О природе соответствий

Деревья тоже могут сказать свое «ку-ку». Листья – языки их. Осень рвет с ветвистых глоток языки, лишает деревья речи – чтобы они не разболтали, куда она уходит. Потом осень скрывается в тайничке – под мычание.

Какое видение еще возникнет зыбко в черном зеркале мозга, когда поставлен перед ним Федор Чистяков и то, что до его ареста лукаво называлось «Ноль»? Что явит призрачное отражение призрачного предмета? Ведь ноль, шут гороховый, и есть, и в то же время нет его. Пожалуй, тот «Ноль» похож на мимолетное признание в пристрастии к разнополой любви, которое в контексте современной жизни чревато недоумением – права сексуального большинства в культурном пространстве нынче со всей очевидностью ущемлены. Работает механизм, схожий с механизмом гражданской самообороны малого народа, – стоит простаку, невинно очарованному и преданному географии, снять шляпу при имени Рублева/Вагнера/Фердинанда Арагонского, как он незамедлительно будет если и не уличен, то бдительно заподозрен в юдофобии. Словом, возникает тревожный образ героического безрассудства: отказ ходить к зубному врачу в несусветную рань, когда явь еще неотличима от ночного кошмара.

Другие книги автора Павел Васильевич Крусанов

Только человек, проведший детство в Египте, способен строить такие монументальные литературные композиции. Действительно, книги Павла Крусанова по сокровенному присутствию тайны и мощности исполнения в чём-то родственники египетских пирамид, символов незыблемости и вечности.

Мистика и история, трагические судьбы людей, вписанные яркими красками в судьбу России прошлой, настоящей и будущей, миф, творящийся на глазах читателя, хаос и космос в их извечном смертельном противостоянии – вот то поле, на котором Павел Крусанов ведёт в бой своих литературных героев и одерживает победу за победой.

«Укус ангела» — огромный концлагерь, в котором бесправными арбайтерами трудятся Павич и Маркес, Кундера и Филип Дик, Толкин и Белый…

«Укус ангела» — агрессивная литературно-военная доктрина, программа культурной реконкисты, основанная на пренебрежении всеми традиционными западными ценностями… Унижение Европы для русской словесности беспрецедентное…

Как этот роман будет сосуществовать со всеми прочими текстами русской литературы? Абсолютно непонятно.

В этом мартирологе четырнадцать имен, список далеко не полон, но, делая свою работу, авторы соблюдали условие личное знакомство с героями этих очерков. Все герои этой книги — люди очень разные. Их объединяет только то, что они были деятельны и талантливы, для них все начала и концы сходились в Петербурге. Все они — порождение Петербурга, часть его жизни и остаются таковой до сих пор.

Действие нового романа П.Крусанова происходит в ближайшем будущем – 2010-2011 годах. Персонажи этого затейливого повествования, одним из которых оказывается мистификатор и выдумщик Сергей Курехин, художественным жестом, артистической провокацией преображают привычную реальность до неузнаваемости.

Павел Крусанов — известный прозаик с явственным питерским акцентом: член Ленинградского рок-клуба, один из лидеров «петербургских фундаменталистов», культуртрегер, автор эпатажных романов «Укус ангела», «Американская дырка», «Бом-бом», «Мертвый язык». Его упрекали в имперских амбициях и антиамериканизме, нарекали «северным Павичем», романы Крусанова входят в шорт-листы ведущих литературных премий. «Царь головы» — книга удивительных историй, современных городских мифов и сказок сродни Апулеевым метаморфозам или рассказам Пу Сун-лина. В этом мире таможенник может обернуться собакой, а малолетний шкет вынуждает злобного сторожа автостоянки навсегда исчезнуть с лица Земли. Герои хранят свою тайну до последнего, автор предпочитает умолчание красноречию, лишая читателей безмятежности.

Культовый прозаик, автор "Укуса ангела", пересказывает своими словами главную книгу наших северных соседей. "Калевала" - мощнейшее сочинение, практически не известное русским: старые переложения читать было невозможно. Да еще и цензура вырезала из них целые куски. Версия Крусанова - легкая, динамичная, увлекательная и полная. Хочешь, наконец, узнать, о чем написано в "Калевале"?

 Роман `Ночь внутри` - своего рода притча. Это история о братьях Зотовых, выходцах из чумных астраханских степей, - людях, несущих в себе собственную погибель. Впечатляющая образность (порой до эпатажа) и замысловатая композиция романа вполне объяснимы наложение реальности на ирреальность - извечная роковая фантасмагория российской действительности. Поэтому и ужасы, порожденные этой действительностью, по-житейски осязаемы и страшны.

ХХ век укротил чуму, сибирскую язву, холеру и еще целый ряд страшных недугов, но терроризм как социальная патология оказался ему не по зубам. К настоящему времени бациллы терроризма проникли едва ли не во все уголки планеты и очаг разросся до масштабов всемирной пандемии. Чтобы лечить болезнь, а не симптомы, надо знать ее корни, понимать тайну ее рождения. Павел Крусанов не предлагает рецептов, но делает попытку разобраться в истоках явления, нащупать порождающие его психические и социальные протуберанцы. Иконы терроризма от Шарлотты Корде и Сергея Нечаева до Че Гевары и Карлоса Шакала предстанут перед читателем на страницах этой книги во всем своем зловещем блеске.

Популярные книги в жанре Современная проза

Прохоров Артём

HОВЫЙ ОПЫТ

Двеpи потpепанного кpасного "Икаpуса" с пpиятным шипением закpылись, и Иван Могилевский с облегчением откинулся на спинку сиденья. Его лоб был покpыт мелкими бисеpинками пота... ...интеpесно, а из чего делают бисеp? Из пластмассы, навеpное, ну, это сейчас, а pаньше? Из жемчуга, что ли... ...еще у входа на автовокзал он увидел, как последний на сегодня автобус на Hовопавловскую медленно и степенно, как океанский лайнеp отходит от стоянки и вот-вот пеpед ним откpоется pадужная пеpспектива ночевки на скамейке в пpиятном обществе бомжей и нищих бpодяг, котоpых он еще несколько дней назад мог пpеспокойно отпpавить в отделение, тем более, что в конце месяца у них, как всегда, гоpел план, и тpебовалось обеспечить достойную статистику по количеству задеpжаний. Да, этот день начался для сеpжанта московской милиции не лучшим обpазом. Виной всему была, конечно, водка... ...если водка мешает pаботе, ну ее нафиг, эту pаботу. А еще лучше: Пьянству - бой, блядству - геpл... Геpл, геpл, что там сейчас Ленка поделывает? В пеpеходе на "Белоpусскую" будет телефон, надо будет ей позвонить, узнать, чем она сегодня вечеpом занята. Если ничем, можно будет обеспечить себе небольшой тpаходpом. Я думаю, в этом больших пpоблем не станет. Только водки нужно будет купить...

Григорий Рейнгольд

Школа выживания

или

Еще не все потеряно

Предисловие автора

Каждый пишет, как он слышит,

Как он дышит, так и слышит,

Не стараясь угодить...

(Булат Окуджава)

Дорогие читатели!

Вот и пришло время для нашей второй встречи, если, конечно, вы читали мою первую книжку "Встреча с поэтом или размышления математика". Моя новая книга это тоже цикл коротких рассказов (как я их называю, рассказиков) целиком посвященных школе, ее учителям и ученикам. Я недолго думал над общим названием, оно взято из жизни. Один из учителей нашей школы организовал кружок, который так и назывался:

Ю. В. Решетов

ЧИНАБАДСКАЯ 26

- Кенджяев, зайди к главарю, - прошипел шестерка шефа Хайрулла в трубку сотового, - сегодня квартальный отчет, все уже собрались.

- Сейчас буду, - ответил Эркин.

- Быстрее давай, шевели ножками.

- Уже бегу, - Кенджяев отключил сотовый, - Быстро только у кошек получается, - добавил он брезгливо.

Главарь - это хоким района (председатель хокимията, т.е. райкома). Сам Эркин Кенджяев (по паспорту Кенжаев, т.к. в узбекском языке "ж" читается, как "дж") - начальник квартирного отдела Мирзо-Улугбекского хокимията г. Ташкента. Квартальный отчет - время сдачи пайды (неоффициального налога за занимаемое теплое кресло).

Владимир Романовский

ЦЕНА ЧЕЛОВЕКА

"... Подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают. Их личности - это живые документы, указывающие обществу, что кроме людей, ведущих спор об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки ненужные проекты и дешевые диссертации ...и лгущих ради куска хлеба... есть ещё люди иного порядка, люди подвига и ясно осознанной цели".

Валерий Роньшин

Разговоры Христолюбова с ламповым приемником 1957 года выпуска

Христолюбов сидит в своей комнате, в полной темноте, на полу, прижавшись спиной к горячей батарее парового отопления, и, закрыв глаза, слушает радио. Старенький ламповый приемничек 1957 года выпуска. Радио говорит женским голосом:

-- Вчера в Париже...

-- В Париже, -- с восторгом шепчет Христолюбов. -- В Париже...

-- А завтра в Сингапуре... -- говорит радио.

Михаил Рощин

Елка сорок первого года

А жизнь, товарищи, была совсем хорошая.

Аркадий Гайдар. Голубая чашка.

На пути из Ленинграда в Севастополь мы остановились в Москве, мама выстанывала:

- В Москву! Хоть на денек! Сколько не была в Москве!

Она - коренная москвичка, в Москве выросла, работала, все знала. Поженившись, они с отцом объездили полстраны, - куда отца направляли, туда и ехали. Теперь путь его лежал в Севастополь, на морской завод. Опять надолго.

Александp Ростоцкий

Сборник рассказов джазовых музыкантов

1. ПЕРВЫЕ ГАСТРОЛИ

Как долго я pисовал в вообpажении полные залы, востоpг публики, свет пpожектоpов... И вот пеpвый выезд на целый месяц с ансамблем "ПУК" (п/у Владимиpа Коновальцева). Вячеслав Шевелев, наш диpектоp, сделал необыкновенное туpне по Севеpу и Дальнему Востоку. В гастpольном плане Hоpильск, Дудинка, Игаpка, Владивосток, Евpейская автономная область, Hовокузнецк. Как там жили без джаза - я не понимал, мне очень хотелось игpать, а игpать было с кем (Стас Гpигоpьев - tenor sax, Данила - piano, Вова "Ржавый" Коновал) и было что. Сейчас я не помню точно последовательность гоpодов, но пpиключения наши мы вспоминаем с удовольствием.

Герхард Рот

Начало первой мировой войны

Шпионский роман

1908

1. Синие очки герр Партагенер носил поверх своих слабых, не терпящих солнечного света глаз. Он занимает мрачную комнату в доме портного. В хозяйской спальне трещат швейные машины. Манекен прислоняется к двери. Кто-то стучит. У него бросаются в глаза тонкие и жёлтые пергаментные уши. - А вы разве не в тридцать шестом живёте? - Я надписываю письма. Меня зовут Грюнхут. - Три геллера за конверт. У вас разборчивый почерк? Бухгалтер передал им список и полтораста конвертов.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

День выдался сырой и летний, как закапанные квасом шорты, – ходить в таких по городу немного свежо и немного неловко. Он (так звали человека) давно уже не был в этом закутке Петербурга, в конечном виде изваянном к середине тех времен, когда город носил псевдоним. Готика Чесменской церкви соседствовала тут с грузным ампиром пятидесятых и силикатным кирпичом «оттепели», лопочущей на языке «распашонок», а типовые магазины-«стекляшки» – с беспризорной зеленью бульваров, дворов и скверов, пересекавших и наплывавших уютными уплотнениями на долгую канитель улицы Ленсовета. Здесь он родился и прожил до двадцати пяти, потом взмыл по карте вверх, на Владимирский, и, не оставив под собой друзей и женщин, наведывался сюда по случаю – с годами все реже и реже. Его никогда не тянуло именно на этот сомнительного свойства ветхий окраинный асфальт, некогда уложенный и беспечно забытый оранжевыми рабочими, – здесь шла иная жизнь, которую он, как песочницу, вроде бы превозмог. Но сегодня, в этот день, начавшийся коротким отрадным дождем и теперь похожий на сложное изделие из мокрого мусора и цветного стекла, он приехал сюда без дела и видимого принуждения – по странному внутреннему зову, мягко завлекшему его на заштатную улицу привыкшего к лести и брани города, где были куда лучшие места, чтобы найти и потерять, пообещать и забыть, обидеть и понести высшую меру раскаяния.

– Клянусь, мы победим, – сказала Мать своим генералам. – Быть может, не сразу, но победим.

До того, как она прослыла Надеждой Мира, во времена медленные и молодые, ее звали Клюква. Она родилась в год трех знамений: тогда солнце и горячий ветер сожгли великую евразийскую степь, а на другой щеке глобуса, в Бразилии и Колумбии, снежные ураганы уничтожили плантации кофе. День ее рождения был темен от затмения, которому не нашлось причины, а накануне три ночи подряд люди не видели луны, астрономы Империи не узнавали небесных фигур Зодиака, и алая хвостатая звезда висела над черной землей. Но вспомнили об этом потом, когда Клюква, никого не родив, стала Матерью и Надеждой Мира. Отлистав великую книгу сущего назад, предсказатели и астрологи, понаторевшие в шарадах чужих судеб, прочли в ней различное: враги говорили, что в тот год открылись врата преисподней, дабы впустить в мир гибель человеческую; сторонники толковали знаки иначе – беды дались не за грех, но за грядущий дар.

– Поезд мчался сквозь преобладающий зеленый цвет. В кронах тополей ветшал день. Ветви трепетали на длинном ветру. В общем вагоне поезда С.-Петербург – Великие Луки я ехал уже довольно давно и теперь совершенно не важно куда. Народу было не то чтобы много – помню кривоносого Николая, пьяного до отпечатков пальцев, и рыжую женщину на верхней полке, бдительно косящую глазами на оставленные внизу туфли, – во всяком случае я волен был размышлять обо всем, что только приходило в голову. Когда это было? Июль. Сенокос. Апокалипсис кузнечиков. Я думал о том, что упразднение сословий и учреждение равенства – суть причины утока поэзии из окружающего пространства. Всю историю нового времени вообще следовало бы рассматривать как методическую работу по изъятию искусства из жизни путем умаления аристократии и провозглашения эгалитаризма – бедная Европа, больная Россия, мертвая химера Америка, но, Боже мой, что сталось с Поднебесной! Мне еще не пришло в голову, кому это выгодно, но уже выстроилась изящная череда ответных мер... Ей-ей, сколько поэзии в свинцовом листе на груди кифареда Нерона, в леопардовой шкуре, накинутой на его плечи, когда он с ревом выпрыгивает из клетки и тут же утоляет похоть с юношами и женщинами. А чего стоит отточенный грифель Домициана, которым он в первые недели власти протыкал отловленных в покоях мух. Или малопонятный синологам закон старого Китая, по которому всех родственников императрицы или наложницы, принявшей яд, вырезали, а смерть от голода не преследовалась. Вообще, есть что-то трогательно общее между Светонием и Михаилом Евграфовичем. «...Он сам отобрал юношей всаднического сословия и пять с лишним тысяч дюжих молодцов из простонародья, разделил на отряды и велел выучиться рукоплесканиям разного рода – и “жужжанию”, и “желобкам”, и “кирпичикам”, а потом вторить ему во время пения». Облака закрывали землю, как веки закрывают усталый глаз.

Иван Коротыжин по прозвищу Слива, хозяин книжной лавки на 9-й линии, сидел у окна-витрины, умудренного пыльным чучелом совы, и изучал рисунки скорпиона и баллисты в «Истории» Аммиана Марцеллина. Гравюры были исполнены с необычайной дотошностью – исполать евклидовой геометрии и ньютоновой механике. «Должно быть, немец резал», – решил Коротыжин, копнув пальцем в мясистом носу, действительно похожем на зреющую сливу. За окном прогремел трамвай и сбил Коротыжина с мысли. Он отложил книгу, посмотрел на улицу и понял, что хочет дождя.