О «Голубой Птице» Метерлинка

«Бельгия – маленькая страна с большой историей. История ее заключается в том, как эту маленькую страну, стиснутую с юга, запада и востока могущественными державами, а с севера – холодным и бурным Северным морем, терзали, грабили и вместе закаляли испытаниями всевозможные управители и государи, большей частью – чужие стране по крови и по духу…»

Отрывок из произведения:

Бельгия – маленькая страна с большой историей. История ее заключается в том, как эту маленькую страну, стиснутую с юга, запада и востока могущественными державами, а с севера – холодным и бурным Северным морем, терзали, грабили и вместе закаляли испытаниями всевозможные управители и государи, большей частью – чужие стране по крови и по духу.

Римский полководец Цезарь, вторгнувшийся в Бельгию в 57 году до р. Хр., отделен промежутком времени около 2000 лет от германского императора Вильгельма II, который опустошил страну на наших глазах. За этот промежуток времени Бельгия подчинялась: в средние века – то франкам, то германцам; в новое время – в XVI веке – испанскому монарху Филиппу II, при котором произошла знаменитая революция «гезов»; в XVIII веке – Австрии; во время французской революции – французскому революционному генералу Дюмурье, который, сначала заманив народ вольностями, принес с собою новое рабство. Вместе с Наполеоном французское иго было свергнуто; Бельгия подпала новому игу общенидерландского правительства, и только после июльской революции во Франции, в 1830 году, стала самостоятельной конституционной монархией.

Другие книги автора Александр Александрович Блок

В сборник входят следующие стихотворения:

«Ты помнишь? В нашей бухте сонной…»

«Cижу за ширмой…»

«Твое лицо мне так знакомо…»

«Многое замолкло. Многие ушли…»

Демон

«Всю жизнь ждала. Устала ждать…»

«Ушла. Но гиацинты ждали…»

«Ночью в саду у меня плачет плакучая ива…»

«Ты, может быть, не хочешь угадать…»

Пляски осенние

«Милая дева, зачем тебе знать…»

Авиатор

«Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь…»

«Ветр налетит, завоет снег…»

«Жизнь – без начала и конца…»

«Зачем в моей усталой груди…»

«Город покинув…»

«И нам недолго любоваться…»

«Вот Он – Христос – в цепях и розах…»

«Всюду ясность Божия…»

«Он занесeн – сей жезл железный…»

«Распушилась, раскачнулась под окном ветла…»

Вдвоем

Ветхая избушка

Ворона

И опять снега

Бледные сказанья

«Поэт в изгнаньи и в сомненьи…»

«Я вижу блеск, забытый мной…»

«Пусть светит месяц – ночь темна…»

«Одной тебе, тебе одной…»

«Ты много жил, я больше пел…»

«Пора забыться полным счастья сном…»

«Пусть рассвет глядит нам в очи…»

«Муза в уборе весны постучалась к поэту…»

«Полный месяц встал над лугом…»

«Ловя мгновенья сумрачной печали…»

«Она молода и прекрасна была…»

«Я ношусь во мраке, в ледяной пустыне…»

«В ночи, когда уснет тревога…»

Servus – reginae

Сольвейг

Ангел-хранитель

«Я был смущенный и веселый…»

«О, весна без конца и без краю…»

«Когда вы стоите на моем пути…»

«Я помню длительные муки…»

«О доблестях, о подвигах, о славе…»

На поле Куликовом

«Как тяжело ходить среди людей…»

«Когда ты загнан и забит…»

«Приближается звук…»

«Земное сердце стынет вновь…»

«Была ты всех ярче, верней и прелестней…»

Соловьиный сад

Скифы

«Его встречали повсюду…»

Незнакомка

«Ночь, улица, фонарь, аптека…»

В углу дивана

«Барка жизни встала…»

«Ветер принес издалёка…»

Гамаюн, птица вещая

«Своими горькими слезами…»

В ресторане

«Я стремлюсь к роскошной воле…»

«Сумерки, сумерки вешние…»

«Погружался я в море клевера…»

«Скрипка стонет под горой….»

Рассвет

«Бегут неверные дневные тени…»

«Мне снились веселые думы…»

«Вхожу я в темные храмы…»

«Просыпаюсь я – и в поле туманно…»

«Ты из шопота слов родилась…»

Шаги командора

«Не легли еще тени вечерние…»

«Я – Гамлет. Холодеет кровь…»

«Как день, светла, но непонятна…»

«Девушка пела в церковном хоре…»

«Превратила всё в шутку сначала…»

«По улицам метель метет…»

«И вновь – порывы юных лет…»

«Я вам поведал неземное…»

«Принявший мир, как звонкий дар…»

В дюнах

На островах

«Гармоника, гармоника!..»

Фабрика

«Она пришла с мороза…»

Балаганчик

Перед судом

«О, я хочу безумно жить…»

Россия

«Рожденные в года глухие…»

Поэты

«Встану я в утро туманное…»

«Петербургские сумерки снежные»

«Плачет ребенок. Под лунным серпом…»

Голос в тучах

«Идут часы, и дни, и годы.»

«Мы живeм в старинной келье»

«Верю в Солнце Завета…»

«Пойми же, я спутал, я спутал…»

«Мы были вместе, помню я…»

«За краткий сон, что нынче снится…»

«На небе зарево. Глухая ночь мертва…»

«Одинокий, к тебе прихожу…»

«Предчувствую Тебя. Года проходят мимо…»

«Мы встречались с тобой на закате…»

Две надписи на сборнике

Пушкинскому дому

Седое утро

Коршун

Из газет

«Ветер хрипит на мосту меж столбами…»

«Поднимались из тьмы погребов…»

«Я шел к блаженству. Путь блестел…»

«Дышит утро в окошко твое…»

Неведомому Богу

Моей матери («Спустилась мгла, туманами чревата…»)

«Ярким солнцем, синей далью…»

«Лениво и тяжко плывут облака…»

«Поэт в изгнаньи и в сомненьи…»

«Хоть все по-прежнему певец…»

«Ищу спасенья…»

«Входите все. Во внутренних покоях…»

«Я, отрок, зажигаю свечи…»

«Целый год не дрожало окно…»

«У забытых могил пробивалась трава.»

«Не доверяй своих дорог…»

«Увижу я, как будет погибать…»

«То отголосок юных дней…»

«Отрекись от любимых творений…»

«Измучен бурей вдохновенья…»

«Медленно, тяжко и верно…»

31 декабря 1900 года

«Отдых напрасен. Дорога крута…»

«Я вышел. Медленно сходили…»

Моей матери («Чем больней душе мятежной…»)

«В день холодный, в день осенний…»

«Белой ночью месяц красный…»

«Я жду призыва, ищу ответа…»

«Ты горишь над высокой горою…»

«Медленно в двери церковные…»

«Будет день – и свершится великое…»

«Я долго ждал – ты вышла поздно…»

«Ночью вьюга снежная…»

Ночь на Новый Год

«Сны раздумий небывалых…»

«На весенний праздник света…»

«Не поймут бесскорбные люди…»

«Ты – божий день. Мои мечты…»

«Гадай и жди. Среди полночи…»

«Я медленно сходил с ума…»

«Весна в реке ломает льдины…»

«Странных и новых ищу на страницах…»

«Днем вершу я дела суеты…»

«Люблю высокие соборы…»

«Брожу в стенах монастыря…»

«Я и молод, и свеж, и влюблен…»

«Свет в окошке шатался…»

«Золотистою долиной…»

«Я вышел в ночь – узнать, понять…»

Экклесиаст

«Явился он на стройном бале…»

«Свобода смотрит в синеву…»

«Разгораются тайные знаки…»

«Я их хранил в приделе Иоанна…»

«Стою у власти, душой одинок…»

«Запевающий сон, зацветающий цвет…»

«Я к людям не выйду навстречу…»

«Потемнели, поблекли залы…»

«Всё ли спокойно в народе?..»

«Отворяются двери – там мерцанья…»

«Я вырезал посох из дуба…»

«Ей было пятнадцать лет…»

«Светлый сон, ты не обманешь…»

«Темная, бледно-зеленая…»

«Мой любимый, мой князь, мой жених…»

«Сольвейг! О, Сольвейг! О, Солнечный Путь!..»

«В густой траве пропадешь с головой…»

Девушка из Spoleto

«Дух пряный марта был в лунном круге…»

На железной дороге

Унижение

«Есть в дикой роще, у оврага…»

Моей матери («Друг, посмотри, как в равнине небесной…»)

«Усталый от дневных блужданий…»

«Мне снилась смерть любимого созданья…»

«Луна проснулась. Город шумный…»

«Мне снилась снова ты, в цветах…»

«Окрай небес – звезда омега…»

«Милый друг! Ты юною душою…»

Песня Офелии

«Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет…»

«Помнишь ли город тревожный…»

«Сама судьба мне завещала…»

«Я стар душой. Какой-то жребий черный…»

«Не проливай горючих слез…»

«Зачем, зачем во мрак небытия…»

«Город спит, окутан мглою…»

«Пока спокойною стопою…»

Dolor ante lucem

«Медлительной чредой нисходит день осенний…»

«Восходишь ты, что строгий день…»

«Шли мы стезею лазурною…»

«Разверзлось утреннее око…»

«Я шел во тьме дождливой ночи…»

«Сегодня в ночь одной тропою…»

«Май жестокий с белыми ночами!..»

Равенна

Осенний день

Художник

Двенадцать

«Я помню нежность ваших плеч…»

«Ну, что же? Устало заломлены слабые руки…»

Голос из хора

Последнее напутствие

«Смычок запел. И облак душный…»

Королевна

«Ты жил один! Друзей ты не искал…»

Осенняя воля

Русь

Митинг

«Я ухо приложил к земле.»

«В голодной и больной неволе…»

Зинаиде Гиппиус

«Сердитый взор бесцветных глаз…»

«Как океан меняет цвет…»

«Бушует снежная весна…»

«О да, любовь вольна, как птица…»

«На улице – дождик и слякоть…»

«Похоронят, зароют глубоко…»

«Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух…»

«Свирель запела на мосту…»

«Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. Это имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни. Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни. И рядом с ними – это легкое имя: Пушкин…»

«Понятием гуманизм привыкли мы обозначать прежде всего то мощное движение, которое на исходе средних веков охватило сначала Италию, а потом и всю Европу и лозунгом которого был человек – свободная человеческая личность. Таким образом, основной и изначальный признак гуманизма – индивидуализм…»

В сборник вошли все наиболее известные произведения Александра Блока разных лет – начиная с прославившего его цикла «Стихи о Прекрасной даме», ставшего своеобразным эталоном русского символизма, и кончая спорными и неоднозначными поэмами «Двенадцать» и «Возмездие», вызвавшими осуждение у современников, не принявших резкой смены поэтического языка Блока. Александр Блок – разный и многогранный, как сама эпоха, в которую он жил и творил…

«Место действия: городская площадь на берегу моря. Над водою сидит с удочкой Шут. К нему подходит Поэт в задумчивости…»

Автобиография написана Блоком для издания «Русская литература XX века» под редакцией В А. Венгерова (т. 2, М., 1915).

«Неверная! Где ты? Сквозь улицы сонные

Протянулась длинная цепь фонарей,

И, пара за парой, идут влюбленные,

Согретые светом любви своей…»

Александр Александрович Блок

- Servus - reginae - Ангел-хранитель - Балаганчик - Барка жизни встала... - Бегут неверные дневные тени... - Была ты всех ярче, верней и прелестней... - В дюнах - В ночи, когда уснет тревога... - В ресторане - В углу дивана - Ветер принес издалека... - Ветер хрипит на мосту меж столбами... - Встану я в утро туманное... - Вхожу я в темные храмы... - Гамаюн, птица вещая - Гармоника, гармоника!.. - Две надписи на сборнике `Седое утро` - Девушка пела в церковном хоре... - Его встречали повсюду... - За краткий сон, что нынче снится... - Земное сердце стынет вновь... - И вновь - порывы юных лет... - Идут часы, и дни, и годы... - Из газет - Как день, светла, но непонятна... - Как тяжело ходить среди людей... - Когда вы стоите на моем пути... - Когда ты загнан и забит... - Коршун - Ловя мгновенья сумрачной печали... - Мне снились веселые думы... - Муза в уборе весны постучалась к поэту... - Мы были вместе, помню я... - Мы встречались с тобой на закате... - Мы живeм в старинной келье... - На Островах - На небе зарево. Глухая ночь мертва... - На поле Куликовом - Не легли еще тени вечерние... - Незнакомка - Ночь, улица, фонарь, аптека... - О доблестях, о подвигах, о славе... - О, весна без конца и без краю... - О, я хочу безумно жить... - Одинокий, к тебе прихожу... - Одной тебе, тебе одной... - Она молода и прекрасна была... - Она пришла с мороза... - Перед судом - Плачет ребенок... - По улицам метель метет... - Погружался я в море клевера. 1000 .. - Поднимались из тьмы погребов... - Пойми же, я спутал, я спутал... - Полный месяц встал над лугом... - Пора забыться полным счастья сном... - Поэты - Превратила всё в шутку сначала... - Предчувствую Тебя... - Приближается звук... - Принявший мир, как звонкий дар... - Просыпаюсь я - и в поле туманно... - Пусть рассвет глядит нам в очи... - Пусть светит месяц - ночь темна... - Пушкинскому Дому - Рассвет - Рожденные в года глухие... - Своими горькими слезами... - Седое утро - Скифы - Скрипка стонет под горой... - Соловьиный сад - Сольвейг - Сумерки, сумерки вешние... - Ты из шопота слов родилась... - Ты много жил, я больше пел... - Фабрика - Я - Гамлет. Холодеет кровь... - Я был смущенный и веселый... - Я вам поведал неземное. - Я ношусь во мраке, в ледяной пустыне... - Я помню длительные муки... - Я стремлюсь к роскошной воле...

Популярные книги в жанре Критика

«Мопра» есть одно из лучших созданий Жоржа Занда. В основе этой повести лежит мысль глубокая и поэтическая: молодой человек, воспитанный в шайке феодальных воров и разбойников, влюбляется, со всею силою дикой и девственной натуры, в девушку с душою возвышенною, характером сильным и тем не менее прекрасную и грациозную. Действием непосредственного влияния своей красоты и женственности она обуздывает животные и зверские порывы его страсти, постепенно из дикого зверя делает ручного зверя, а потом и человека, научив его любить кротко, почтительно, благоговейно и беззаветно, всего ожидать от любви, а не от прав своих, и свято уважать личную свободу любимой женщины. Прекрасная мысль эта развита в высшей степени поэтическим образом…»

Книжка Ефима Дыммана, сотрудника «Петербургских полицейских ведомостей», для Добролюбова превосходный «саморазоблачительный» сатирический материал. «Глупейшую книгу», по мысли Добролюбова, следовало подвергнуть дотошному разбору, потому что она наивно-прямолинейно выражала господствовавшую в общество «благонамеренную» мораль. Критик использует излюбленный полемический прием: в его иронической подаче житейская мудрость «искательства и угождения» открывает свое истинное лицо. Добролюбов превратил рецензию в проповедь революционной нравственности. Он уточняет в ней основное положение революционной морали шестидесятников, получившей позднее название «теории разумного эгоизма»: «Почувствуйте только как следует права вашей собственной личности на правду и на счастье, и вы самым неприметным и естественным образом придете к кровной вражде с общественной неправдой…»

В настоящей рецензии сказались многие характерные черты отношения Добролюбова к детской литературе. Прежде всего – исключительная серьезность. Детская книга для него – могущественное орудие формирования личности ребенка, которое при неумелом использовании может оказаться вредным. Поэтому в отборе ее для Добролюбова нет мелочей: достоинства содержания, изложения, оформления, соответствие книги возрасту, даже характеру и «внешнему», т. е. социальному положению ребенка – все это должно быть учтено. Главным требованием является полезность книги для умственного и нравственного развития ребенка. Книги, содержащие первоначальные сведения о мире, чтобы быть полезными, должны отражать современные научные представления и раскрывать основные, а не второстепенные свойства предмета.

«…Не факты нужно приноровлять к заранее придуманному закону, а самый закон выводить из фактов, не насилуя их произвольно: эта истина так проста и так понятна каждому, что сделалась, наконец, общим местом. А между тем чаще всего встречаешь противоречие этой истине, и, что всего досаднее, противоречащие нередко сами торжественно проповедуют её. Как можно, говорят они, начинать с того, что должно быть результатом изысканий: факты, факты – вот с чего надобно начинать! А посмотришь – вывод давно уже готова у них, а факты-то так себе, ради единой только формальности выставляются напоказ…»

Среди множества откликов на смерть Тургенева анонимное выступление Салтыкова принадлежит к числу наиболее замечательных. По глубине и масштабности исторического осмысления Тургенева, его значения для русской жизни, с этим выступлением соседствовало в те дни лишь одно – «тургеневская прокламация» народовольцев, написанная П. Ф. Якубовичем и распространявшаяся в Петербурге в день похорон писателя.

«Женскій вопросъ давно уже утратилъ ту остроту, съ которой онъ трактовался нѣкогда обѣими заинтересованными сторонами, но что онъ далеко не сошелъ со сцены, показываетъ художественная литература. Въ будничномъ строѣ жизни, когда часъ за часомъ уноситъ частицу бытія незамѣтно, но неумолимо и безвозвратно, мы какъ-то не видимъ за примелькавшимися явленіями, сколько въ нихъ таится страданія, которое поглощаетъ все лучшее, свѣтлое, жизнерадостное въ жизни цѣлой половины человѣческаго рода, и только художники отъ времени до времени вскрываютъ намъ тотъ или иной уголокъ женской души, чтобы показать, что не все здѣсь обстоитъ благополучно, что многое, сдѣланное и достигнутое въ этой области, далеко еще не рѣшаетъ вопроса, и женская личность еще не стоитъ на той высотѣ, которой она въ правѣ себѣ требовать, чтобы чувствовать себя не только женщиной, но и человѣческой личностью, прежде всего. Художественной литературѣ мы обязаны тѣмъ, что женскій вопросъ, все разрастаясь и углубляясь, заставляетъ задумываться и равнодушныхъ къ нему зрителей…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«Закончивъ свою громоздкую трилогію "Христосъ и Антихристъ", врядъ ли г. Мережковскій могъ сказать съ чувствомъ полнаго удовлетворенія: "нынѣ отпущаеши". Не думаемъ, чтобы авторъ остался доволенъ своимъ трудомъ, и потому такъ, что, начавъ эту большую работу при одномъ настроеніи, онъ завершилъ ее при другомъ. Чѣмъ ближе къ концу, тѣмъ рѣзче чувствуется эта разница. Если въ "Отверженномъ" преобладаетъ туманная и тѣмъ не менѣе горячая мѣстами мистическая струя, то уже въ "Воскресшихъ богахъ" ее мало-по-малу вытѣсняетъ холодное изслѣдованіе ученаго, а въ "Петрѣ и Алексѣѣ" мистика окончательно перешла въ холодный разсказъ, отъ котораго вѣетъ "пылью вѣковъ". Именно тѣ мѣста этого романа, гдѣ авторъ желаетъ разогрѣть себя религіозными порываніями своего героя въ міръ надздѣшній, меньше всего увлекаютъ читателя…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«Смерть Николая Константиновича Михайловскаго – самое крупное и самое тяжкое событіе въ литературѣ. Подъ впечатлѣніемъ этой неожиданной и великой утраты мысль замираетъ, и не можетъ опомниться отъ неожиданности, что вдругъ не стало человѣка, который въ теченіе сорока почти лѣтъ стоялъ во главѣ нашей журналистики, какъ признанный вождь и руководитель въ важнѣйшихъ вопросахъ общественности и критики…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

«Прямая обязанность художника – показывать, а не доказывать. Приступая к своему ответу на доклад Вячеслава Ивановича Иванова, я должен сказать, что уклоняюсь от своих прямых обязанностей художника; но настоящее положение русского художественного слова явно показывает, что мы, русские символисты, прошли известную часть своего пути и стоим перед новыми задачами; в тех случаях, когда момент переходный столь определителей, как в наши дни, мы призываем на помощь воспоминание и, руководствуясь его нитью, устанавливаем и указываем, – может быть, самим себе более, чем другим, – свое происхождение, ту страну, из которой мы пришли…»

«Товарищ мой, вернувшийся из Стокгольма за день до кончины Стриндберга, привез мне его большой портрет.

Я смотрю на эти рабочие плечи, на непокорную голову и страдальческое лицо, и мне хочется назвать великого шведа просто: «старый Август». Этот большой упрямый лоб, эти сердитые брови, этот нос «простого» человека, рабочего, этот упорный взгляд строгих глаз, перед которым, кажется, должно притихнуть все мелкое, все нечестное, не умеющее сказать ни на что определенного «да» или «нет»… Ведь все это так дорого и так бесконечно близко нам; может быть, никому так не дорого и не нужно, как русским, а русским писателям – в особенности…»

«Ужасно презрительное и предвзятое отношение к делу. Впрочем, Мережковский не виноват в том, что его личная тема мешает ему отнестись сколько-нибудь внимательно к чьей бы то ни было чужой теме; виноват он только в том, что почел необходимым обругать то, до чего ему не было никакого дела: символическую школу поэзии (к которой сам он, однако, принадлежит); да и в этом он, пожалуй, не виноват, потому что в тяжелых условиях русской культуры лежит, по-видимому, до сих пор эта непримиримая вражда современников между собою; всякий только и смотрит и ищет, как бы ему кого-нибудь обругать, притом, – чем ближе человек, тем язвительней и беспощадней. Кто знает, может быть, в те времена, когда взаимные отношения людей в России станут, что называется, вполне культурными, кто-нибудь вспомнит старое и вздохнет о нем, как о золотом детстве…»

«Ужасно коротка наша память. Живем со связанными руками и ногами, и скромнейшие из наших начинаний сплошь и рядом кончаются неуспехом. Все „вьется да вертится“ вокруг Недотыкомки, „истомила присядкою зыбкою“. Оттого пустеет душа и пустеет память…»