-навсего послышалось, что мурлыка проурчал: "Идите, мррр, молодой человек, идите, но мы с вами встретимся, вы понимаете, мы встретимся с вами, и не могу обещать, что это доставит вам удовольствие. Мррряуу".

Самит Алиев

СИДЕЛ Я НА КРЫШЕ, ТРУБА ЗА СПИНОЙ

Где отняв любовь земную, подарив тоску и веру

Разбавляя удалую жизнь, веселием без меры

Ни кола, двора, ни денег,только горечь да тревога Да закат, где все до фени, и ни двери, ни порога.

ДДТ. "Я зажег в церквах все свечи"

...........не плачь, я обязательно вернусь, и это будет не к тебе, я знаю, что ты не станешь меня ждать, и мне незачем огорчаться или ломать себе голову над извечными вопросами без ответов. Это словно звонок по делу на 8 12 009, когда ты ждешь ответа на вопрос лично тебя не интересующий.Тебе к этому времени будет интереснее с парнем в серебристом мерседесе, ничего, я тоже продажен, мы все имеем свою цену. Ты разменяешь меня на доллары, я тебя - на тягу к странствиям. Да, я смерть как люблю шляться где ни попадя, и будь моя на то воля, вряд ли два раза подряд ночевал бы в одном и том же месте. Мы будем квиты. На этом построен мир, на принципе сохранения энергии, сперва ты, потом тебя, и не сбежишь, не скроешься, судьба -с, наш мир, наша поганая выгребная яма, где и праведники и содомиты копошаться, подобно глистам в кале слепого ребенка. Я рассмеюсь над нашей фоткой, прикурю от зажигалки, подаренной тобою в день годовщины нашего знакомства, глубоко затянусь, и снова вспомню уроки старого кота. Песни марта и пенсии рано.

Самит Алиев

Авитаминоз

...и вроде жив и здоров,

и вроде жить, не тужить, так, откуда взялась печаль?

В. Цой, "Кино"

...а мне вот нравиться ду-у-у-мать:

А. Толстой. "Гиперболоид инженера Гарина"

Кофе, пепельница, сигаретка. Что еще нужно для удовлетворения писательского зуда? (для удовлетворения в-аа-ще, нужно много чего). Вдохновение? Оно у меня симпатичное, (не далее, чем 10 минут назад трубку положил, не вслух будет сказано, на общее удовлетворение я ее безуспешно подписать пытался. Ладно, раз безуспешно, так никакое ты мне, киса, не вдохновение). Талант? Ну, с этим, предположим, посложнее. Причем гораздо. И вообще, мам, не надо. Ну да, ну лег под утро, ну встал далеко за полдень. Неправильный образ жизни? Верю, верю. Накурено? Так ведь.... проветрю, проветрю. Где? На лице? А, так, на тренировке. Это, мам, не шахматы. Когда? Что? Поумнею? Не знаю. Мне и так неплохо. С такого спрос меньше. Взрослый? У сверстников дети? Бывает, бывает. Аллах сахласын. Мне и так неплохо. Откуда ты знаешь? Нет, я не про то, что мне и так неплохо, я про то, что, может они мне завидуют? Чему? Вольному образу жизни. Свободе. Ага. Хлеб? Хорошо.

Самит Алиев

СКАЗКА О СВЯТОМ,

О ДАЛАЙ - ЛАМЕ,

О ШАХЕ, И О МАТЕ,

КОТОРЫМ ШАХ СВОИХ

СОВЕТНИКОВ ПОКРЫВАЛ.

....там ишаки и шакалы прекрасно уживались вместе, образовав весьма любопытное подобие человеческого соообщества.

"Неопубликованные заметки о совместном путешествии Гулливера и барона Мюнгхаузена в страну большевиков"

Жил в одной восточной стране, в стародавние времена, один святой, слава о святости которого достигла самых отдаленных уголков его, да и не только его родины. Как и подобает всякому святому, он одевался в рубище, жил возле кладбища, в очень скромном жилище, и очень давно не видел влагалища. А если было бы наоборот, то был бы это совсем не святой, а бабник, который живет в центре города, носит стильные шмотки и залазит бабам под юбки. Но, как я уже говорил, всего этого он не носил, не жил, не видел, не трогал, и не делал соответственно. Святой (как и все, за редким исключением святые, не знаю почему, так, наверное, у них, у святых принято) не ел мяса. А в этот день, с самого утра, ему очень хотелось съесть кусочек кебаба. Бывают такие странные желания (Ну к чему, скажите, кебаб с самого утра?). Мясо, конечно, штука вкусная, но и святость вещь почтенная, не так ли? Но почтенный святой не ел мяса не потому, что ему не позволял Заратуштра, а просто денег на мясо не хватало. Ведь кроме святых, ремесленников, учителей, водоносов, цирюльников, солдат, проституток, извозчиков, переписчиков и доносчиков, в том краю, как и во всякой восточной стране, жил шах со своими советниками, визирями, и всеми теми без кого гражданам той далекой страны жилось бы гораздо легче. И шах этот, как и подобает почти всем шахам почти во всех восточных странах, почти все деньги святого (да и прочих граждан, проживавших в той далекой стране, отбирал в казну). И был тот шах велик и многомудр (все шахи, во всех восточных странах мудры и велики, во всяком случае до тех пор, пока не явится более великий и мудрый шах, и не спихнет предыдущего с трона.) Дел у шаха было очень много. Все шахи обычно страшно занятые люди. Они одержимы заботой о правильном питании своих подданных, и чтобы подданные не переедали на ночь, что, как известно, может пагубно отразится на состоянии здоровья, бдительно следят за наличием у них излишних денег. Глупые подданые, не понимая, что шахами движет исключительно забота об их (подданных) здоровье, порой бунтовали, и шахи посылали полицейских, которые просто и доходчиво, исключительно силой словесного, вербального, так сказать, внушения разъясняли подданым неправильность их поведения. (Правда некоторые злонамеренные смутьяны утверждали, что под вербальным внушением подразумевается избиение до полусмерти увесистыми черенками от метелок, которые и вправду были сделаны из вербы, но повторяю, эти слухи распространяли злонамеренные смутьяны. А к разговору о метелках мы еще вернемся). Шахи хронически недосыпают, и в то время, когда их подданые смотрят телевизор, пьют чай или пиво, играют в нарды, занимаются любовью или английским языком, шахи вынуждены глядеть в оба, работать, не покладая рук, дабы подданые делали все вышеупомянутое, ни на минуту не забывая о том, кому именно они обязаны возможность спокойно заниматься всем вышеперечисленным. (Иногда шахи бывают заняты очень неблаговидными делами, преступлениями против собственного народа и прочими несправедливостями, но это становится ясным только после того, как новый шах, успешно свергув предыдущего, объясняет народу, что тот, предущий шах, вовсе не был великим и мудрым, а наоборот, был исчадием ада, врагом народа, троцкистом, гадом, бандитом, или неумехой, волею судьбы занесенным на трон, и совершенно неискушенным в деле государственного строительства.) Бедные шахи ни на минуту не могут позволить себе расслабится. Они не в состоянии спокойно пойти с телкой в кафе (а вдруг покушение?!), они, бедняги, не могут безмятежно покушать (а вдруг отравление?!), а о сексе можно вообще забыть (вдруг укусит, или, там, вообще, чего-нибудь такое, от чего врачи вылечить не смогут?!). Мало того, все шахи вынуждены 24 часа в сутки гладеть в оба, чтобы не появился КТО-ТО, кто впоследствии получил бы возможность сказать народу о том, что предшествующий шах был вовсе не спасителем нации, светочем мудрости, гарантом независимости и залогом благополучия, а марионеткой иностранных спецслужб, заложником собственных пороков, агентом Москвы (Вашингтона, Лондона, Парижа, Тегерана, Найроби, Мапуту, Дворца Педофилов и Шкодников имени товарища Гиммлера, подходящее подчеркнуть) или, в лучшем случае, посредственным преподавателем зарубежной литературы, уволенным из университета за пьянство и склочный характер. Так что, шахом работать не так то просто. И вообще, страной управлять - не мудями играть. Но вернемся к теме повествования. В то самое утро, когда святому так хотелось мяса, шах, как и все шахи, с самого утра, был занят государственными делами. В то утро государственным делом было наказание одного из визирей (в отличие от шахов, визири обычно бывают не так велики и многомудры, и их порой, в назидание прочим мошенникам даже прилюдно казнят. Так что, работать визирем гораздо сложнее, чем, скажем, нейрохирургом или даже самим шахом). Шах присудил его к 40 ударам палкой по пяткам. Надо сказать, что шаху часто приходилось наказывать визирей ударами палкой по пяткам (нет, он не бил их сам, для этого существуют специалисты, и даже получают за это зарплату, стол при дворе, и право бесплатного проезда на ишаках, которые в те далекие времена заменяли в той далекой стране общественный транспорт) за различного рода провинности, и просто так, для собственного удовольствия. (Кстати, почти все шахи, невзирая на мудрость, не учитывают опыт своих предшественников. Был прецедент, когда один визирь, которого шах очень часто приговаривал к 40, 50, и даже, страшно подумать, к 75 ударам, устал ожидать гангрены нижних конечностей, полученной в результате систематического силового воздействия на них, взял, да и огрел шаха той самой палкой по голове, после чего сам уселся на трон, и благополучно сидел на нем до тех пор, пока не был зарезан более удачливым соперником). Порой шах приговаривал визирей (которые почему-то были самыми богатыми людьми той далекой страны после самого шаха) к палочным наказаниям, в целях пополнения дефицита государственного бюджета, и это был как раз такой случай. Обычно на 23 ударе визири соглашались покрыть дефицит (исходя исключительно из патриотически-экономических соображений), хотя был один, который держался до 35 удара (то ли он был самый жадный, то ли самый терпеливый, а то ли просто курировал не самый хлебный сегмент экономики той далекой восточной страны).

«Было это давным-давно, наверное, в другой жизни или в другом измерении, и цвел тот край, и ломило в глазах при виде садов и виноградников, бегущих к горизонту, и кивали снежные шапки гор случайному или приглашенному путнику, и журчала речка «заходи, гостем будешь», и щекотало в носу от запаха кебаба, и росли на той земле, на одной в общем-то улице, два пацана, Аллахверди и Валерий…»

Популярные книги в жанре Современная проза

Всеволод Котов

Как Ебульен Степаныч и Николай Протезыч на РУП поспорили

- ДРАМА

Акт 1

- О чем бы в печени морозы не советовались, а вы, солома подзаборная, все равно на нет сходите...

И кровля под бульоном не налажена, - так что нечего и вам, Морфий Стазыч, на полке это валяться! - отвечал сам себе со стула седой гражданин в очках, глядя на верхнюю полку, на которой уже как два с половиной дня пребывал писатель Савелий Вышлович.

Дмитрий Красавин

...и здесь холодно...

(Опыт свободного мышления)

Повесть написана в восемдесят седьмом году. Моя первая попытка отобразить через сюжет художественного произведения различные взгляды на феномен человеческого существования, на единство внутреннего и внешнего миров.

Глава первая

"Встреча в Кадриорге"

Стоял теплый августовский вечер. Под впечатлением только что закончившегося в Кадриоргском дворце концерта музыки Барокко, я вышел в парк и, миновав ограду дворцового комплекса, свернул на узкую извилистую тропку, взбегавшую вверх по холму. Дрожащие звуки клавесина, возникая в глубине пышных, темно-зеленых крон деревьев, слетали с влажных листьев, кружили над травой, увлекая меня еще чуточку побыть наедине с ними, вдали от шума и суеты большого города. Незаметно для себя я оказался в одном из дальних уголков парка. Два маленьких озера и окружающая их темнота, сползающая вниз по раскидистым ветвям грабов, возникли из небытия внезапно, одновременно с появлением маленького старичка, удалявшегося теперь от меня в сторону центральной аллеи. Несколько секунд назад мы, вероятно, шли навстречу друг другу, разминулись, но только теперь я вдруг ясно увидел его лицо одутловатое, неподвижное, с глубоко запавшими глазницами.

Дмитрий Красавин

В А С И Л И А Д А

СОДЕРЖАНИЕ

Третий Рим

Не в деньгах счастье

Пророчество

Пижон

Смелые люди

Уважаемые люди

Белый пароход

Серебряная туфелька с золотой пряжкой

Рождественское настроение

Полет в невесомости

Сказ про сглаз

ТРЕТИЙ РИМ

Вася сказал, что русский народ - народ богоносец.

Я согласился. Мы действительно лучше всяких там американцев:

Владимир Крупин

Папа в моей жизни

Однажды я был приглашен к папе. Не лично меня позвали, а группу русских писателей, но ограниченную. Это было в Риме, в 1988 году, я делал доклад на тему "Христианство и коммунизм" и начал его рассказом о том, как хоронили коммуниста сердобольные старушки. Просят в церкви отпеть и говорят: "Всю жизнь с нами боролся, пусть хоть на том свете отдохнет".

Пригласили. Нагоняли трепета. "Будьте в номере до девяти". Без пяти девять звонят: "Просим быть в номере во столько-то". Без пяти во столько-то звонят: "Примет тогда-то". Потом отбой. И так далее. Пафос встречи сбила, спасибо ей, экстрасенска Джуна. Он с ней час беседовал. Час. И на нас, на всех остальных, -- час. Мы же все-таки властители дум и чаяний, а она бесовка, каково вынести? Еще и анекдот добавился, сами итальянцы-католики рассказали. Как к папе рвется на прием сатана, его охранники не пускают. Но вот он уже в приемной. Там отношение другое, обещают записать на прием. Тут сам папа выскакивает, просит пройти. "Это же сатана". -- "Нет, нет, это анжело сепарато", то есть ангел отделившийся, сепаратный.

Андрей Кучаев

Всего-навсего он

Кучаев Андрей Леонидович родился в 1939 году в Москве. Окончил Московский институт связи. Автор нескольких книг прозы. Печатался в журналах "Знамя", "Октябрь", "Москва" и др. В "Новом мире" публикуется впервые. В настоящее время живет в Германии.

Только оставшись один, человек обращается к себе в третьем лице.

Думает о себе в третьем лице.

В этом нет никакой патологии. Такой взгляд на себя помогает переносить одиночество, отсутствие собеседника.

Игорь Гергенредер

Как Митенька попался

Буколический сказ

Чёрные брови у девушки - уж какая краса-то! Но ещё и признак круглого зада. Упроси какую из наших чернобровых. Поймёт, что это тебе нужно посерьёзному, для знания - разденет свои балабончики: гляди! Сыщешь где круглее? Ни в жисть! И эдак потянет тебя на поцелуй - изумительно. До того захочешь проверить своё изумление, что вильнёт она ими ненароком - и без касания брызнет у тебя сок. Слава о наших чернобровеньких, задастеньких расходилась по всем уральским местам и даже до Ташкента. Потому в старые-то времена делались у нас в Поиковке сравнительные смотренья. Съезжалась вся девичья красота аж от верховьев Боровки, с Уральского городка и станицы Сыртовской. Июнькормилец погодой дарил. Назначали день перед посевом гречихи, когда земляника на полянках закраснеется. С вечеру у нас пекли сладкие балабончики в натуральную величину из белой муки. Размер снимался с самой обходительной девушки. Пекари её вертят, нагинают, занимаются - а уж она прячет личико стеснительно. Ухмылки не допустит, на озорство не изругнётся. А они не жалеют для балабончиков масласахару, кладут мёд-белец - смазать молодцу конец. Наутро молодцы несут балабончики навстречу гостям. А те-то - красотки белокурые, рыжие, русые; и чернявеньки, как у нас. Под лёгкими юбками свои балабончики припасли, на важное дело: умыты настоем цветка цикория. В межеулках - ароматы, бриты есть и кудреваты. Гостям уже накрыты столы. Покормят ушицей из ершей, пирожками с сомятиной, творогом со сметаной, с сахаром да имбирём - и поведут красивых в Щегловый лесочек. На опушке и сейчас можно сыскать трухлявые столбушки от лавок. А сколь там растёт маку да жасмину дикого! Когда Тухачевский проходил боями нашу Поиковку, на опушке Щеглова лесочка обратил своё внимание на жасмин. Велел его повыдергать, чтобы привольно рос один мак - цвет и любовь революции. Сколь годов минуло - и опять жасмину полно... Сказывают, когда Тухачевский попал под репрессию, было спущено сталинское указание - восстановить жасмин! А в старую-то пору всю опушку оплетала ежевика. Для наезду гостей, для сравнительного смотренья лавки стояли гладкотёсаные. Ведут молодцы сюда молодиц, а щеглы перекликаются, в медунице пчёлы гудят. Пустельги падают в кипрей - кузнечиков цапают. Уж как раздольно в полях поодаль от лесочка! Над Сыртовскими холмами синева сгущена - кажись, будто грозовая туча. Это к богатому медосбору. Народ следует чин чином, у мужиков волосы квасом смочены. Дело-то важное - выпимши никого нет. Бабы этак в полутени, чтобы жар не больно донимал, но, однако ж, чтобы всё было в аккурат наглядно, расстилают самаркандские покрывала. Малиновые, зелёными полумесяцами расшиты, золотыми павлинами. На лавки, на первые места, стариков садят самых старых. Бородёнки седые, на головах волосишки - пух; губами жуют, а глазки ласковые чисто дети! А в лесочке приготовлен высокий плетень; с листвой прутья-то - ещё не пожухла. За плетнём девушек одевают для дела. Кто этим не занят, веночки плетут. Парни с ушатами за ключевой водой спешат. Какому сердцу не томно?.. Ну, гляди, - пошли девушки. Уж как оно всё строго соблюдено! У каждой на тело голое, душистой травой обмахнутое, надета белая рубашечка - оторочена голубыми кружевцами. Рубашечка ровно на девичью ладошку спускается ниже пупка. Эдак деликатно-то! Причёски убраны лентами, на шее - бусы, на пальцах перстеньки. Ступают девушки шажком плавным, но сильным - этаким перекосистым, - чтобы балабончики повиливали да подскакивали, чтоб было видать, как загуляют в работе, в патоке и в поте. Любуйся всласть! Прошлись, приятные, - ложатся на покрывала ничком, занята мысля толчком. Рубашечки беленьки, кружевца голубые, до поясницы. Подружки подносят балабончики сладкие, сдобные - и девушкам на их балабончики кладут. Трепещут игрунчики-кругляши, меж них палочка попляши! Девушки легонько ими подрагивают, запевают звонко: "Балабончики медовы, вкусноту отдать готовы?" А подружки заливисто: "Обязательно! Завлекательно!" Девушки на покрывалах подкидывают резвей. "Балабончики ядрёны, подарите смех да стоны!" - "Обязательно! Завлекательно!" Красавицы в смех звонкий вдарятся да кидать колобки вовсю: подружки еле поспевают ловить. "Балабончики прыгпрыг, подарите сладкий крик!" - "Обязательно! Завлекательно!" Тут босого паренька, глаза завязаны, пускают на покрывала. Девушки на четвереньках, козы, собьются в гурт: визжат, балуются, выставляют свои тугие игрунчики. А уж он хвать-хвать, досконально берёт наощупки - вертлявый щупарик. Переберёт всех, переберёт, обхватит гладенькие кругляши, щекой прильнёт к ним: "До Сибири, до морей балабонов нет круглей!" Скинет повязку с глаз, а тут и весь народ подступит. Глядит, взаправду ли самые круглые провозглашены? Заспорят, конечно. И уж тут вся надежда на стариков. Дряхленькие, бородёнки седые, волосишки на головах - пух, а выручали. На ножках слабеньких покачиваются, а девичьи калачики оглядывают с такой лаской - чисто дети! После и ручками пощупают - старенькие, да честные. И либо дадут согласие пареньку, либо затянут голосками дрожащими: "Сладкие коренья, зелен виноград, укажи, сравненье, покруглее зад!" Другого парня, на глазах повязка, - на покрывала к девушкам-то. Он усидчив, а уж и люди строги. Чай, каждая девушка заслужила правду для своих сдобненьких. Не удовлетворит этот парень честность стариков - зовут третьего. Народ квасом освежается, ягоду ест, за дело болеет. После полудня устанут старики - укажут победившие кругляши. И непременно они, самые круглые-то - у чернобровенькой! У нашей причём - из Поиковки. Этакими смоляными стрелами брови! И до чего идут они к белым балабончикам сахарным! Приклонит она головку к траве, возденет их, и кладут на них веночки, один на один. Парень оголится до пояса, обмывает шею да плечи из ушата ключевой водой. Победившая девушка перед ним, глаза из-под бровей - пламя. Рубашечка на ней беленькая, оторочена голубыми кружевцами - ровно на девичью ладошку опускается ниже пупка. Натрогался сдобных, любезный, - полюбуйся подбритеньким навздрючькопытцем. На воздухе свежем глаз оно нежит. Парень глядит не оторвётся, а девушка смешочки сыплет. Ты восстань, головка вольная, где ты сыщешь боле гольное? Гольный мёд в навздрючь-копытце - умоли пустить напиться! Да и как не пустить, когда её круглость с завязанными глазами вызнал? Вот она повернётся со смешочком, он легонько брызнет из ушата, а она: "Балабончики как лица, в ключевой они водице!" - "Ха-ха-ха!" - подружки смехом-то и зальются. А парень усадит её на плечи голые, мытые - и ну катать. Рубашка на ней пузырится беленька, балабоны ядрёны - елдыр-елдыр на крепких плечах. Парень катает её по всей опушке, да с припевкой: "Мои плечи гладки, закинь на них пятки!" А девушка: "Хи-хи-хи! Для этакой потачки встань-ка на карачки!" А подружки: "Обязательно! Завлекательно!" Парень: "Ой, упаду, миленька, - ежевика оплела всё кругом!" Она ручки ему в волосы запустила, держится: "Ой, боюсь - не урони... подопри меня колышком до самого донышка!" - "Обязательно! Завлекательно!" Он расстегнёт штаны - колышек ослобонить, - и вроде как запутался ногами в ежевике. Эдак деликатно уронит девушку через голову вперёд, в макижасмин. На четвереньках красивая, смоляные брови: вроде растеряна бычка - не поймёт насчёт толчка. Рубашечка задралась до плечиков беленька, кругляши сдобятся-дышат, ляжки потираются - в межеулок зовут. А парень всей мыслью занят, как из ежевики ноги повытаскать, да не удержался недотёпа и на неё, красивую, навались: обжал ляжками калачики, худым пузом на поясницу ей лёг. Ишь, лежит некулёма. Девушка: "Ой, запутала рученьки ежевика, стреножила. Ой, судьба моя горька - не уйти от седока!" А парень: "И я запутан. Не свернуть тебя на спинку под колышек-сиротинку!" А подружки: "Ты и так спроворь тычок, сиротинкастаричок..." Девушка с парнем: "Обязательно! Завлекательно!" И спроворят. Давеча она сдобные подкидывала - теперь худеньки подкидываются над её кругляшами. Жилисты и худы, только нету в том беды. Вся сласть в корешке. Сиротинка - но и ему счастье: не запутался в ежевике-то. Набаивает навздрючькопытце в полную меру. Какая-нибудь девушка как крикнет: "А другие старички не готовы ль на тычки?" И пошло катанье! Борьба с ежевикой лукавой: у кого - обритенько, у кого - курчаво. И как у девушек лакомки сирописты, так и щеглы в лесочке преголосисты! Сочувствуют и птица, и зверинка девичьему счастью. Кто уже понабаился вдоволь, в обнимочку сидят, пьют ключевую водицу из одного туеска. Ягоду едят сочную, давят друг у дружки на губах. А у остальных так набаиванье и идёт: у кого пузо на балабоны, у кого живот на живот. Старики квасу напились, отдохнули после трудного сравненья - в ладошки хлопают: чисто дети! И до чего им отрадно на сердце от любезности: что молодёжь старичками прозывает мужскую примету, девичью досаду... Но и на стариков бывало нареканье. Особливо от молодых казачек станицы Сыртовской. Были средь них огненно-рыженьки, кудреваты; глаза кошачьи - зелёное пламя. Уж как они уверены, рыжие, что их балабончики круглее всех! Ваше старьё, дескать, подсуживает. "Ах вы нахалки! - наши-то им. - И не конфузно вам перед их детскими глазами порочить честность? В беленьки рубашечки обрядились, балабоны умыли настоем цветка цикория, а у самих совести нет!" Казачки: "Ладно, набаились мы у вас задушевно, а всё одно - ваше старьё куплено!" - "Да чем их купишь? Они, бедненьки, до того честны - сколь ни щупают, а ни у одного не набрякнет. Чай, сами-то видите..." А рыжи-кудреваты: "Ха-ха, не купишь?! Они концами бородёнок промеж балабончиков щекочут! Мы не выносим, а ваши-то терпят. Тем и покупают". Споры, перебранки, а как кончить дело без возражений - не знали. Так докатилось до Москвы, до Питера. Когда после царя Керенский получал власть, в числе другого присягал: не петь, мол, про кудри рыжие, зелёные глаза. По всему, дескать, видать - у поиковских чернобровых зады круглее!.. А как большевики его убрали, все наши сравненья были взяты под пересмотр. На то, мол, и необходима народу советская-то власть! Прислали к нам Куприяныча, портфель полон декретов, а не хренов подогретых. Я, говорит, доведу вас до дела! Черняв-худенёк, бородёнка клинцом, глядит удальцом, на глазах - стёклышки-пенсне. В самые жары ходит в чёрном пиджаке суконном, пуговицы белого железа. Тело-то не потеет, а только руки. Девушки перед ним в сарафанчиках лёгких - верть-верть балабончиками: ну, приложит он ладонь? А Куприяныч им только руки пожимает: "Да, товарищ, вот-вот начнём. По порядку!" Девушки: "Фу! И что это оно такое?.." А и началось. Накинул первый налог - не стало у нас самаркандских покрывал малиновых. Накинул второй нету и рубашечек беленьких, голубых кружевцов. А там и перстеньки, и козловые башмачки фиглярные - тю-тю... Но Куприяныч всё накидывает и накидывает; рыщет по деревне: и когда-де они перестанут рассольник с гусиными шейками есть? А наши всё исхитряются - едят. Старый мужик Фалалей к Куприянычу пришёл: "Ты, Митрий, на вкусном и сладком нас не укоротишь!" - "Да ну?" "Мы, помимо тя, найдём обчий язык с коммунизмом". - "Ты куда это заводишь, гражданин?" - и как заблистали-то стёклышки-пенсне! А у Фалалея глаза под бровями-космами глубоконько сидят, волоса-бородища не стрижены сроду; крепок телом - чугун. Одни портки холщовы на нём, спереди и сзади - прорехи. "Ты скажи, Митрий, коммунизм - он без всякого такого?" - "Без чего?" "Ну, тебе, чай, лучше знать. Иль, может, скажешь - со всяким он, с такимразэтаким..." - "Цыц, гражданин, ты что? Коммунизм - он без всякого!" Фалалей исподлобья глядит, эдака косматая башка. "Стало быть, коммунизм - голый". - "Чего?" А Фалалей: "Иль скажешь, к нему подмешано чего - к примеру, от хлыстов?" Куприяныч как заорёт. Фалалей: "Ну-ну, голый он, голый - успокойся. И мы как станем голые, так и найдём с ним обчий язык, и он своих сирот не покинет. Голое-то всегда пару ищет". А в прореху портков этака сиротинка видна - тесто ею катать. Ну, Куприяныч набавляет налог, а в окошко заглянет - наши, на-кось, блины со сметаной едят, к рассольнику-то. Что ты будешь делать? Сексотов завёл, премии сулит: не выходят ли, мол, из положения тихомолком, по ночам? Сексоты: так и есть! И шепчут про Фалалея. Стемнело - Куприяныч по деревне летит. Бородка клином вперёд, ненависть наружу прёт. Эдак кругов пять рысканул вокруг Фалалеевой избы. Петляет, караулит. Ворвался. А Фалалей сидит посередь избы, на полу некрашеном - гол как сокол. Сиротинка колом-рычагом вторчь, а рядом-то суслик. Подпрыгивает выше оголовка, суслик-то. Куприяныч: "Хе-хе, гражданин, взяли мы вас на деле!.. - ладошки потирает. - Делайте признание". И на суслика сапогами топ-топ. А Фалалей: "Вы на него не топайте, не нарушайте связи с коммунизмом". Куприяныч так и сел на корточки. Глядит на Фалалеев кутак-сироту, и задышал тяжело - аж слюна выступила на губах. Фалалей говорит: "То-то и есть! Уж как я, сирота голый, коммунизма хочу, а мой часовой ещё сиротливей: вишь, стоит-ждёт. Головёнка тверда как камушек - до чего предана! Дави-крути, а от своего не откажется. И коммунизм из своей будущей дали видит это. Как осиротели-оголились ради него - суслик от голодухи с поля в избу прибежал и ещё боле часового ждёт коммунизма: прыгает выше головки. Потому, Митрий, коммунизм и подаёт нам, сиротам, вкусного да сладкого от своей будущей сытости, и ты на этом наших сиротинок не укоротишь!" А сиротинка-то длинна-высоконька, не увалиста - крутобоконька. Куприяныч: "Что за разговоры? Да я по всей строгости покажу тебе..." Фалалей встал: "Вот она вся наша обчая строгость. Показываю!" И ведро с водой на часового повесил. Пусть, мол, глядит любая проверка - я могу очень строго доказать нужное насчёт того-сего... Только чтоб в проверяющих были опытные коммунистки! Глядит Куприяныч, как часовой держит полнёхонько ведро: а коли, мол, в самом деле докажет? Какие ещё попадутся проверяющие коммунистки... Боялся он проверок. Ушёл - и опять накидывает налог. В окошки заглядывает: а наши едят себе и едят. Ох, едят! Голые, а отрыжка слышна, а ложки-то стучат. Ну, как их словить на чём? Стал под окном слушать. Баба говорит: "Поели, а теперь давай, муженёк, сладкого..." А мужик: "Не-е! так будем спать. Не то коммунизм подумает: своё, мол, сладкое у них хорошо и не подаст нам". Пробирается Куприяныч под другое окошко. Слышит, баба: "Поели-то ах! а теперь посластиться бы!" А мужик: "И то верно. Уж как сыты коммунизмом, вкусным да сладким, - поучим-ка его сладок кисель варить, дадим сиропу..." И пустили обчий вздох да частый "ох", ненасытный перепёх; слышно, как помахиваются. А Куприяныч, чёрный пиджак, бородка клинцом - глядит гордецом. Словил! Бегом к себе и берёт на карандаш: похваляются, мол, что сам коммунизм учат - ловить хреном случай. Вишь, посягательство и на коммунизм, и на женщину, и на её навздрючь-копытце. Вызову отряд ГПУ - научат их, как учить коммунизм... Писать ловок, Куприяныч-то. Читает, любуется сквозь стёклышки-пенсне. И, видать, не зря они на нём. "Учат коммунизм..." - сквозь пенсне-то читает, и приходит ему мысль: а ну как проверка поймёт вовсе не так, а эдак? Не то что, мол, наглецы хотят научить коммунизм похабному киселю, а просто-де берут его на мысль - учатся? Скажут: а какой-такой ты голубь - недоволен, что люди коммунизм учат? Хочешь, чтобы другое учили? Ай да сизарик! А дальше-то знамо, чего с голубями делают... Куприяныч лоб трёт, бородёнку теребит. Это что ж - на себя самого чуть не вызвал ГПУ? Ишь, запутала деревня: голый разврат, карандаш невпопад! Надо приписать: посягают на коммунизм, как на беззащитное сердце, меж бабьих ляжек, мол, дверца, запри задвижкой, повтори с излишкой: будет кисель густенёк - и хозяйка сыта, и гостенёк, хрен заботливо ращён на кисель переслащён... Только разохотился писать-строчить - э-ээ, думает, а как проверка-то скажет: у этого голубя есть мнения, что коммунизм, беззащитное сердце, позарится на похабное счастье. Это что за голубь такой - у него коммунизм наравне с бесстыдницами? Тут и другая мысль: а ну как и в самом деле испохабят коммунизм? Коли голодуху одолевают бесстыдники на гольной бесхлебице, у них и коммунизм станет над коммунистами изгаляться при гольной их честности. Вот тогда и будет мне проверка! Скажут: где был, голубь, твой стыд, когда матёрый хрен щекотал-куердил бабий межеулок, чухал заманчивый зев, то влупив, то отперев, на глазах зореньки коммунизма: сладость, миленька, вызнай! Хоть я, зоренька, хрен беспартейный, но приучен к работе артельной, не сругнёшься, зорюшка-заря, что ты мне отдалася зазря. Помогал, скажут, голубь, оголять невинность-зореньку, запущать хренище в горенку - ай, мамочки-светы! - да без партбилета? Повернём балабончики книзу: это первый шажок к коммунизму, уваляем родимые вбок: меж пупков ком-ком-ком-коммунок! А теперь балабонами взыди на набрякшую голь коммуниди: ты гляди, как умеет давать коммунку ком-ком-ком-коммунядь! Дадут мне, думает Куприяныч, мочи стаканами попить, допрежь как в подвал свести. Эх, попробуем избежать! И как почерком ни любовался своим, а пожёг бумаги-то. Собирает народ: так и так, есть у нас товарищи, которые после рассольника не спят, а дают посластиться часовым стоячим в сиропке горячем, чтоб был погуще, наяривай пуще, на мёд-белец охоч стебунец!.. Что ж, сдать мне этих людей в ГПУ за их счастье? Нет, товарищи, ГПУ и так полнёхонько счастьем, как навздрючь-копытце патокой, лишнего не надо ему. Мы счастье-то у нас приспособим. Ведь это ж, товарищи, сам коммунизм! Бородку клинышком вперёд, Куприяныч-то: "Эти товарищи, какие с крепкими часовыми, и их верные подруги проникают в коммунизм, можно сказать, не будь я коммунядь! Кругом ещё враг, всякая темнота и похабство, а они в него проникают. И как их назвать, таких-то, какие действуют среди врагов, коммунядь их возьми, в ихнем тылу? Партизаны - знамо дело, коммунок на голо тело!" "Партизаны и есть! - Фалалей кричит. - Ура!" Все подхватили: "Ура!" В ладоши бить. Куприяныч партизан поздравляет, часики подарил - самому-де стойкому часовому. А после баб-партизанок отселил: от барской усадьбы флигель остался - вот он их туда. Назвали "Дом Партизана". Подушек натаскали туда, перин. Сделали над дверями надпись: "Коммунизм сегодняшнего момента". И в первую очередь обязали туда ходить мужиков, у кого часовые не такие бдительные, любят заснуть после рассольника. Над ними взято партизанское шефство - подтягивают до партактива. А мужики-то партизаны пароли завели и в своих избах принимают по ним - даже приезжих: с Уральского городка, с боле дальних мест. Вот залупа, я - "Салют!" Сами кунки на хер прут. От нашей Поиковки и пошло повсюду: колхоз "Красный Партизан", птицефабрика "Партизаночка"... Медали партизанские дают, с перепёху в зад суют. И не только молодёжь увлечена партизанством - пожилые и даже престарелые партизанят по мере сил. Дан указ, чтобы героям молодёжь давала стоя. Излишня церемония, на время - экономия! Сколь на то открыто санаториев и домов отдыха: чтобы тётеньки и дяди становились коммуняди. Да что: коли трусы продаются, так партизанские всегда с наценкой. Партизаны-то с тылу наносят удар: эти трусы особо и открыты с тылу. Остаётся спереди петелечку потянуть - девушке-то. Мол, рачком, без страху я, тыл даю с подмаху я! То-то и есть, тыловых не перечесть. Только помнят ли нашего Куприяныча? Уж как были б им довольны наши партизаны, не накидывай он налог. Накидывает - бородёнка клинцом, старичок полукольцом! Вот Фалалей с ним и заговаривает: большая-де угроза твоему авторитету, Митрий... "Чего, чего?" "Народ видит - ни разу не был ты в Доме Партизана-то. Сомневаются, вправду ль ты партейный, коли на кончике мёду не держал? Слышно, хотят вызывать проверку". "Проверку? - Куприяныч боялся проверок-то, но старается виду не подавать. - Я, гражданин, проверен-перепроверен, и что мне на кончике мёд держать, когда мой кончик партия держит? В меду, в сахаре он не был - заявляю открыто - но держала его партия в огне гражданской войны. После того любая партизанка передо мной - незначительная шутница, и чего мне ходить в Дом Партизана - ради приевшейся шутки отнимать коммунизм у безлошадных мужиков? Очереди, вишь, какие". "Так девушек подтянул бы отстающих", - Фалалей исподлобья глядит, брови космами висят. "А что, хе-хе-хе, у вас есть отстающие? Все до одной с этакими булками... Не могу глядеть - душа болит за народные масло и сало! От них эдак-то круглятся!" А ты - Фалалей-то Куприянычу - подтяни их до коммунизма, а в нём, сам говоришь, масла, сала да киселю безгранично: душа и перестанет болеть. А то кабы шутницы не оборотили всё в шутку, пиши хреном прибаутку. Гляди, Митрий, обсмеют и кончик, а смешного кончика партия в своих руках держать не станет. Агитирует Фалалей, борода-волосища не чёсаны сроду, голый орясина, дырявы портки, - загоняет бобра, а Куприяныч уж так не надеется на своего старичка! Он у него из ежистых попрыгунчиков: вскок-вскок - при виде гологото, да вдруг и свернись ёжиком, только что не колюч, слепень его дрючь. А Фалалей: "Много шутим, Митрий, а не всё оно - шутки. Нужны и подвиг, и партейный долг, от каждого хрена толк. Пока девичьи навздрючькопытца шутками не перекормили, зажёг бы ты в бритом межеулке пламя борьбы от своего конца". Куприяныч думает: здешние сальцо и масло уж больно хороши! Ем их давно. Чай, сумею разок подпихнуть отсталость сознания... И Фалалею: не надо, дескать, делать из меня героя, гражданин. Я скромный коммунист. Направишь мне такую девушку, чтобы была во всём как скромная коммунистка: без нагулянного жиру, без жадности на слащёный кисель, конфету и сироп... "Доведу вас до дела-то! - теребит бородку-клинышек. - Изгоню шутку из полового отношения к девушке и заполню коммунизмом!" Фалалей про себя: авось понравится ему, и уговорит она, чтоб не накидывал боле налог, а может, и убавил. Кого только послать: нераскормлену? Девушек, какие побеждали на сравнительных смотреньях, решили не посылать - толстеньки у них балабончики. Ну-кось, мужики-то и Фалалей мозгуют, пошлём младшую из сестёр Чупятовых. Тонка, легка, долгонога вертлявый паренёк да и только! Где на ней жиру искать? Повели натирать девушку пареным сеном. В дом Куприянычу чего только не натащили, чего не поставили на стол! Курочки, набитые бараньими почками, таймень - в окороке запечён. Куприяныч малосольный огурец и тот с мёдом ест, коровьим маслом намазывает, а девку к сладкому не допускает, чтоб не разохотилась. Накармливает одной лапшой с гусиными потрошками - отяжелейде, обленись. Заставил выпить пол-лафитника белого вина столового. Чупятова-девка метнёт-метнёт глазами, прыснет на Куприяныча. А он, бородёнка клинцом, глядит важнецом. Протёр пенсне-стёклышки, говорит: "Посмотрим, сколь ты скромная-то коммунистка". Она уж и так поняла разделась наголо. Куприяныч водит её по избе: "Будь скромной, товарищ, поскромней того-сего... задом верти, да больно-то не надейся - не от меня зависит, а от партии". Посередь избы поставил её в наклон. Покрепче, мол, упрись ладонями в пол: погляжу, снесёшь ли на себе тяжёлую партизанскую долю? "Снесу, дяденька партейный, снесу!" - "А ты не спеши партизанить-то - ишь! Сперва убеди, нет ли на тебе жирку мироедского?" Настрого велит не оборачиваться. Расстегнул на чёрном пиджаке нижние пуговицы железные, под поясным ремнём аптеку открыл и ну щупать девушку Чупятову... "Посмотри, Митя, какова титя? Не кулацкий ли откормок?" Старичок скок из аптеки. А Куприяныч: "Застенчива титенька! Чуешь, Митенька? Ещё немного убедимся в скромности и сделаем партизанский наскок". Чупятова как услышала - наскок! - ох, вертлява! Балабончиками завертела - круглыми велками капустными. "Скинули бы пинжачок, дяденька партейный! Жёсткое сукно голу спину раздражает, а пуговички холодят". "Чего, чего? Я тебе не развратник - голым на девушку-то наседать. Учись скромности у меня!" Старичок к балабончикам присунулся, Митенька, робко эдак-то, а они его из стороны в сторону покидывают. Чупятова-девушка упёрлась ладошками в пол, балует. А Куприяныч: "Мягонький у меня характером Митенька. К нему чем скромней, тем дружба тесней". Девушка расстаралась балабончиками крутить - Куприяныч щупает их, похлопывает: "Какие застенчивые! Поскромничай немножко - заселим лукошко. Митенька убедится в желании копытца, и сделаем наскок с пылом по голому тылу..." Подсунулся Митенька под балабончики, уткнулся легонько в межеулок бритенький - решается в навздрючь-копытце заглянуть. А Куприяныч: "Скромница. Партизаночка! Коммунизм - он, чай, сладкий, крепи, миленька, пятки". Чупятова-девчонка как вскрикнет: "Пошла улитка с меня!" Обернулась - а Митенька от страха и съёжься вмиг. Она: "Ой, я думала, вы улитку Митенькой назвали, а это старичок, не осиливший толчок! Ну-кось, я с ним помирюсь через рукопожатие!" Хвать Митеньку - и пожимать. Он снова набряк, Куприянычу и дышать приятно. "Ну, хорошо. Но как ты удумала, что я улитку тебе подпущу?" - "Ой, дяденька партейный! Думала - для проверки скромности. Коли окажусь довольна улиткой, то я уж такая скромная - попаду в коммунизм даже без этого полустоячего дрючка!" Митенька тут и съёжился вовсе - несмотря на рукопожатие. Куприяныч её руку отвёл, аптеку закрыл. "Помешала, - орёт, - с тылу насесть! Выдала врагу план партизанского наскока!" - "Откель тут враг, дядя?" "А с чего Митенька в засаду лёг, головку притаил - не подымет её?" Чупятовадевушка: "Да ну его совсем! У нас в Солдатской ляде пятнадцать ягнят второй месяц, и никакой враг не тронул, а то в дому ему враги..." "В ляде? В Солдатской? - Куприяныч так и извострился. - Пятнадцать ягнят? Хе-хе-хе. То-то мне и надо было узнать! Я вас доведу до дела-то..." "Пожалейте, дяденька!" - "А если б я вправду улитку подпустил, ты её пожалела б? Пустила? Зато нет вам пощады, а навздрючь-копытцу - коммунизма!" И посылает за ягнятами с ордером. Но Фалалей в отступ не пятится. Видать - смекает - тут дело не в том, чтобы девка была тонка да легка. А ну-кось, попытаем... И посылает красавицу Кабырину - два разу кряду первая на сравнительных смотреньях! Брови густы страсть! А характер смелый до того - мысок никогда не брила. Пускай, говорит, курчавится: старичка потрёт, как мочалица. На столе у Куприяныча опять чего только нет! А она хозяину и распорядиться не даст. С ужимкой да с усмешкой сняла с себя всё, сидит - ножка на ножке. Икры - сливки, ляжки - сметана. Митенька и проснись. Куприяныч девушке: вижу-де вашу скромность, товарищ. Ведёте себя, как опытная партейка: гольную правду любите, на мужчину смотрите как на партейный долг... А Кабырина: "Хвали-ка, дядя, своих коммунядей, а меня зови Липочкой, будешь лапать - не выпачкай!" На столе - жареный поросёнок, в боку - толчёный чеснок. Куприяныч кусок поросятинки ей в рот суёт, а она: "Ха-ха-ха - кончик языка обжёг мне, обожгу и вам кончик..." Кушает с таким причмоком! Митенька и запроси аптеку открыть. Липочка голые титьки выставила, глядит, как Куприяныч на табуретке елозит. "Хотите, - говорит, - дядя-товарищ, загадку загадаю вам?" А он ей: "Кушай, Липочка, поросёнка, кушай!.." Липочка: "Хи-хи-хи!" - голенькая, плечиками поводит, титьками колыхает. А брови черны да густы! Губы - переспелый арбуз. От груздочка откусывает по кусочку, губами - чмок-чмок, причмок! Митенька встал во весь росточек: до чего томно ему. Куприяныч ёрзает - руку под стол, аптеку открыл. А Липочка: "Ну, угадай, уважительный дядя! Свиное рыльце скользко, как мыльце, ныряет умыться в навздрючь-копытце. Что это?" Куприяныч: "Коммунизм, Липочка, желанная гражданочка-товарищ!" - "А-аа-ха-ха-ха-а! Это с чего вы удумали?" Смешки так и звенят! Ножками озорует голенькими, а Куприяныч их под столом подхватывает: "Чем человек рылом свинее, тем он скромнее, а ежели из навздрючь-копытца сумел умыться - скромней и быть нельзя. А что такое самаято набольшая скромность, как не коммунизм?.." "А-аа-ха-ха-ха-а! Ай да дядя - попал не глядя: под мышку кончик! всё одно - кончит!" - и ищет глазами постель, Липочка, - куда б упасть, набаиться всласть. Не выдерживает смеха. Куприяныч её подхватывает под голые локотки, посередь избы наклоняет хохотушку. "Мы должны делать по-партизански: колышком с тылу на раздвоену силу. Ткнётся в норку: там замок. Он пониже, в закуток". "А почему, добренький, обернуться на него нельзя? Каков он из себя головкой - кулачком или морковкой? Пойдёт ли она к моей кучерявости?" "Она, товарищ мой Липочка, лысенька - ей любая кучерявость пойдёт. Зато и не даю оборачиваться - ваш нескромный вздох восхищения всполошит врага, сорвёт партизанскую неожиданность..." Липочка как всхохочет! Голые балабончики, вверх задраны, так и затряслись-засверкали. А Куприяныч до чего не надеется на Митеньку - дрожит: Митенька, не испугайся! Не гляди, что курчава: лишь бы не ворчала... Под балабончики подсовывает, до межеулка достал - нашёптывает: "Липочкагражданочка, со смехом потише - не вспугните коммунизма-то зори... Дайте восстание, зори, зори!.." А Липочке слышится: "Горе..." Она и поддавать балабончиками ядрёными навстречу Митеньке: "Какое горе, коли я задорю?!" Куприяныч-то: "Не накликай!" Митенька в кучерявку головкой - и изломился весь, как пьяный. И дверь отворена, а через порожек не переступит. Липочка как вскрикнет: "Поди от меня, свиное рыльце!" И обернулась: "Ой, я думала - поросячий пятак, а то - изломан кутак!" Ну, ничего, говорит, упавшему старичку было б за что подержаться: он и встанет. Прилагает руку Куприяныча к межеулку курчавому, к прищуру лукавому: "Поглаживайте, дядя скромный, закуточек тёмный". Куприяныч кучерявку поглаживает: "А как же ты удумала, что я поросячье рыльце тебе подсуну?" - "А как вы на мою загадку сказали, что свиное рыло - это коммунизм, я и подумала - суёт рыльце, чтоб я коммунизм почуяла натурально, а не херово и нахально". Тут уж и Куприяныч: "Ха-ха-ха!" Митенька-то стал набрякать. А Липочка порядком приустала от хохота. "Какое там рыльце? Свиной хрящик, тяни его чаще, сади хоть пчёлку, да что толку?" Митенька было вставать, а тут и съёжься. Куприяныч вскочил, чёрный пиджак, железные пуговицы. "Обкормилась удовольствием, Кабырина! Путаешь коммунизм со свиным рылом и хрящиком, а подавай тебе ещё? Распутница!" Липочка как встала, белотелая, ручки упёрла в голые бока, титьки вторчь, ножку выставила, балабончиками играет. "Кто вам укажет девушку скромнее Липочки Кабыриной? Не вы ль вот только что, за груди мои держась, бормотали: ой, скромна-де девушка! Да я вчерась как перегоняла телят в Мудачью Яму, мне два паренька золотушных встретились. Сулили двух телят к моим, чтоб я только дала им. Я им кулак, а они мне и троих телят. А после аж целых пять..." Куприяныч: "В Мудачью Яму отогнала телят? Хе-хе-хе, то-то и надо мне было узнать". И посылает за телятами с ордером. А Фалалей почёсывает косматую башку, не чёсану век, дырявые портки подтягивает к голому пупку. Чупятову-девушку и Липочку Кабырину порасспросил и так и сяк... Ишь, кумекает, а ведь не вникли мы в Куприяныча. Требовал, чтоб на девушке не было жирку мироедского, а вон у Кабыриной балабончики поболе чупятовских, а он - ничего. Разговор-то был даже длинней. Знать, надо понять его наоборот: дать ему толщину. Чуется - Фалалей-то себе против толстых балабонов он не взбунтует. И налог перестанет накидывать, и, может, забранное кое-чего вернёт... Эх, Анютка улестит его!.. Анютка была такая молоденькая девчоночка: личико красивенько да приветливо - чисто дитя невинное. А уж балабоны толсты так толсты! Каждый в этакую тыкву: держи, мужик, на обеих руках. За то её звали Анютка Пудовочка. А на сравнительные смотренья такую красивенькую девушку не допускали. Уж больно роптали казачки со станицы Сыртовской: чай, сравненье-то круглоты, а не величины, а Анютке, мол, за одну величину первое место дадут. Её и послали к Куприянычу. Она как вошла: "Ах-ах, сколь жареногопареного на столе - от пару душно мне! Помогите сарафан снять..." Куприяныч как снял с неё сарафан - девчоночка во всей голой красе и повернись перед ним, и качни слащёными. Он от вида такой голой пышности пенсне сронил, висят на шнурке стёклышки. Анютка Пудовочка плавным шажком к столу. Уж как балабоны крупны, белы да трепетны, а стопочка маленька - прелесть! Розовые ноготки на ножках. А всё голенькое тело до чего нежно - словно семь раз в сливках искупано, соком мака-цветка умыто. Анютка губки-вишню выпуклила, на грудки свои торчливые поддувает этак невинно, лукавыми глазками улещивает Куприяныча. "Чего встали-то удивлёны, милок-товарищ? Дале интересней будет..." Куприяныч: "Хе-хе-хе, слышишь, Митёк, слышишь?" Анютка на табуретке повернулась бочком, спинку прогнула чуть, голый балабон выпуклый ладошкой поглаживает. Вижу, говорит, пол у вас мыт-скоблён, так положите дюжину овчин, поверх - четыре тулупа нагольных да пару перин, да шёлковых подушек пяток... Мало что коммунизм - и любовь предстоит как-никак. Куприяныч, чёрный пиджак, козелком-резвуном с места сорвись. Нашёл всё, сделал. Аптеку отворил, Митеньку на свободу - сам у стола с вилкой. "Можно, уважаемая товарищ-девушка, положить вам в роточек вот этот кусочек? Видите, тетерев - рачьим мясцом начинён, с изюмом запечён..." Анютка, чисто дитя, открыла роточек, вот этакий съела кусочек, а Куприяныч до голенького балабона касается: Митенька, мол, она не кусается. А Митенька осмелел! Куприянычу аж не верится: развёл полы пиджака, кажет его, а Анютка глазками по столу невинными - младенец! "Это чтой-то у вас за графинчик? Горлышко - писюлёк". - "А в нём водочка дюпелёк!" - "Ай, слыхала! Любит дюпель сладкий - на рачка кто падкий. Но беда со старичком не идёт ему рачком. Кто тягучий дюпель пьёт, тот рачком не достаёт! Его хлопоты пусты, коли тыквища толсты!" И велит Куприянычу сесть на место, напротив неё. А он: "Что вы о еде всё да о еде? Рачка не достанет, велю ещё сварить. А сладки тыквочки - какими хотите толстыми ломтями режьте!" Анютка: "Ха-хаха!" Ножку под столом вытянула голеньку и мизинчиком Митеньку по носу: "Пролей-ка из писюлька тягучего дюпелька!" Куприяныч: "М-м-мы!" - замычал-зажмурился; чуть-чуть не расстался с соком - сколь копил-то его. Тьфу ты, говорит, вы ж ведь это про водочку дюпелёк тминную! Налью с удовольствием... Налил из графинчика две рюмочки, свою опрокинул в рот, бородкой трясёт, ещё наливает, а Анютка свою пригубляет: "Колос налит хлебный? До дождя простоит?" - "А это надо бригадиров спросить. Сейчас пошлю". Анютка: "Ха-ха-ха! - голыми грудками заколыхала торчливыми. - У меня и вздох и "ах!" - завсегда о соколах! Скажите мне, кто вы? В чём слабы и в чём толковы? Может статься, пустельга - мухобоечка туга? А не то - драхвачник? Или неудачник?" Куприяныч щупает Митеньку - а тот вроде и не ёжился никогда. Куприяныч: эк, привалило счастье-то! Только не подведи - а там хоть чего, но буду ходатайствовать, чтобы и тебя, Митёк, приняли в партию. "Правильно, Куприяныч кричит, - товарищ-красавица, понимаете мужиков! Многие из них пустельга. Я каждую муху переписал у них и мухобойки укорочу! Но есть и ушлые, как птица драхва, - однако ж и их раздрахваню..." Привстал, чёрный пиджак, железные пуговицы, задом юлит. Анютка потемнела глазками: "Мои балабоны оттого наслащёны, что драхва-птица на воле плодится!" Куприяныч вкруг стола обежал, встал за её спинку за голенькую, балабоны Митенькой бодает. "Всю сласть балабонов, для копытца слащённых, не пожалей Митеньке! И коли будет ему вволю сладко значит, много полезна птица драхва, пусть и дале плодится, не трону". Встала Анютка, смех - колокольчик чистый; спинку прогнула, балабоны крутеньки оттопырила, баловницы-ляжки развела. Сколь красоты! Красивей мака-цветка, слаще персиков. "Дам ему сиропу - попей и полопай!" Куприяныч: "Ай, как говоришь хорошо! Уж мой Митенька зачтёт тебе труды-соучастье. Хоть пока он не партеец, совесть у него партейная... вишь, как тянется за ласковым словцом под балабончики концом!" "Ха-ха-ха! - Анютка-то, колокольчик. - На слова не поскуплюсь: ими кончится, боюсь". На перину прилегла, на подушку грудками-то тугими, балабонами покрутила во всей красоте, приподняла слащёные, а ручки вдоль тела нежного вытянула, ладошками вверх, пальчиками прищёлкивает. "Дай яблочки в ручку - поважу на вздрючку. От моих ноготков - черенишко дубов!" Куприяныч глядит: Митенька ёжиться не думает - и потерялся от счастья. Хвать со стола яблоки, Анютке в ладошки сунул. Она балабоны повыше приподняла, чтоб были доступней межеулок и навздрючь-копытце - чтоб давали прельститься. "Почмокай мой груздь! Языком потешь, да только не съешь!" Куприяныч цап со стола груздь - пососал, почмокал и выплюнул. Дрожит весь, от Митеньки глаз не оторвёт: ишь, мол, стоит как! Счастье оно и есть счастье... Анютка Пудовочка голеньки балабоны, упружисты-томлёны, ещё выше взвела - на дразнилки смела, ляжками поигрывает: "Намажь маслицем губки у моей голубки, в сахар-мёд-роток затолкай хренок..." Куприяныч ложкой черпчерп масло, мёд, сахар, тёртый хрен - и только Анютка успела сказать: "Надень ватрушку на стоячу пушку!" - давай ей рот мазать: мёд, хрен, сахар пихать в него... Тут его надоумил кто: "А стояча пушка - это ж Митенька!" Хвать со стола ватрушку и на Митеньку насадил. Анютка яблоки отшвырнула, отплевалась, бедненька красавица - с кем досталось маяться. Поворачивается, а Куприяныч стоит, на Митеньке - ватрушка, ждёт: чего дальше? Уж и доволен! До сих пор Митенька не съёжился-де. Гордость играет. Анютка как взвизгнет: "Ай, заряжена пушка - не пальнула б ватрушкой!" Закрыла навздрючь-копытце ладошкой. "Ждала мацки-цацки, чикалды-чаёбки, а дождусь заклёпки!" Взбрыкнулась: пятки сверкнули, балабоны на перине подпрыгнули. И ну - валяться по пуховикам, подушки дубасить! Завидовали, кричит, что нам коммунизм подаёт, а гляди-кось, как он вам подал хорошо - к месту да к моменту! Осталось вам ватрушку помацкать-поцацкать, чикалдыкнуть-чаёбнуть, чайком размочить. А Куприяныч: "Рано ты про чай - не набаялись, чай!" Когда, мол, дашь последнее словцо? Стоит счастлив - Митенька ватрушку держит, не думает клониться. Век бы так простоял, погордился бы... Анютка ему: "Какие вам ещё словцы, коли коммунизм - одно слово, мал хренок, да с уловом! Чего вам промеж партизанских ляжек коммунизма искать, когда у вас ватрушек вон сколь?.." Куприяныч: "Хи-хи-хи!" Головой кивает, бородкой трясёт: "То коммунизм печён, а промеж ног - боле учён. Балабонами верчённый - завсегда боле учёный!" А Анютка: "У меня промеж ног - коммунизм Сидорок. Коммунизм известный - кузовочек тесный. А тебе коммунизм - тесто с творогом, и впригляд и вприлиз - любо-дорого! Именуется Фока-чёлнышек. Образуется хренподсолнушек". Встала с перин-подушек: титеньки голенькие на Куприяныча глядят, мысок бритенький, навздрючь-копытце медово - почаёбиться готово. А Куприяныч: "Хи-хи-хи, хрен-подсолнушек - эко здорово!" Стоит, чёрный пиджак, полы раскинуты, аптека открыта, на Митеньке - ватрушка; стёклышки-пенсне блестят, бородка клинцом - глядит щегольцом. Век бы эдак гордился Митенькой стоячим... Дале, мол, скажешь чего, желанный товарищ? А сам-то счастлив! Анютка ему: "Мацки-цацки чикалдык, хрен ватрушке сладил втык. Не врастяжку, не рачком, а обычным стоячком. Как же так он это смог? Коммунизм ему помог". Пятками притопнула, приплясывает, по балабончикам себя шлёпает: "Чикалды-калды-припрыжка, коммунисты держат шишку! Туговатая на вид - эта шишка не стоит. Отчего она туга? Ей ватрушка дорога". Упёрла ручки в бока, туда-сюда гнётся: "Ах-ах! чаёбики-чикалды, с коммунизмом нелады! - притопнула впоследки. - Мой Сидорка-кузовочек время зря терять не хочет. Покивай, ватрушка, с горки уходящему Сидорке!" Сарафан набросила, на Сидорку спустила подол и ушла. Куприяныч стёклышки-пенсне протёр: перины-подушки изваляны-измяты, Митенька, гордость-краса, стоит крепенёк, а боле-то нет никого! Вкруг перин походил, на Митеньку порадовался - да он есть просит... а ватрушка не естся. Куприяныч её снял, кое-как Митеньку свернул набок, аптеку прикрыл как смог и бежать. Ну, мол, какая ни попади сейчас - уваляю! Навстречу - поздняя молодка, в очках, коренастая. Он перед ней, чёрный пиджак, заволновался: из кармашка часы вынул на ремешке, по ним щёлкает ногтем. Нельзя нам, кричит, время терять! Хвать её за руку и в дом. А она: "Деловито начинаем. Кабы и дальше так!" Куприяныч её за стол, не успеет она рот раскрыть - куски ей запихивает один другого вкусней. Тремя стаканчиками употчевал сладкой водочки тминного дюпелька. Она и не ахнула, как он оставил её в одной жакетке, на перины мягкие уложил, на пуховы подушки. Митеньку вломил по самый лобоккосточку: лишь тогда гостья опомнилась. Коленом Куприяныча отселила. "Вы мне, - говорит, - покажите, сколько налогу удерживаете с конопли?" Куприяныч: "Да! да! хорошо с этим-то у меня!" Вскочил, сыскал разнарядку. Беру, дескать, холстами со двора вот сколь. А вы до чего мне полюбились, что эдак любознательны! Раскиньте пятки как можете вширь, задерите ввысь - как будто обнимаете ножками горку. Холсты положу горкой, как эта, - и ваши будут. Сподобите меня кончить сладкой судорогой в семь передёргов - выдам холстсемерик. В восемь передёргов - осьмерик. Вбил Митеньку, крякнул - и только начал: на-ачики чикалды... а гостья экая силушка в ногах! - отсади его. "Вы мне покажите, сколько налогу удерживаете с коровьего масла?" Куприяныч: "Ась? ну! ну! порядок с этим-то у меня!" Вскочил, разворошил отчётность. Беру-де маслом топлёным со двора вот сколь. А вы до чего мне полюбились, что эдак строго ведёте себя! Умаслите Митеньку, чтоб мы с вами крикнули как один громко, и я вам столько уделю масла, что мы опять так же громко закричим. Вы - от удивления, я - от щедрости. Вкрячил Митеньку и только принялся тубахать: на-ачики чикалды... а гостья его - в отвал. "Вы мне покажите, сколько налогу удерживаете с мёду?" Куприяныч: "У? угу! угу! успешно с этим-то у меня!" Вскочил, перетряс бухгалтерию. Беру, мол, вёдрами со двора вот сколь. А вы до чего мне полюбились умными интересами, да что не забыли и про мёд! Усластите Митеньку, чтоб мы с вами после крика зажмурились. И сколь мы будем лежать зажмурены, столь времени две бочки с мёдом будут наклонены. Весь мёд, какой вытечет, - ваш! Влупил Митеньку... а гостья - не-е! "Покажите мне, как вы стоите на позиции коммунизма?" Куприяныч: "Ась?" Взял ватрушку, что давеча-то держал, на Митеньку её. Вот так, мол! В кои веки Митенька встал всерьёз - хоть на нём стой - и опять стоять коммунизма ради: без толчка и коммуняди? "Сколь я под коммунизм мялся - ээ!.. сунем его вам под зад, пусть под нами помнётся". Раздел пиджак, жакетку с неё дёрг - и сунул под крепкий её зад, под горячёный. "И то, видать, в прошлые-то разы позиция для меня была не та, а теперь подходяща - вздобрим патоку слаще! Допрежь как на позиции стоять, её надо укатать!" И ну ей голеньки титьки куердить, сахарны груши посасывать, бородкой межеулок щекотать... Она на нежность и окажи себя. Уж как они оба вскрикнули! А зажмурились - пока лежали зажмурены, успелось бы две бочки мёда ложками вычерпать. Эк сладко Куприяныч потянулся: до чего хорошо, мол, любить умного-то человека! А гостья: "Присластилось вам моё ненаглядное?" Куприяныч: "Угу! угу!" - кивает, бородкой трясёт, поглаживает гостью по местам. Она и говорит: "Скажите мне, почему оно такое сладкое?" - "Потому голо и гладко, на коммунка хватко. Движенья-то - страсть! Не то в меду бы увязть". - "Ещё почему?" Куприяныч: "Потому дано умному человеку - встречаете Митеньку по уму, с деликатностью к нему". - "Ещё?" Молчит Куприяныч. А она: "А вы близоруки! Неужели не видите? Оно такое сладкое, потому что честное!" Куприяныч моргает, бородку теребит. Гостья сверк-сверк очками, повернулась перед ним всем своим голым: "Исправляйте вашу близорукость!" Замечаете, мол, с задних булок и промеж на вас сама честность глядит? Куприяныч: "Хе-хе-хе..." "Не узрели? Так пусть коммунизм вам поможет!" - "А где его взять?" - "А куда вы его положили?" Куприяныч: ну-ну... у неё из-под зада вынул жакетку, встряхнул - бумажка и выпади. Читает, а это мандат. Гостья с проверкой прислана... Куприяныч-то прикусил губу. "В кои веки Митенька не сломался - зато и попался!" А она: "Это ваша правда, а теперь покажу вам мою честность боле убедительно!" Встала, оделась и укатала его на пятнадцать лет. За весёлые-то разговоры, близорукость и попытку покушения. Года проходят - и наведывается к нам. Был Куприяныч - стало четверть Куприяныча. Бородёнка седенькая, оборван. "Чего, - спрашивает, - у Щеглова лесочка ещё сравнивают балабончики?" Мужики промеж себя переглянулись. Как ты-де, Митрий Куприяныч, пострадал - доверим тебе. Случается, мол, смотрим круглые. "А споры бывают?" - "А то нет?! Девки на балабончики самолюбивы, зато палочки колотливы, да тебе-то какая нужда?" А он: "Обещал вас до дела-то довести - и доведу! Я уж не близорукий, и вы не будьте". Достаёт из пестеря подзорную трубку старинную. В чёрной коже трубка потёрта от службы; две ножки прилажены. Как девушки, говорит, со стариками заспорят, поставьте молодиц в рядок. Наклонятся, голые балабончики взведут красиво - отсчитайте от них тридцать пять шагов и трубку поставьте. Пусть старики в неё глядят. В подзорную-то трубу самый круглый зад прозревается без ошибки. Вскоре опять подобрали Куприяныча - но дело повелось. Конечно, балабончиков не пекут уж у нас. Лавок у Щеглова лесочка нет - трухлявы столбушки. И щеглов не стало, а станицы-то Сыртовской - ещё и много раньше того. Но глянь-кось, как хороши мак и дикий жасмин! Сколь-нисколь девушек из разных мест сойдутся - и идёт сравнительное смотренье. Глядят старики в трубку: "Эти круглее, эти сударики-сверкуны!" Так оно и признаётся. Вид местности меняется, давно ль нашли у нас нефть, а уж повыкачали всю! взаймы проси - никто не даст. А подзорной трубке верим. Не одни голые зады прозреваем в неё, но и будущие зори. Глядишь в зад куме, а коммунизм на уме! Обернёшься вспять: везде коммунядь. В гол зад гляди, с коммунядью сиди, коммунком победи! Не выстоит коммунок до победы - смотри в трубку на чужие обеды. Так-то. Обещал Куприяныч нас до дела-то довести - и довёл.

Кулебякин Всеволод

Хрустальный кораблик

Канатка сломалась, и мы второй час торчали на "Кругозоре". Через полчаса мы остались одни. Экскурсанты из "Иткола" пошли пешком вниз, радуясь, что канатчики подарили им бесплатное и безопасное приключение.

Бодрые ребята из Череповца с неподъемными мешками отправились на Приют. Англичан туда же повезли на ротраке. Hа станции, кроме нас остался только дежурный, который дремал у телефона, ожидая звонка ремонтной бригады. Мы с Юлькой вышли на обзорную площадку, и я с биноклем в руках провел ей обзорную экскурсию по окрестностям. Погода была отличная, и на ледовом склоне Шхельды даже были видны следы, и при желании можно было различить шесть черных точек, которые то растягивались по склону, то собирались вместе. Восточное ребро Северной Ушбы четко выделялось на фоне неестественно голубого неба. Юлька повела биноклем и долго-долго смотрела в том направлении. Мои объяснения ей были не нужны - фотография Восточного ребра уже три года висела над моим столом.

Евгений Кузнецов

_Ганозис_

Кpитическое число взаимодействия солнца, земли и планет в цифpах, фактах и свидетельствах очевидцев

_Сеpгей_Мостовщиков_

Hеспpаведливость, хотя и изжита в нашей стpане окончательно, но все-таки не так уж бесповоpотно. Бывают, знаете, еще случаи. Я, напpимеp, могу pассказать вам один. Конечно же, этот случай не самый стpашный из тех, что даpит смеpтным благосклонная судьба. Hо вы заpанее должны будете пpостить мне излишнюю впечатлительность, поскольку описываемые события начались не утpом, не посpеди бела дня и даже, допустим, не вечеpом, на закате. Дело было как pаз ночью. В часы, когда гpажданин особенно слаб мыслью и склонен уже не к обобщениям общефилософского свойства, а, скоpее, к обильным и гоpячим закускам. Вот как pаз в такое мгновение откуда-то из полумpака, из-за мутных зеpкал, из глубины плюшевых кpесел цвета спекшейся кpови и появилось это лицо.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Данте Алигьери

Отрывки из сборника поэзии

Песнь тридцатая

............................. Как иногда багрянцем залиты В начале утра области востока, А небеса прекрасны и чисты, И солнца лик, поднявшись невысоко, Настолько застлан мягкостью паров, Что на него спокойно смотрит око, Так в легкой туче ангельских цетов, Взлетавших и свергавшихся обвалом На дивный воз ивне его краев, В венке олив, под белым покрывалом, Предстала женщина, облачена В зеленый плащ и в платье огнеалом. И дух мой, - хоть умчались времена, Когда его ввергала в содроганье Одним своим присутствием она, А здесь неполным было созерцанье, Пред тайной силой, шедшей от нее, Былой любви изедал обаянье. Едва в лицо ударила мое Та сила, чье, став отроком, я вскоре Разящее почуял острие, И глянул влево, - с той мольбой во взоре, С какой ребенок ищет мать свою И к ней бежит в испуге или в горе, Сказать Вергилию: "Всю кровь мою Пронизывает трепет несказанный: Следы огня былого узнаю! " Но мой Вергилий в этот миг нежданный Исчез, Вергилий, мой отец и вождь, Вергилий, мне для избавленья данный. Все чудеса заретных Еве рощ Омытого росой не оградили От слез, пролившихся как черный дождь. "Дант, оттого что отошел Вергилий, Не плачь, не плач еще; не этот меч Тебе для плача жребии судили" Как адмирал, чтобы людей увлечь На кораблях воинственной станицы, То с носа, то с кормы к ним держит речь, Такой, над левым краем колесницы, Чуть я взглянул при имени своем, Здесь поневоле вписанном в страницы, Возникшая с завешенным челом Средь ангельскго празднества - стояла, Ко мне чрез реку обратясь лицом. Хотя опущенное покрывало, Окружено минервиной листвой, Ее открыто видеть не давало, Но с царственно взнесенной головой, Она промолвила, храня обличье Того, кто гнев удерживает свой: "Взгляни смелей! Да, да, я - Беатриче. Как соизволил ты взойти сюда, Где обитают счастье и величье? " Глаза к ручью склонил я, но когда себя увидел, то, не молвив слова, К траве отвел их, не стерпев стыда. Так мать грозна для сына молодого, Как мне она казалась в гневе том: Горька любовь, когда она сурова. Она умолкла; ангелы кругом Запели: "In te, Domine, speravi"* На "pedes meos"** завершив псалом. Как леденеет снег в живой дубраве, Когда, славонским ветром остужен, Хребет Италии сжат в мерзлом сплаве, И как он сам собою поглощен, Едва дохнет земля, где гибнут тени, И кажется - то воск огнем спален, Таков был я, без слез и сокрушений, До песни тех, которые поют Вослед созвучьям вековечных сеней; Но чуть я понял, что они зовут Простить меня, усердней, чем словами: "О госпожа, зачем так строг твой суд! ", Лед, сердце мне сжимавший как тисками, Стал влагой и дыханьем и, томясь, Покинул грудь глазами и устами.

Американский ученый Джон Лилли известен нам своими трудами, посвященными дельфинам.

Но мало кто знает, что Лилли -- крупный нейрофизиолог, обогативший науку о мозге новыми остроумными методами исследования. Он получил чрезвычайно интересные научные данные, на которые до сих пор опираются, например, психологи, психиатры, не подозревая о том, что первым открыл их именно он. Дельфины - лишь одна из точек приложения неуемной энергии, творческой смекалки, изобретательности исследователя. Наконец, Лилли интересен как философ, размышляющий над глобальными проблемами мироздания.

Алимбаев Шокан Казбаевич

Бебе в пробирке

Сараев прибыл в Алма-Ату утренним поездом и, едва устроившись в гостинице, стал сразу разыскивать Бупегалиева. Прежде всего, по справочнику он сверил домашний адрес и телефон профессора и позвонил ему. Ответа не последовало. Он позвонил еще раз, и в телефонной трубке опять раздались длинные дребезжащие гудки, прерываемые короткой паузой. Сараев опустил трубку и, собравшись, вышел из номера. У подъезда он сел в такси и поехал к Бупегалиеву. Дома его не оказалось. На звонок вышла пожилая русская женщина. В одной руке она держала тряпочку из зеленой замши, которой, видимо, собиралась вытирать пыль с предметов в комнате, другой поправляя повязанный только что фартук, спросила:

Рустем Алимханов

Чудесный городок

"Какой тихий город - подумал мальчик,- я хотел бы жить здесь".

С берега океана веяло свежестью. Утреннее солнце стелило на мощеные улицы сотканный из света золотистый ковер. Распахивались ставни на окнах белостенных домов. Люди встречали новый день.

В то утро ничего не предвещало трагедии. Все было как всегда. Появление в городе усталого мальчика лет тринадцати прошло почти незамеченным. Лишь одинокая, выжившая из ума старуха, увидев его, торжествующе кивнула головой. Мальчик улыбнулся в ответ. Она не произнесет ни слова, ей достаточно мысли, что наконец все сбудется. Иначе было с ее прабабкой. Та носилась по городу, безумно крича: хотела спасти жителей. Не вышло! Беднягу объявили ведьмой и посадили на кол.