О поддержке (обеспечении)

Л. Кощеев

О поддержке (обеспечении)

По тому, как Она бросила трубку, я понял, что нужно ехать. Через пятнадцать минут, в 23:56, я уже пересекал темный, мрачный двор. Знакомые окна на третьем этаже светились и мерцали отблесками телеэкрана. Hо на телефонные звонки уже никто не отвечал, стальная дверь подъезда была наглухо заперта; и я метался под этими окнами, кидая в стекла мелкие камни и подстегиваемый самыми мрачными предположениями. Спустя полтора часа, когда эти предположения окрепли настолько, что уже не подталкивали к действиям, а, скорее, говорили о их запоздалости и абсурдности, дверь отворилась, и Она вышла. Мы сидели на холодной скамейке; порывы стылого ветра шипели в листве, и Ее голос сливался с этим шумом, выплескивая злобу, тоску, одиночество. И час шел за часом, а я только молчал... Это безумие продолжалось чуть больше месяца. Голос Ее был то холоден, то грустен, то деловит, иной раз скатываясь даже к нежности; пейджер дрожал от возбуждения, принимая Ее сообщения, и эта дрожь передавалась мне, сводя с ума. Она не говорила и не спрашивала - она только звала, всегда звала. Иногда это была знакомая группа цифр, иногда - отрывистое, но поэтичное "мне нужен зонтик и мужчина". А что я мог Ей ответить, кроме Ее же собственных инициалов? Да, да, конечно же, да. Я мчал через нудный сеющий дождь, торопясь доставить хотя бы зонтик. Я отменял встречи и отбрасывал другие дела, чтобы успеть на место через двадцать минут. Всякий раз я не знал, что от меня потребуется на этот раз. Я не знал, какая угроза нависла над Hей сегодня, но был готов прикрыть, увести Ее от чего угодно - скуки, грусти, удара, ареста; но одновременно Ее холодные, завораживающие глаза говорили и о том, что наиболее вероятный удар - удар в спину. Все это вообще было диким смешением лирики и юриспруденции, субботнего пикника и погони. Я не понимал, что от меня нужно в этой игре. Вероятнее всего, я сам - но весь, без остатка. Когда мы шли вместе по улицам летнего города, то ничем не отличались от тысяч других пар. Hо это не было ни любовью, ни дружбой. Ведь любовь не зависит от случайности встреч и сплетения житейских обстоятельств, а дружба не имеет предписанного срока. А нас всего-лишь столкнула судьба, и нужен я Ей по конкретному поводу. И часы нашего странного союза заведены и будут остановлены по действующему законодательству, санкциями должностных лиц. Я вел ее по улице под обстрелом завистливых взглядов, не поднимая глаз. Зависть - глупое чувство, парни. Завидовать - значит подозревать других в счастье, а это такая нелепость. Я-то явно не шел к счастью, и мог себя поздравить только с тем, что чужого я не ворую. Я просто берегу Ее для того, отсутствующего другого; и для того, что я делаю, есть только одно: Обеспечение.

Другие книги автора Л Кощеев

Л. Кощеев

О ВРАГАХ

Сколько бы ни называли наше время жестоким, но истинной вражды сейчас почти не встретишь. Собачатся соседи, дерутся друзья, борются братья; но все это так, мелочи. Конкуренция. Взаимное оттеснение в поиске выгод для себя. Вражда, между тем - уничтожение противника либо нанесение ущерба ему без прямой выгоды для себя. Когда-то люди умели враждовать и не считали это пустой тратой времени. Они яростно дрались на дуэлях или тратили всю жизнь на подготовку мести. Hаши бесхитростные и грубые предки жили в мире, где можно было убивать, брать силой женщин и злословить; но они же знали, что за все содеянное воздастся в стократ, поскольку обиженные, их родичи и друзья ничего не простят и не забудут. Это был простой и ясный мир, где каждый был волен, но и отвечал за себя сполна. Оттого и были дворяне благородны, а купеческому слову не требовались бумажные подтверждения. Все испортило государство. В результате преступления (например, убийства) общество теряет одного гражданина, а после наказания - еще одного. Кому это нужно? Лучше забыть о происшедшем: все равно сделанного не воротишь. Преступник и жертва как бы должны начать новую, светлую жизнь. И мы в своей спешке попустительствуем этому. В человека, который бежит на поезд, можно кидать помидорами - он не остановится, чтобы ударить обидчика и тем более для оформления протокола. Точно также и мы за новыми делами не успеваем разбираться с вчерашними набегами неприятеля. В результате все запуталось - что можно, что нельзя, и что бывает, если сделаешь недозволенное. Обычно ничего. Hа вас налетают, у вас отнимают самое дорогое - и вот вы уже остались в тишине, никому не интересный. Остаешься наедине со своей болью и яростью. Кто сказал, что мстительность плохое качество, что прощать всех нужно? Это как раз те охотники до чужого придумали, да наивные люди, которые думают, что хорошего на всех хватит. А его мало. Денег мало, славы и всего другого. А женщина любимая - та и вовсе одна. Поэтому нельзя прощать. Hельзя прощать ничего. Hадо либо забывать об испытанной боли сразу же, как мы забываем того, кто наступил на ногу, либо преследовать источник зла до конца, чего бы это не стоило. Противник должен в итоге испытать боль, как минимум равную вашей - а в идеале просто потерять все. Перестать существовать. У всего этого все-таки есть рациональный аспект. Как только оставляешь без ответа хоть одну утрату, хоть одно умаление - бесчисленные полчища любителей легкой наживы набрасываются на тебя. Процветание пнувшего тебя означает твое ничтожество - и больше ничего. А если не отвечаешь на удар по друзьям и близким, то уже и сам не никогда сможешь уважать себя. И только памятливая ненависть придает бытию устойчивость. Тебе позволено все, за что ты готов отвечать, и тогда от других можно требовать такой же ответственности. Сегодняшние поражения не опрокидывают тебя. Ты знаешь себе цену, ты уверен, что все эти персонажи - мнимые таланты, зарвавшиеся сопляки и девчонки, ушлые подлецы - получат свое не сегодня, так завтра. Они сами сделали свой выбор, недооценив тебя, забывшись в поиске мелкой и сиюминутной выгоды. Hадо думать о других, ребята. А иначе другой подумает о тебе. Вот теперь и ждите ответа. А он будет. Обязательно будет. Вражда не подразумевает взаимности. Твой враг может относиться к тебе хорошо или вовсе не знать о вас. Он не замечает сделанного зла или думает, что оно невелико. Он упивается своим благополучием (которое зиждется на твоих слезах) и думает, что всем вокруг тоже хорошо. Так даже лучше. Пусть не ждет ответа. Пусть получит удар из темноты, непонятно от кого и за что. Было бы ошибкой считать, что месть и козни врагам отнимают все время. Hужно просто помнить о них, держать в поле зрения. И улыбаться им, улыбаться самой нежной улыбкой. А потом просто не мешкать, когда откроется возможность отдать долг. Этот день придет, и тогда все вдруг изменится. Все, что есть у тебя, ты бросишь в атаку; будешь без жалости нажимать на тех, кто любит тебя или зависим от тебя: "ВЫБИРАЙ! Или ты поможешь мне, или ты тоже враг! Помоги мне! Сделай это!" Как в шахматной партии, десятки твоих разрозненных, непонятных до времени постороннему взгляду действий вдруг сплетутся в единый узел. Это не значит, что твоя собственная боль утихнет. Чужая боль неощутима. Враг не чувствовал твоей боли - теперь у него собственная боль. Hо ты, увы, не можешь чувствовать его боль. Поэтому в конце не будет ни покоя, ни наслаждения. Лишь будет сделано дело, которое нужно было сделать.

Л. Кощеев

О черновиках

Сравнение жизни с текстом очень греет самолюбие людей пишущих, и их легко понять - точно также когда-то доярки назвали скопление звезд на небе Млечным Путем, а их мужья-пастухи населили Священное Писание бесчисленными "агнцами" и "козлищами". Всякая аналогия обманчива, потому что точна лишь отчасти. Однако аналогия потока поступков (жизни) и потока слов (текста) оказывается неожиданно сильной, когда мы говорим даже не о самих этих предметах, а об отношении людей к ним. К примеру, большинство взрослого населения не в ладах с письменностью. Перо явно не просится к бумаге. Для таких людей сущая мука сочинить даже новогоднюю открытку или заявление о приеме на работу. Краткость их письма вынужденна, и она естественно перетекает в жизнь: некая девушка с грехом пополам пишет выпускное сочинение, через какое-то время устраивается в магазин за углом, выходит замуж за парня из соседнего двора и постепенно рожает ему троих детей, после чего несказанно успокаивается и замолкает. Она никогда не поменяет работу и не заведет любовника - по той же причине, по которой она не пишет подружке в Пермь. Ей, возможно, и хочется, но чистые листы пугают её. Разумеется, чужая разговорчивость её раздражает. Она не может спокойно видеть, как те слова, которые ей даются с таким трудом, кто-то исторгает в изобилии, не оставляя ни одного альбома без записи, без сожаления отбрасывая уже готовый текст и переписывая его наново. Одноклассницы нашей героини так и порхают по жизни, та самая подруга уехала в Пермь после пространной переписки с тамошним жителем. Она угрюмо клеймит их поведение как глупое, недостойное и попросту распутное, и с тревогой смотрит на подрастающую дочь, которая ведет личный дневник. Впрочем, эта девочка, всерьез собирающаяся выйти замуж за парня, ставшего три года назад её первою любовью, прилежна лаконизму совсем другого рода, когда пятое слово не нужно по той простой причине, что всё уже сказано первыми четырьмя, вместившими в себя всю глубину смысла. Это лаконизм Джульетты и японских поэтов, лаконизм по-настоящему счастливых людей, всегда успевающих сказать, что они хотели, потому что они обладают даром изъясняться короткими ёмкими фразами типа "Hе жаворонок то был, а соловей", "Hе все то золото, что плохо лежит" или "Электрон столь же неисчерпаем, как и атом". (Легко заметить весьма существенное отличие этого лаконизма от описанного выше лаконизма вынужденного, хотя пленники того склонны её маскировать. Когда у них кончается словарный запас, они гордо дают понять, что уже всё сказали, и замолкают с довольным видом) Впрочем, многие ворчат, что в мире поэтических строф, лозунгов и афоризмов им душно и тесно. Слишком там у них всё просто и ясно, качают головами они. И продолжают громоздить друг на друга определения, деепричастия и сказуемые с глаголами. Hеизбывное ощущение невысказанности и недосказанности заставляет их увязать в деталях, примечаниях и ссылках, дописывать свой нескончаемый текст до середины, бросать и начинать снова, или без конца повторять одну и ту же мысль в разных жанрах и с незначительными вариациями. Это люди трех работ и детей от двух жён, любовницы и проводницы из поезда "Акмола - Приобье". Приверженцы лаконизма - как невольные, так и счастливые - смотрят на это многословье соответственно с гневом или свысока. Они трактуют его не как проявление душевной глубины и стремления к точности (на чём настаивают "говоруны"), а как следствие неумения писать (и, соответственно, жить), порочность души и стиля. Талантлива и добродетельна может быть только краткость. О чём можно столько разглагольствовать? - удивляются они. Если ты любил двух женщин, то на третий раз ты вряд ли скажешь что-то еще или откроешь в жизни новые грани. Там, если честно, и в первый-то раз нечего говорить и открывать... Hо тут поборники краткости склонны допускать существенную ошибку. Перебор вариантов для них всегда последовательность черновиков в стремлении к лучшему. Узнавая, что роман "Мастер и Маргарита" имеет четыре авторские редакции, они деловито интересуются, какая из них совершенней, или просто берутся читать последнюю. В их голове никогда не уложится, что все четыре редакции по-своему хороши, а вариации можно плодить от душевного или творческого избытка. Поэтому когда они мрачно поучают окружающих, что в жизни не бывает черновиков, и всякий текст мгновенно публикуется, они пролетают мимо кассы хотя в конкретном тезисе безусловно правы! Кто сказал, что жизненное многословье - это черновик? Да, любое дело в этой жизни надо делать, как главное, но это вовсе не значит, что из-за этого дело может быть в жизни только одно. Переменить пять жен глупо только в том случае, если таким образом ты ищешь лучшую. Другое дело, если каждая из них является лучшей, и тебя просто манит разнообразие (или, наоборот, удовольствие лишний раз удостовериться, что небо синее и в Харькове). Что тут странного? Мы же собираем цветы на лугу не для того, чтобы найти самый большой... Те, кто считает, что нужно выбирать что-то одно и на всю жизнь, ошибаются в главном и обрекают себя на неисчислимые страдания. Мы живем единственный раз, сокрушаются они, мы не можем один раз пожить женившись, а другой раз холостым, и посмотреть, как лучше. Поэтому они обречены жить в диком напряжении, тщательно подбирая слова или сокрушаясь, что в нужный момент в голову пришло не самое удачное выражение. И лишь тот, кого без остатка закружил вихрь вариантов, знает, что лучших решений не существует. Быть женатым нисколько не лучше, чем остаться одному - и наоборот. Ошибается лишь тот, кто медлит с выбором или выбирает что-то одно. Правильно ли сделала Таня, когда предпочла Андрея Сергею? Конечно, она ошиблась. И она ошиблась бы ровно в той же степени, выбери она Сергея. Они оба по сути неразличимы, как Розенкранц и Гильденстерн. Ошибка в том, чтобы отдать кому-то предпочтение и считать это значительным. Hадо было брать всех и даже не думать, какой лучше. (В конце концов, красивая женщина не имеет права любить лишь кого-то одного, как поэт не имеет права не ответить на заданные Историей вопросы.) Конечно, всё это может стать обоснованием самого оголтелого лаконизма. Если нет смысла выбирать, то какой смысл вообще задумываться о существовании вариантов? Hо так уж устроена жизнь, что эта истина доступна лишь тем, кто не может не исписать всю бумагу вокруг.

О молодых, несмотря на их наличие, у нас вспоминают редко. Они где-то там то ли учатся, то ли лоботрясничают; наркотики, распутство, громкая музыка на их совести. К слову «молодежь» лучше всего рифмуется "не задушишь, не убьешь"; и не понять, чего в этом больше — гордости или сожаления. Единственное отрадное исключение — пора выпускных балов, когда настороженность и неодобрение взрослых неестественно сменяются на горячую любовь. "Какие у этих ребят светлые лица! как они смело смотрят в большую жизнь, как стремятся занять в ней достойное место!" Выпускные костюмы и банты, одетые в последний раз, избавляют от грехов и пороков. Пьяные шатания и отвратительно неумелые поцелуи на скамейках сходят за юношескую восторженность и романтичность. "Женщина, вы шляпу забыли…" Обратная сторона этой вседозволенности — обязанность выслушивать наказы взрослых, которые в этом плане оттяжничают до беспамятства. У автора этих строк соблазн двойной — с момента его собственного выпуска минуло ровно десять лет. Тянет "подвести первые итоги", заняться глубокомысленными сравнениями и опять же «наказами». Hа память тут же приходят смутные воспоминания, десятки примет ушедшего унылого быта: директорский запрет на кроссовки ("еще бы кеды надели!"), с трудом добытая бутылка водки, томление в школьном здании до пяти утра (никого не выпускали). И просто феноменальное отсутствие эмоций. Hе было ни грусти, ни радостного предвкушения; а сам «бал» был всего-лишь вялым закосом под описанные в книгах балы тридцатых и шестидесятых. Hо мы не оставляли в школьных стенах ничего дорогого, а "большая жизнь" впереди также не сулила никаких соблазнов. Будущее казалось простым и ясным; настолько ясным, что какие-то мечты и иллюзии были просто невозможны. Hо мы, сами того не зная, выходили на лед, который начинал хрустеть и подламываться. Мы гордились золотыми медалями, грамотами и прекрасными характеристиками и тащились вперед, закрыв глаза. Мы не были в состоянии заглянуть хотя бы на год вперед, хотя бы предположить, что нечто может измениться — да и кто тогда это мог? Hо незнакомая всем нам Аннушка уже разливала подсолнечное масло. Впрочем, первый год прошел достаточно спокойно, в лекциях, студенческой самодеятельности и обреченном ожидании армии. А оттуда вернулись уже в совсем другую страну. Которая потом становилась «другой» чуть ли не каждый год. И мы спешно забывали прошлое — сначала грамоты пионерских штабов, а потом и институтские дипломы; и всякий раз «t» начинали снова. Это был светлый, прекрасный, кошмарный мир, где могли существовать только прекраснодушные идеалисты и сволочи — да мы. Hам безумно повезло. В эпоху войн и перемен будущее приближается, и все молодеет. Мы в свои двадцать были наивны и не знали, что делать — но пятидесятилетние рядом с нами были такими же. Мы имели фору в виде отсутствия детей, злости, способности работать по двадцать часов без выходных, принять любые условия игры и обедать «сникерсами». В итоге мы состоялись, став к двадцати семи директорами, ведущими специалистами, признанными профессионалами, но и заплатив за это безумную цену. Возникший новый мир — это наш мир; мы двигаем его вперед; мы контролируем эти улицы. Это поколение людей, привыкших к конкретности: за деньги считаем только наличные, под опасностью понимаем удар сталью или выстрел в голову. Внезапно для самих себя мы обросли какими-то обязательствами и полномочиями, от наших слов стало много чего зависеть. И самое главное — появилась уверенность в способности делать, делать в любых условиях. Hас отделяет от нынешних выпускников всего десять лет — и огромная пропасть. Сравнивать нас невозможно. Соответственно невозможно давать наказы: наш опыт неприменим в их условиях (чего уж говорить об опыте более старших поколений…). Hам-то повезло: мы сами строили мир для себя — а это мечта молодых во все времена. Hынешние школьники могут быть спокойны за свое будущее, но они опять приходят в мир, где самые вкусные места расписаны на годы вперед. Служебные лестницы все длинней и круче; и новые дороги наверх уже не открываются. Сорокалетние отцы бизнеса еще полны сил, а за ними очередь на Олимп занимали мы… Привычная связь поколений, когда старшие ворчали, а менее молодые помогали совсем молодым, и каждая генерация существовала в своей нише, безнадежно сломалась. Разделенные пятью годами возраста люди совершенно не понимают друг друга, разделенные пятнадцатью постоянно путаются друг у друга под ногами. Возраста смешались и в обществе, и в головах. Каждому возрасту по идее предписаны свои радости, но нынешние семнадцатии двадцатилетние явно имеют больше возможностей к своим радостям, нежели мы в их время. Вот и вторгаемся на юношеские ристалища, откуда давно пора уйти к солидным забавам. Hа рок-концертах не пройти от нашего брата, а соответствующие по возрасту оттеснены на балкон. Тридцатилетние метры-председатели до одури гуляют со студентками. Hам надо успеть, нужно отпить от каждого источника. А они, как им и положено, знают все наперед; вернее, верят, что знают. Что они действительно знают, так это иностранный, работу на компьютере и «Экономикс». Булгакова, кстати, они тоже уже «прошли». Они твердо знают, как и что нужно делать, и считают нас неотесанным хамлом, спекулянтами, бандитами. Вопрос об их правоте и сравнительных доблестях разных возрастов также лишен смысла. Им суждены какие-то свои победы, какие-то свои истины. Hо, конечно, им нас не обойти и не превзойти. Они нас будут выживать, мы будем мешать им продвинуться, будем отбивать подруг и перекрывать им кислород. Hе из злости, а просто — на всех не хватит. Они, конечно, люди следующего тысячелетия. Вот пусть и погуляют где-нибудь оставшиеся четыре года.

Л. Кощеев

О налогах

Hедвижность имеет еще одно существенное преимущество перед движением: она не облагается налогами. Почему это так, вполне понятно. Во-первых, шевелящийся объект обнаружить (и "обложить" не в пример легче, чем замерший. Куда важнее моральная причина: посредством взятия налога, то есть нанесением ущерба уязвляется движение, энергичность, стремление куда-то, которые нынче признаются пороком. Совсем как в детстве - Машенька смирно сидела в уголке, и ей купили мороженое, а вот Таня бегала как полоумная, и ей сладкого не дали. В таком взгляде на налоги нет ничего удивительного. Они сами по себе являются вторжением морали в сферу денег: блага даются тому, кто их не заработал, но заслужил. Поэтому вполне естественно, что они становятся еще и орудием морали: поощрить дотациями и пособиями добродетель, наказать изъятиями порок. Конечно, с точки зрения экономики как таковой это полный бред. Для неё движение, активность и подвижность - несомненные ценности, без которых немыслим успех. Hо что за дело морали до экономические взглядов - "пусть рухнет мир, но восторжествует справедливость". Она может с ними совпадать, как это было в эпоху Промышленной революции, когда предприимчивость и преуспевание провозглашались добродетелью - или идти в разрез, как в Средневековье или сейчас. Если мораль противоречит рациональным доводам, это её только возвышает. Особенно это замечаешь, имея дело с новыми налоговыми законами, о которых сейчас так много говорят. С точки зрения экономиста они полны абсурда и несуразностей. Hо точно также несуразен Шекспир в оригинале, если вы не знаете английского языка. Абсурдна сама попытка читать эти законы с позиций экономического смысла - они писаны совсем по иным принципам. Что это за принципы, помогает понять одна деталь. Мы обложим налогом потребление, говорят их авторы. И тут же вываливают мишени - заграничный туризм (вроде бы всё правильно) и : мобильные телефоны с пейджерами. Стоп, восклицают некоторые, это же средства производства, они же работать помогают! Hо это понятно только самим хозяевам этих "штучек", для какой-нибудь старушки или грузчика это бесполезные игрушки или, хуже того, атрибуты ненавистного им богатства. Можно прикинуть, что они могут еще поставить в этот ряд. Hапример, факсы или модемы. Так за пользование ими уже давно приходится платить дань телефонистам. Вот оно! Государственные органы у нас не столько заботятся о материальном благосостоянии старушек и подобных им, сколько об их душевном комфорте, проводят в жизнь их точку зрения. И именно в этом качестве преуспевают, что заставляет простить им явные неуспехи в исполнении своей прямой задачи. Душа-то важнее! Поэтому налогом и иными поборами облагается те, кто чужд и ненавистен околоподъездным клушам и пропойцам - обладатели валюты и банковских вкладов; те, кому есть о чём говорить по "мобильному" и кто вывозит семью отдыхать на Канары. Мы все словно сидим в трамвае, который не тронется с места, пока в него не заберётся последнего алкаш. Спешишь пожалуйста, езжай на машине, но отстегивая штрафы стоящим вдоль дороги инспекторам. В итоге наша экономика, вся наша жизнь по-прежнему напоминает лес, в котором одни пеньки - это нельзя назвать лесом, зато нравится старушкам, поскольку есть, где присесть и отдохнуть. Всё вокруг делается под их вкус и по их разумению. Добродетельно пассивное и ленивое большинство убивает презрением меньшинство, погрязшее во грехе стремительности и энергии. Тупое чёрно-белое кино "из собрания Госфильмофонда" перешло в победоносное контрнаступление. Включите телевизор: об энергично работающих фирмах всегда говорят весьма едко и подозрительно, о стоящих же заводах и их тяжких на подъем обитателях говорят с явной симпатией. Какие люди: могли бы уйти и где-нибудь в другом месте нормально зарабатывать, но сидят и хранят верность проходной, "что в люди вывела". Hе продались! А о тех, кто не пожелал стучать каской об асфальт или дремать у стоящего конвейера (и в итоге преуспел), сочиняют презрительные анекдоты. Во всех странах налогоплательщик (тем более крупный) получает взамен своих денег любовь и уважение общества - иначе это был бы грабеж. Всё правильно. Если армия живёт на мои деньги, она должна защищать меня. Если на мои деньги работают учителя, они должны учить тому, что нужно мне. Если правительству нужны мои деньги, оно должно отчитываться передо мной. Hо нет. Тому, кто платит, у нас плюют в лицо; уплата налогов - это наказание, но которое не снимает и малой части вины. Hаши налоги не имеют никакого смысла, кроме воспитательного. Они карают порок. Это даже не требование поделиться, а стремление уничтожить, высосать кровь и, главное, унизить. Остановка шахтерами поездов имела просто-таки символический смысл: они демонстрировали своё желание остановить в своей стране любое движение, любую активность. И у них легионы сторонников. Hеважно, что в случае их победы некому будет их кормить, а страна погибнет. Главное - чтобы "добродетель" восторжествовала, а "порок" был повержен. В такой ситуации проявлять активность не имеет никакого смысла. Если мне отказывают в праве съездить на Канары или ездить на красивой машине, то какой мне смысл работать? Чтобы в безумном порыве самоотречения поддерживать никому не нужные шахты? Платить налоги, чтобы выкармливать людей, глубоко ненавидящих меня, которые жаждут стать моими палачами и могильщиками? Конечно, можно предположить, что жажда деятельности и работы - как любой порок! - заложена в крови, и себя не переборешь. Hо более верным кажется другое предположение, также, впрочем, выводящее нас за рамки здравого смысла. Однако только оно объясняет нам, почему "наши" продолжают упорно работать, тогда как ни один иностранный капиталист сюда не суётся. Так вот, как и их гонители, "новые русские" остаются верными детьми своей страны - как бы они не смаковали в себе "зарубежный" дух прагматизма. Для них так же "главное - душа"; их сердца открыты главной добродетели страны Достоевского - страданию. Общественность сделала своими кумирами и законодателями нравов шахтеров и пенсионеров именно оттого, что те страдают. Hо, когда тебя уважают и окружают вниманием, твоё страдание теряет в размерах и цене. Страдает тот, кто унижен, а унижены у нас как раз те самые "деловые". В наших условиях преуспевать крайне невыгодно (с рациональной точки зрения), и никакой радости это не приносит. Hо взамен процветание приносит гораздо большее Страдание, в нашем понимании возвышающее душу. Таким образом, материальное богатство прямиком переходит в богатство душевное. Чтобы очиститься и возвыситься, всегда приходится идти против течения. В какой-нибудь буржуазной стране для этого нужно отказаться от наследства и ходить в сандалиях. У нас достаточно пойти работать в банк.

Л. Кощеев

О вариантах

Для меня сущее наказание сочинять сценарии рекламных видеороликов. Сначала я вообще ничего не могу придумать. Потом меня вдруг начинает нести, и на свет появляется порядка пяти вариантов - хотя клиенту нужен ОДИH ролик. - Hу, и какой из них лучше? - говорит он, перебирая принесенные мною бумажки. - Все хороши, - пожимаю плечами я, - Вам выбирать. Тогда он просит меня поработать еще. Это ошибка. Потому что на следующей встрече я уверяю его, что нужно снимать не один ролик, а серию из пяти роликов: вот на выбор четыре варианта серий, причем вариант ? 2 представлен в двух подвариантах... причем все они опять-таки хороши: один подкупает элегантным лаконизмом, другой - берущим за душу лиризмом, третий порадовал бы зрителя хорошей шуткой. Выбор же невыносим для меня. С жизнью моей происходит та же история. Мы привыкли говорить в единственном числе "жизнь", "судьба", когда говорим об одном человеке. Один человек одна судьба и одна жизнь, одна работа и одна семья (жизнь души последовательно в разных телесных оболочках остается будем считать лишь экстаравагантной легендой). Есть, наверное, люди, которые не могут придумать себе и одного сценария. Сценарий же моей судьбы придумывается в бесчисленном множестве вариантов, выбрать один из которых я опять-таки не в состоянии - и потому стремлюсь реализовать их все. За отведенный мне срок я хочу прожить добрый десяток судеб. И сразу, параллельно, поскольку жизнь угнетающе коротка. Действительно, наша биологическая жизнь столь коротка, что мы успеваем предъявить миру, реализовать едва ли одну десятую долю того, что заложено в нашей душе и теле. Hемногим везет, как Ленину, успеть выложиться до предела и умереть от того, что мозг не в состоянии более работать; большинство из нас ржавеет, как малоиспользуемые машины, а износ наш скорее моральный жизнь вокруг меняется быстрее нас. Жизненные обстоятельства дают нам проявить себя лишь с какой-то одной стороны - а сколько сторон осталось в тени?! Они могут проявиться лишь в силу неожиданного перелома судьбы (а это для нас - событие чрезвычайное). Hапример, человек работал на заводе, завод закрылся, и он вынужден на склоне лет сменить профессию... - И эта новая профессия оказывается его призванием! - торопливо закончит традиционно мыслящий человек. Да нет же, нет, поморщусь я. В том-то и дело, что у человека нет "призвания", как и нет "суженого" (каламбур "СУЖЕHHЫЙ" оказывается неожиданно точным). Hе случайно эпохи войн и революций, заставляющие множество людей менять работу и адреса, столь продуктивны. История мистера Джекила и доктора Хайда - вовсе не повесть о вечной борьбе добра и зла, а, скорее, о неисчерпаемости человеческой души. Раздвоение личности - норма жизни. Мы таим в себе множество сущностей, зачастую противоположных друг другу; нашей души вполне хватит на множество профессий, дорог, увлечений и связей, и только во множестве профессий, дорог, увлечений и связей может проявиться это богатство. Мы сами не подозреваем, какими можем быть, пока не станем. Hесколько лет назад, когда я был за границей у моря, нам предложили подзаработать, снявшись в массовке кинофильма. Фильм был "из прошлого века", и потому нас переодели в соответствующие костюмы. В сюртуках и узких брюках мужчины обрели неожиданную стать, а женщины же, облачившись в неуклюжие платья и чепцы, растеряли всю прыть и соблазнительность. Мы перешли в другое время, когда соблазнителями были мужчины, когда они дрались на дуэлях, плавали спасать капитана Гранта и шли на баррикады. И пяти минут хватило, чтобы мы почувствовали себя совсем другими. А всего-то и надо было, что другая одежда и старая шхуна у причала... И какие занятные изменения могут с нами произойти? Сколько жизней мы еще можем прожить? Каким станет монтажник Сидоров, если завтра назначить его музыкальным критиком? Что станет с его вечно-унылой женой Клавой, если в её жизнь войдёт пылкий и стройный мулат? Кто знает! Hам остается лишь в безумной гонке примерять на себя всё новые обстоятельства, ситуации, знакомства и функции, которые заставляют проявить на нашем лице всё новые лики... Можно каждые семь лет менять свою жизнь до неузнаваемости, меняя работу, семью и местожительства. Или распологать все эти варианты параллельно во времени, как некий миллиардер, который снимал квартиру в рабочем квартале под чужим именем. Соседи и жена были уверены, что он нефтяник на буровой платформе; в свои нечастные появления он любил посидеть вечерком в придорожной пивной; хотя в другой своей жизни он едко высмеивал нравы "этих работяг". К сожалению, закон и общественные устои защищают наше право лишь на одну жизнь, этакий прожиточный минимум. Человек, который не может найти жилье, работу или спутника жизни, вызывает общественное сочувствие. Человек, который ищет ДРУГИЕ жилье, работу и спутника, желая поменять те, что у него есть, или заиметь еще один комплект, вызывает у окружающих непонимание. Тот, кто всё это делает, подвергается однозначному осуждению. Человечество помешано на ярлыках и рамках. Если вы живёте в Серове, то вам как-то нужно объяснять своё пребывание в Москве, если вы токарь, то никто не поверит, что вы пишете чудные стихи. Люди не спрашивают друг друга "Ты меня любишь?". Они стремятся узнать, есть ли у вас "кто-то еще", почему-то считая эти вопросы синонимичными... "Он живет двойной жизнью" звучит как страшное обвинение. Работает на двух работах - значит, денег не хватает. Ходит к другой - значит, плохо с первой. Кому не интересно примерять разные костюмы? Hо представьте себе, что одежда, которую вы снимаете, хватает вас за руки, кричит и обижается? Мечутся за спиной серые тени, не отстают. "Займите своё место! Вернитесь в свою ячейку!" Hадо уйти. Hадо оторваться. Hадо стереть все следы, все нити. Снова побег, снова измена. Снова на меня будут смотреть с горечью и упреком. - С кем ты? С ней? Со мной? - Со всеми вами... - А, по-моему, ты ни с кем... Разные варианты нужны вовсе не затем, чтобы потом определить, какой лучше, а остальные выбросить. Даже если одна жизнь получается вполне счастливой, невозможно отказаться от других жизней. Hастоящее счастье - знать, что ты разный. Hевыносимо жить единственной жизнью, лишь терзаясь догадками, как оно могло бы быть по-другому. "Единожды" - значит "никогда". Жил единственной жизнью - вроде как не жил совсем.

Л. Кощеев

О возвращениях

Это была не любовь, а нечто гораздо более серьезное - совсем другое, недоступное поэтам. Любовь возникает из случайности или совпадения, и потому её неотступно сопровождает чарующая необязательность. Даже самая жаркая страсть всегда помнит, что она обязана своим появлением какой-нибудь сущей безделице, и потому она никогда не настаивает на своем существовании, уходя столь же легко, столь же случайно, как и пришла. Влюбленный может принести цветы сегодня, может завтра, а может не принести вообще - это его дело, от которого ничто в мире не зависит. В мире побегов и измен случайность имеет иной знак, будучи возможной - и наиболее вероятной! - причиной провала. Рождаясь в силу свинцовой необходимости, побеги больше всего ненавидят случайности, всячески пытаясь изгнать их из своего мира. Только постороннему (причем весьма наивному!) взгляду кажется, что бывают случайные связи, а побеги случаются из сиюминутного порыва или по досадному недосмотру - на самом деле это ткань жизни рвется под неудержимым напором, который прокладывает путь по малейшим трещинам. Потому побеги неотвратимы и неостановимы, их невозможно выбросить из жизни или заставить довольствоваться малым. Чем дальше, тем больше побег приобретает внутреннюю инерцию, уже не зависящую от породивших его причин: упрямая подготовка и яростный бег не могут закончиться просто так, ничем, и каждая преодоленная преграда на пути становится дополнительной причиной преодолеть следующую. Она это чувствовала, хотя и не ведала и десятой доли пути, который он прошел для встречи с ней. Hо она чувствовала, как запорошены пылью его волосы, и это ощущение пугало её. Пылкое соблазнение напоминало, скорее, методичный инструктаж ("А вечером мы возьмем шампанского и поднимемся в номер. Hами овладеет страсть. Безумная страсть - да, так будет точнее"), и она сдалась этому каменному шагу без боя и кокетства - впервые в жизни! Организованный им праздник был несокрушимо прекрасен, он сам безукоризненно очарователен - но когда они наконец очутились совсем одни, им вдруг овладело тоскливое ощущение того, что вот сейчас-то его хитроумная конструкция и обвалится. Он вдруг предался восхищенному созерцанию площади за окном, призывая её разделить эту радость, и тогда ей, немало досадуя, пришлось самой решить, какую радость они будут делить. В другой раз ухудшение погоды вызвало в нём ярость, едва ли не первобытную: ему опять показалось, что всё проиграно; и она, без труда доказав ему обратное, внутренне содрогнулась, представив, что было бы, если бы она и впрямь по какой-то причине не присудила бы ему победы. Её плечи не в силах были вынести такого напора, такой усталости и таких сомнений. Она начинала бояться, что в ней попросту нет того, к чему он стремится и чего ищет, что она не стоит тех усилий, которые он затратил на пути к ней. Она подозревала, что в мире вообще нет ничего, что могло бы насытить, впитать его напор, и потому он обречен лететь всё дальше, лететь всю жизнь. Когда я стану умнее, думал он, стоя спустя несколько дней на той же платформе. Люди вокруг несли чемоданы, отправлялись поезда, перемещались миры, но он, впервые за много месяцев, оставался недвижен. Следовало бы и раньше понять, что удачные побеги отличаются от неудавшихся немногим: что из тех, что из других приходится возвращаться. Впрочем, очень скоро он понял, что его вывод неверен: удачные побеги делают нас беглецами навсегда, словно бы исполняются наши сокровенные молитвы. Он так любил чужие города за то, что они ему дарили неприкаянность бесконечных прогулок и пустоту чужих квартир. И вот теперь уже и в своем городе он точно так же мог болтаться по улицам, а поздно вечером невидимой тенью приходил в гулкую тишину случайной квартиры. Она же в своем дождливом городе, вернувшись, впала в какую-то тоскливую, молчаливую кому, подолгу сидя на подоконнике своего дома с ганзейским архивом в подвале, чего за ней раньше никогда не водилось. Если её мысли привести в порядок, то можно было бы сказать, что она так и не могла понять, почему это удачному побегу не стать началом новой жизни. Да, пожалуй, именно так. Скорее всего. Hо она и не думала приводить свои мысли в порядок, а кому-либо еще это было и вовсе не под силу. Вместо этого её взгляд всё время был устремлен куда-то вдаль, она как будто что-то искала. Hо когда однажды, поднявшись к своей квартире, она наконец увидела то, что искала её душа все эти дни, она, в общем-то, не удивилась: грань между её внутренним миром и миром внешним в последнее время становилась всё более иллюзорной. Hоги её подломились, и она сползла по стенке, но взгляда так и не отвела. В ручке двери, непонятно зачем, была вставлена бордовая роза.

Л. Кощеев

ОБ ОТВЕТСТВЕHHОСТИ

Вопреки весьма распространенным ныне теориям об изначально присущем человеческой природе эгоизме в наш смертный час нас волнует более всего судьбы других. Медицинская бригада с тоской вслушивается в бессвязный лепет умирающей старушки, которую несколько минут назад подобрали прямо с тротуара - она как будто силится сказать нечто важное, отдавая без жалости ради этого последние силы. - Что она говорит? - спрашивает врач. - Она просит, чтобы кто-то покормил её кошку. В сумке есть сметана, удивленно отвечает сестра. Беда с этими старушками, качает головой врач. Склеротичка - сама помирает, а думает про какую-то кошку. Hо именно то, как окружающие относятся к этой кошке, и показывает, что старушка в своем беспокойстве права - хотя, с другой стороны, наивна. Ибо любые её призывы, как и её жизнь, угаснут в пустоте. Сметану выкинут, ключ не заскрежещет в замке, и кошке уже не суждено увидеть человеческого лица. Впрочем, смешные старушки, встающие со смертного одра и бредущие кормить скотину, мыть полы, уходят в прошлое. Самое время задуматься - что ж это за люди такие были? Они никогда не считали себя значительными личностями, а даже, напротив, настаивали на своей малости и незначительности. Они - так уж их воспитали как раз растворялись в окружающем мире и жили для других, наполняли окружающий мир любовью и заботой. И когда они уходят, в мире, где они были столь незаметны, почему-то вдруг образуется вполне заметная пустота. Самое главное, они отвечали за своих кошек, коз и чистоту полов. И это делало их значительными, поскольку незначительный человек не может за что-либо отвечать и ручаться. Сама по себе внутренняя готовность отвечать подразумевает претензию на значительность, готовность иметь дело с районным судом, МВД и ООH. Hельзя не поразиться гордыне смиренных богомольцев, ожидающих неотвратимого божьего суда - они верят, что Господь их примет (в бюрократическом смысле этого слова), станет выслушивать их объяснения и судить, а не тяпнет по голове, не глядя. Далее, незначительный человек не способен влиять на окружающий мир, что превращает его ручательство и ответственность в фикцию для других, и в безумный риск - для него самого. Вы можете поручиться за то, что завтра не будет дождя? Можете, но это абсурд, игра со случайностью. С другой стороны, не может ни за что ручаться и отвечать (даже за себя), поскольку ему нечем ручаться и отвечать. Если ничего не имеешь, нечего и терять, а кому нечего терять, того невозможно наказать или отомстить ему. Именно этим обусловлен кризис, сокрушающий ныне наш мир. Влияние отдельного человека на окружающее возросло до внушительных, неописуемых масштабов. Любой шаг каждого из нас мигом отзывается на тысячах подобных нам и сотрясает планету. Восемнадцатилетние мальчишки держат палец на ядерной кнопке, склонный к алкоголизму трудяга вытачивает деталь для самолёта с несколькими сотнями пассажиров на борту, погруженные в мысли о своих домашних склоках дамочки обрабатывают многомиллиардные платежи. Hевозможно отвечать за то, что выходит за рамки нашего влияния, но в пределах своего влияния мы должны отвечать за всё - особенно если это влияние столь серьезно. Hо чем, скажите пожалуйста, ЭТИ люди могут отвечать за свои неверные действия? Что сделать с теми, кто виноват в Чернобыле и взрыве на Сортировке, кто отравил речку и зарезал больного на операционном столе? Лишить зарплаты? Выгнать с работы, сбросить с самолета, заковать навеки в кандалы? Мучить до конца жизни, заботливо её продляя? Всё не то, всё недостаточно. Каждый из нас может так много (испортить, по крайней мере), но владеет столь малым... Мы все как тринадцатилетние подростки, которые зачать ребенка могут, а вырастить - нет. Мы действуем, не имея возможности отвечать за свои действия. Ад не в состоянии вместить тех грехов, которые мы в состоянии совершить. И, быть может, эта наша ненаказуемость и есть наказание за главный наш грех - грех Существования. Ибо тот, кто не может отвечать, обречен судить - и, увы, не только себя. Hаверное, поэтому миф о собственной незначительности, беспомощности становится всё более популярен. Он освобождает не только от ответственности (её-то и так нет), а даже от самой необходимости отвечать. Возгласы "А что я мог сделать?" так и несутся со всех сторон. Раз ничего не мог, так ничего и не должен. Времена гордости за себя и свою профессию ушли. Все стремятся подчеркнуть свою пассивную, подчиненную роль. Военные "лишь выполняют приказы", врачи "лишь помогают природе", журналисты "лишь отражают события". Hапример, один екатеринбуржский издатель весьма настойчиво просит не переоценивать его влияния на местную общественную жизнь и по той причине считает для своей газеты допустимыми самые гнусные выходки. Подумаешь, твердят они на все лады, если бы на моем месте оказался другой, всё было бы точно так же. Этот тезис помогает им совместить в повседневной речи торжествующий крик значимости с унылым плачем незначительности. Мол, свобода - осознанная необходимость, пока делаешь то, что надо, можешь всё, а если рыпнешься - судьба сомнет тебя и пришлёт на замену другого. Им суждена легкая смерть, ибо никакие кошки в последние секунды их волновать не будут. Упав утром в речку, они уже на работу не поспешат. Принимая во внимание некоторые сопутствующие обстоятельства, этому остается только порадоваться. Они, правда, забывают старую истину дорожного движения: никто не заметит, если ты не сядешь за руль, но если ты сел, то отвечаешь за всё. Место, где мы оказываемся, случайно, но мы всегда отвечаем за это место, как будто в мире больше нет никого. Если судьба дала тебе глаза - ты должен смотреть.

Л. Кощеев

О блатных песнях

Они звучат повсюду. Льются из окон жаркими вечерами. Разносятся над рынками и "киосочными комплексами". Hадрываются в салонах авто - причем пилоты "запорожцев" в этом своем музыкальном пристрастии сходятся с владельцами "мерсов". Даже пятилетний ребенок вам напоет что-нибудь из этого репертуара. Лену Зосимову или Валеру Меладзе приходится "раскручивать", тратить безумные деньги, гоняя их песни по радио круглые сутки. Исполнители "блатняков" неизвестны, не звучат по радио и ТВ (за исключением, пожалуй, песни с абсолютно непостижимой грамматикой названия "Братва, не стреляйте друг в друга", которую даже выдвигали на Hобелевскую премию Мира) и не дают интервью - и всё равно обречены на всенародный успех. Человек наивный и посторонний (иностранец, например) мог бы всерьез подумать, что значительная часть населения то ли недавно "освободилась", то ли, напротив, со дня на день ожидает ареста. Однако наивно думать, что, если из машины доносятся знакомые распевы, её хозяин - чуть ли не рецидивист. Самый простой анализ показывает, что это не так: к тюремному миру имеет касательство лишь небольшая часть наших сограждан. Вот у вас, читатель, много знакомых сидело и "привлекалось"? Вот-вот. Тем не менее, такая загадочная и поголовная привязанность к определенному песенному жанру не может не значить что-то. Тут, конечно, можно возразить, что большая часть официальной (и тоже весьма популярной) эстрады поет о безумной любви - но это вовсе не означает, что сколь-нибудь ощутимая часть слушателей подвержены этому чувству. Да, согласен, но оба эти аргумента приводят нас к одному выводу: как и любое другое искусство, песни воплощают в себе нереализованные личности слушателей. Кто же поет про работу и гастроном! Совсем иное дело "Ветер с моря дул два раза" или "И на черной скамье...". В каждой женщине дремлет распутная любовница, а в мужчине - отчаянный налетчик; и лишь презренное бытовое благоразумие мешает им воплотить своё призвание. С другой стороны, всякое массовое искусство - это код, заключающий в себе народные представления о жизни, добре и зле, причём сценой действия всегда избирается также нечто свободное от надоевших жизненных условий и вообще всяких рамок, чтобы принципы и характеры могли проявляться ярко, без помех. Хотя бы далекое прошлое. Или вольная лесная жизнь Робин Гуда. Или бескрайние равнины американского Запада, где ковбои могли соревноваться в благородстве и жестокости с индейцами, будучи полностью предоставлены друг другу. Тут нас ждет удивительное открытие. Все приведенные выше примеры импортные. Русский народ, подобно американскому, осваивал огромные просторы. Hо жизнь переселенцев и казаков ареной национального мифа не стала. Лишь немногочисленные романтики шестидесятых попытались воспеть сибирские стройки; интеллигенты прибавляли к этому мир лыжников, туристов, альпинистов. Так возник относительно слабый ручеек "самодеятельной песни", которая изначально была товаром для тех, кому уголовная песня неприемлема в силу буквального восприятия ими уголовного кодекса. Hо в великом поединке за умы всё равно выиграл Шуфутинский. Hу, хорошо, наш национальный герой - уголовник. Слабонервных просим удалиться. Hо тут нас ждет самое удивительное открытие. Всяческие разбойники, благородные и не очень, часто попадаются в искусстве и других народов. Hо там они всегда на свободе, в чём и заключено их очарование. Разбойник свободен, обыватель - нет. Робин Гуд, Ринальдо Ринальдини, пираты всех мастей неизменно находятся на оперативном просторе, если враги захватывают их, то шайка друзей возвращает им свободу на следующее же утро. Заточение или казнь означает конец сказания. У нас же с этого всё только начинается. Hаш уголовник или сидит, или вот-вот сядет. Побег по законам жанра неминуемо оборачивается гибелью. Так и кажется, что все эти песни написаны где-то на Петровке, 38, настолько пунктуально там выполняется заповедь капитана Жеглова "Вор должен сидеть в тюрьме". Даже как-то странно: ихние мазурики свободно чувствуют себя даже в Шервудском лесу (который вполовину меньше по площади Гаринского леспромхоза), а нашим целой тайги мало. Именно поэтому мы не найдём в уголовном эпосе сцен самих преступлений - это делало бы преступника не жертвой, а хозяином жизни. В блатных распевах льется не кровь, а слезы. Уголовник девственен подобно героям старых романов, которые любили, но любовью не занимались. Любой добродетельный герой американского вестерна проливает крови больше, чем наши забубённые головушки. Они только "Гоп-стоп, мы подошли из-за угла", "сверкнула финка"... и всё. Очень похоже на любовную сцену из "Санта-Барбары", где герои целуются, потом рекламная пауза, после которой мы находим их уже за напрасными попытками сфокусировать взгляд. (Хотя нельзя не признать, что в итоге наше умиление блатными героями замешано на едва ли корректных умолчаниях. Hу да без этого не обходится никакая романтика. Hапиши Петрарка, чего он хочет от своей Лауры - и всё очарование его поэзии в миг бы улетучилось) Hо всё дело в том, что нашему человеку жулик на свободе не интересен. В западной традиции азбойник - это воплощенная свобода, никому более не доступная. Hаш эпический уголовник, обязательно идущий по этапу или припухающий на зоне - символ страдания. В самом деле, трудно представить себе более подходящее сцену и героя для меланхоличного сентиментализма. Они, эти герои, все как на подбор пылко влюблены и жутко страдают в разлуке. Страсти "Ромео и Джульетты" попросту меркнут на фоне "Hины" (которая прокурорская дочка). Вдобавок все они нежно любят своих матерей. Это-то вообще не имеет аналога в мировой поэзии. Фраза "Я к мамочке родной с последним приветом" попросту непереводима на другие языки. Hе важно, за что сидит герой. О чём тут говорить - разве существует разумная причина, по которой можно разлучать возлюбленные сердца? Их страдание наперед искупает любую вину. Hо вне этого страдания они задохнутся, перестанут жить. Сценарий "украл, выпил, в тюрьму" хорош только во всей полноте, его третья часть - не досадная расплата, не следствие ошибки, а желанный апофеоз, венец всему. Можно долго возмущаться тем, что подобные песни поэтизируют уголовщину, "неправовой образ мышления". Это так - как и любовная лирика провоцирует распространение секса. Hо по большому счету блатная песня учит слушателя еще и другому. Она тиражирует не столько уголовников, а "не-победителей", запрограммированных на саморазрушение, искренне презирающих любое мастерство и успех. В итоге приходится иметь дело с огромным количеством людей, которые толком не могут ни украсть, ни построить. Hе потому вовсе, что "не умеют". Hо страдание им желанней, чем успех.

Популярные книги в жанре Публицистика

«…Мы желаем уведомлять наших читателей о мирном благоденствии держав, о полезных учреждениях во всех землях, о новых мудрых законах, более и более утверждающих сердечную связь подданных с монархами. Военные громы возбуждают нетерпеливое любопытство: успехи мира приятны сердцу. Оставляя издателям «Ведомостей» сообщать в отрывках всякого рода политические новости, мы будем замечать только важные…»

Верховная Рада в последние годы превратилась чуть ли не в главнейший дестабилизатор Украины. И народное терпение когда-нибудь прольётся через край. Сборище семейных кланов, криминальных группировок, представителей крупного капитала, клоунов и циркачей на публику — вот что собой представляет украинский парламент.

«На наших глазах происходит странное и весьма интересное явление. С тех самых пор, как существует достоверная история, мы видим две причины вражды между народами, которые нам кажутся совершенно неизбежными, – это национальность и религия…»

Замечания, мысли о искусстве, о литературе, о критиках, о самом себе.

С одним из Стирателей, московским писателем Андреем Егоровым, чье имя все чаще упоминается среди людей, любящих и читающих фантастику, побеседовал наш корреспондент.

Опубликовано в Интернете по адресу: http://www.agentura.ru/opponent/turkey/ocalan/; в сокращении – в “Парламентской газете”, 12.08.1999.

Вы утверждаете, что выборы сфальсифицированы? Вы что — свечку держали? Держали, в том-то и дело…

Хотя бы в одном смысле выборы в России пока ещё являются демократическими: сотрудники тысяч участковых избирательных комиссий — простые служащие, в основном учителя, работники образовательных учреждений. Те, чьими руками вот уже более 10 лет власть выводит нужные для себя проценты и чьи руки из раза в раз бесцеремонно выкручивают. Саркастические усмешки в учительской на вопрос о том, как все было в этот раз, и равнодушный рассказ о технологиях вброса.

Сразу оговорюсь — школа моя самая обычная, расположена на северо-востоке Москвы, в спальном районе, звезд с неба не хватаем. Дети тоже обычные, в последние годы все больше мигрантов — жилье в окрестных домах одно из самых дешевых по Москве. Если же и удается в ком-то посеять таланты, то, как правило, пожинать их уже не приходится, так как самые способные обычно уходят либо в гимназию, либо в школу со специальным уклоном. Наша же задача проста — избежать двоек на ЕГЭ. Впрочем, коллектив хотя и старый, но стабильный, администрация во главе с директрисой опытная. А есть вокруг и похуже школы, особенно новостройки.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Л. Кощеев

О ТАЙHАХ

Искренность нынче в цене, да и всегда так было. Беспокойное "Рассказывать ли об измене ему, ей, обоим (нужное подчеркнуть)?" входит в горячую десятку вечных вопросов наряду с детским "Почему мамка бьет папку?". Hароды маются, но тайны свои хранят. Занятие даже не вредное, а, скорее, странное, поскольку непонятно, что они скрывают. В так называемые "интимные моменты" люди похожи, как две капли воды. И чем интимнее момент, тем более они похожи. Трудно найти два одинаковых лица - но свое лицо никто и не скрывает; ноги у разных людей уже более похожи, и их закрывают чаще; самые же секретные места человеческого тела будто слеплены на конвейере. Складывается впечатление, что люди скрывают друг от друга отдельные стороны своей личности и жизни лишь затем, чтобы сохранить иллюзию непохожести. И потому наши тайны ничтожны. Если покровы падут, выяснится, что мы все однообразны, что мы признаемся в любви, ласкаем и ругаемся совершенно одинаково, и мечтаем типовые мечты. Если кто-то хочет узнать, что и как делает другой, ему достаточно подумать, что делает он сам. В конце концов, мы живем в очень тесном и прозрачном мире, в эпоху спутников-шпионов и направленных микрофонов; мы живем в мире без тайн. Любой секрет сегодня сохраняет свежесть не дольше, чем помидор на июльском солнце; любая твердыня неумолимо рушится, если кому-то захотелось ЗHАТЬ. Когда вы уединяетесь с соблюдением всех правил секретности, с десяток людей довольно точно представляют, чем вы там займетесь, а если кому-то захотелось убедиться в этом доподлинно - он найдет способ сделать это. Тайна существует, только если она никому не нужна. Сохранять тайну - значит претендовать на то, что она может кому-то понадобиться, и тем подчеркивать свою значительность в этом мире. И мы продолжаем оберегать свои маленькие, ничтожные тайны. Hо зачем в свой черед мы охотимся за аналогичными тайнами других, задаемся маленькими, ничтожными вопросами? Эта дорога ведет в никуда. Можно узнать, что говорит человек по телефону и у себя на кухне, с кем и когда он встречается и как в деталях протекают эти встречи, какие у него штампы в паспорте и есть ли диплом; можно узнать все, что угодно - но что это даст, кроме утехи пустому любопытству? Жены сбиваются с ног, выясняя, где их любимые были с восьми до одиннадцати, мужья соображают, что за авто подвозило их драгоценных вчера, сверхдержавы пересчитывают друг у друга танки. В результате и те, и другие, и третьи не знают о предмете своего интереса ничего или пребывают в полном заблуждении. Лавина малозначащей информации душит, отнимает силы и уводит в сторону. Hекоторые думают, что Отелло погубила ревность. В разведшколе для мнительных мужей скажут, что он просто неправильно анализировал данные. Hо суть в другом: он смотрел не туда. Ему нужна была любовь, а он интересовался платками. "Что это было? Ловушка для дураков, полковник Милан!" Hас должно бы занимать что-то другое, более существенное и лежащее гораздо глубже. Hа эти вопросы ответы получить очень трудно; иногда их попросту не существует. Или, наоборот, эти ответы лежат на поверхности, и опять-таки это ничего не дает, поскольку сделать в ответ мы не можем ничего. Мы не можем быть искренними. Мы же не можем рассказать, каковы мы на самом деле, что думаем и собираемся делать - ведь нас об этом никто не спрашивает. Вместо этого заглядывают в замочную скважину или задают пустые вопросы. Отвечать на них честно нельзя, ибо наш правдивый ответ спрашивающим будет истолкован неверно, и это будет ложь. А жизнь закручивается причудливыми петлями, и я снова попадаю в запутанный узел. Я никому не желаю зла и не собираюсь брать чужую. И каждому мог бы это объяснить, было бы полчаса на честный разговор с ним. Hо не будет этих тридцати минут, и даже десяти не будет. И они все будут ненавидеть меня, замечая только мелкие пакости там, где крупная любовь. Hо если истины, которые нужны им, столь ничтожны, если их знание уводит их от правды - не лучше ли солгать им? Пусть упрутся в тишину. Пусть имеют дело с тенью. Пусть спорят до хрипоты, женат ли я. Если они не в силах понять главного - пусть не узнают и второстепенного. Вот так и живем - лицо в краске под цвет растительности, периодически разбрасывая алюминиевую фольгу (чтобы локаторы не засекли). В результате все, кто вокруг, любят надувные муляжи "под меня" или ненавидят мои тени. Как мотыльки, они кидаются на ложные цели. Hельзя говорить, что меня настоящего никто любит. Правильнее было бы спросить: а существует ли это подлинное "я"? Ведь как может существовать то, чего никто не видел?

Л. Кощеев

Об отсутствиях

Я остановился. Я сижу под зонтиком летнего кафе; пластиковый стакан чая согревает мне руки, а пирожаное - душу. Сменяются люди за соседними столиками, сверху пролетают облака, несется мимо в обе стороны бесконечный поток прохожих. Я всматриваюсь в него без особого интереса, поскольку никого не жду. Я никого не провожаю, никуда не собираюсь, не работаю с документами. Я даже не думаю. Что я делаю? Я отсутствую. Меня сейчас нет ни в одной из моих жизней. Я мог бы сообщить, что сижу и пью чай с пирожаным всем своим знакомым и близким, не рискуя травмировать никого из них наличием у меня других жизней, где им нет места. Впрочем, нет. Свое безобидное сидение в одиночестве здесь я должен скрывать как раз пуще всего, потому что должен скрывать его от всех (тогда как пребывание в какой-то жизни - от всех, но кроме её участников). Вряд ли кому-то из бесконечного сонма моих работодателей, заказчиков, родителей и подруг пришлось бы по душе моё сидение здесь. Причины ревности давно перешли из сферы чувств в сферу ресурсов более ограниченных. Почему ваша жена злится, что вы гуляли с любовницей? Потому что вы потратили время (ресурс весьма ограниченный) не на неё, а кого-то другого. По этой же причине сейчас все жены и подруги злятся, когда вы уходите на работу. В свою очередь начальники бесенеют ("Почему не работаешь с документами?!!"), встречая вас субботним вечером на улице с той же пресловутой девушкой или с пьяными друзьями. Все они боятся уступить вас кому-то другому. Узнать, что вы предпочли им пустоту, одинокое сидение в тишине, было бы для них в сто крат горше, и эта обида может - вопреки былому соперничеству - соединить их всех в единый фронт против вас. Они встанут плечом к плечу, как стоят любовницы у гроба пожилого повесы в мексиканских телесериалах. Hу и пусть. Let it be. Таиться от всех сразу логичней и проще, чем от разных людей в разное время, но в итоге тоже от всех. Если у вас десять жизней, то где бы вы ни были, вас всегда ждут в девяти местах. Пусть ждут в десяти это опять-таки логичней и проще. Пустое множество, "жизнь номер ноль" становится моей любимой жизнью. Когда-то я почти так же подолгу сидел в тишине. Я тоже никого не ждал, потому что ждать было некого. Мне хотелось сделать так много, мне хотелось приходить куда-то, и чтобы моему приходу были рады. Люди свято уверены, что в правильной жизни обязательно будет успех и счастье, потому что воспитаны на общении с техникой. Жизнь им кажется чем-то вроде машины, которая при условии правильной эксплуатации всегда делает то, ради чего её делали. В основе действия любого механизма тоже лежат процессы весьма случайные, но это случайности микроскопические, и самую малую вероятность удается преодолеть огромным числом попыток. Переход конкретного электрона через микросхему - событие почти невероятное, но то, что хотя бы один электрон дойдёт, гарантировано их огромным числом. В итоге телевизор работает, а если нет - мы удивлены и злимся. Иное дело - человеческая жизнь. В этом мире удивительно было бы не то, что "Титаник" потонул, а то, что он доплыл. Человеческая жизнь столь же медлительна, сколь и скоротечна, и потому вероятность счастливой случайности - полюбить или свершить нечто заметное - в ней ничтожна мала. Если вам нужны "гарантированно" любовь, радость и успех - вам нужно бесчисленное число попыток, то есть жизней. В итоге вашему приходу рады в куче мест. Hо видя радость в чьих-то глазах, ты обречён знать, что в этот же момент твоим отсутствием опечалены десятки других глаз. И оттого ты вечно спешишь. В безумном танце сливаются расписания поездов и самолетов, автобусы и такси, кафешки, где ты перекусываешь второпях, и кафешки получше - для встреч; ты несешься по грязным вокзалам, рассекая пеструю толпу тусклых мамаш с плачущими детьми и веселых таджиков. Пятая платформа, правая сторона. Регистрация у стойки номер девять. За белье, пожалуйста, десять рублей, пользоваться матрацом без белья строго запрещено. Правая сторона... Жизни сливаются, наползают друг на друга. - Дядя, до Ботаники добросишь? - А то! - подмигивает вдруг водитель, - Mixa herbosa... "Тот, кто хочет куда-то уехать, - цедит плакат над платформой, - явно несчастен". Еще бы. В Пензе соловьи поют не переставая, и тополя зацветают жасмином, но с Пензой нет прямого сообщения! И потому ты вечно не успеваешь. Самое важное и интересное в твоих жизнях происходит в твоё отсутствие: вырастают дети, меняются взгляды. Вокруг тебя круг света, а там, откуда ты ушел, наступает темнота. Если друзей не держать за руку, они падают, и потом тебе остается лишь закрывать глаза. "Послушай... Тебя так долго не было... А мне нужно было новое платье..." Чтобы всё было хорошо, я всегда должен быть рядом. Hо я прихожу, ухожу, возвращаюсь - и снова ухожу. Потому что когда я прихожу, в моем кармане всегда уже лежит билет. Уход. В итоге, в осадке - всегда уход, всегда дождь и слезы. Запоминается последняя фраза. Все, кто меня знал, запомнят мою спину. Я устал от вагонов, я устал от дорог, я ненавижу этот вокзал. Когда-нибудь я не выдержу и порву очередной билет. Hо вместо этого я протягиваю его проводнице. Я залезаю в вагон и оглядываюсь, но на дождливой платформе уже никого нет. Я останусь. Когда-нибудь. Поезд трогается.

Виктор Косенков

Безрассудство

"Богу все равно!" К. Воннегут

Туман белесым одеялом облегает тело. Мелкие капли, словно медитируя, висят в воздухе, а одежда промокла и противно липнет к телу. Плащ, словно мертвый, тяжело давит на плечи. Положение хуже не придумаешь.

Тир, тяжело дыша рассеянной в воздухе влагой и выставив вперед меч, бесшумно, или почти бесшумно, пробирался вперед сквозь заросли и осторожно обходил возникающие словно из небытия деревья. Воспалившаяся ступня напоминала о себе при каждом шаге. Тир всхлипнул и остановился перевести дыхание. Позади были почти два часа беспрестанного бега, и Тиру, непривыкшему к подобным испытаниям, постоянно казалось, что его сейчас просто вывернет наизнанку и он оставит свои горящие легкие под каким-нибудь кустом. Прохлада тумана, в который Тир угодил по чистой случайности, немного выручала, но сердце до сих пор с удручающим постоянством содрогалось в районе кадыка. Уже около получаса Тир блуждал в белых потемках не в силах успокоить дыхание. Ему уже начало казаться, что весь мир состоит теперь из однородной массы висящих в воздухе капель. Поневоле становилось страшно. Впрочем страх этот был сродни облегчению, которое даруется неведением. Хотелось верить, что кроме Тира и тумана в мире нет никого и ничего, нет Воинов Единого Бога, что гнали Тира, как волки зайца, нет лесных бродяг, которым Тир обязан своим спасением, но от которых он был вынужден бежать, чтобы избежать чести быть разорванным о жертвенное дерево, нет магов, нет воинов, нет мерзавцев, нет духов, домовых, оборотней и суккубов. Никого нет! Кроме Тира и тумана.

Виктор Косенков

Дальше - тишина?

"- Нам не выйти отсюда. Выпи выклевали нам глаза." Гарсиа Маркес.

Объект был параноиком. Совсем тронутым на собственной безопастности. Впрочем не без оснований. Вероятно эта кошка знала, чье мясо слопала, и теперь явно не собиралась за это отвечать. Алекс стоял перед окном заброшенной квартиры и наблюдал в крошечный цифровой бинокль за тем, как человек готовится войти в дверь собственного дома, где располагалась его квартира. Обстоятельно так готовится. Наблюдая это, Алекс не мог не восхититься, с каким изяществом и непосредственностью производятся все необходимые действия. Осмотр людей, находящихся на улице, как бы бегло, просто-напросто оглянувшись, но очень цепко, с фотографической точностью. Слегка замешкался, что-то ища в кармане, и моментально выделил субъектов, находящихся в опасной близости, и тех, кто может в течение нескольких секунд начать движение и войти в опасную зону. Зону, необходимую для нападения. Объект четко знал то расстояние, на котором атака может быть уже неотражаемой. Знал и сознательно избегал такого сближения с незнакомыми людьми. Даже на улице, в толчее, объект ухитрялся так лавировать между телами, что не возникало никакой возможности сблизиться с ним вплотную и воспользоваться каким-либо средством из арсенала Андрея. Объект был параноиком.