О чем предупреждал "Час Быка"...

Чистяков В.

О чем предупреждал "Час Быка"...

В самом конце прошлого года и у нас, в Свердловске, на прилавке книгообменного магазина появилось, наконец, долгожданное переиздание "Часа Быка" - едва ли не лучшей книги Ивана Антоновича Ефремова, на протяжении 17 лет отлученной от читателя, многие годы не упоминавшейся даже в обзорах творчества писателя.

Притом - не просто переиздание, но - первое, в котором восстановлены купюры, без коих не обошлось в 1970-м.

Популярные книги в жанре Публицистика

А.М.Горький

Заметка читателя

Одно из самых крупных событий двадцатого века то, что человек, научившись летать над землею, тотчас же перестал удивляться этому. Утрату человеком удивления пред выдумками его разума, пред созданием его рук, я считаю фактом огромной важности, и мне кажется, что человек двадцатого века начинает думать уже так:

- Летаю в воздухе, плаваю под водою, могу передвигаться по земле со скоростью, которая раньше не мыслилась, открыл и утилизирую таинственный радий, могу разговаривать с любой точкой планеты моей по телефону без проволок, как будто скоро уже открою тайну долголетия. Что там еще скрыто от меня?

КЛУБ ФАНТАСТОВ

ВИКТОР ГУМИНСКИЙ

Взгляд сквозь столетья

"Характеристическая черта новых поколений - заниматься настоящим и забывать прошедшее, человечество, как сказал некто, как брошенный сверху камень, который беспрестанно ускоряет свое движение; будущим поколениям столько будет дела в настоящем, что они гораздо более нас раззнакомятся с прошедшим..."

Эти замечательные своей печальной искренностью слова принадлежат В, Ф. Одоевскому - одному из самых крупных русских литераторов первой трети XIX века. Отнесены они к "будущим поколениям" 44 века (героям утопии Одоевского "4338 год"), но уже сейчас поневоле приходят на ум, когда обращаешься к той области прошедшего, где их автор оставил столь заметный след - русской фантастике.

Ольга КИРЕЕВА

НАСЛЕДСТВО ИЛЬИЧА ИЗ ШУШЕНСКОГО

Cексуальные скандалы в политической среде стали довольно привычным явлением. Никого сейчас, пожалуй, не удивишь любовницей Черномырдина или побочным сыном Бориса Николаевича. Но история, которую совершенно случайно услышали мы во время командироаки в Восточную Сибирь, стала своего рода шоком даже для нас, ко всему привычных скептиков-циников. "А вы знаете, что у нас тут живет правнучка Владимира Ильича?" - гордо сообщили нам коллеги из газеты "Вечерний Минусинск", после небольшой порции чая за знакомство. "Какого Владимира Ильича?" - не сразу поняли мы. "Того самого, Ульянова, который отбывал ссылку в нашем Шушенском!" - объяснили нам, непонятливым. "Да как же! Он ведь с Надеждои Константиновной в Шушенском жил. Да и... детей, говорят, у него не могло быть". - "Ну, Надежда Константиновна, положим, к нему приехала только через год. А насчет детей... - коллеги переглянулись. - Записывайте адрес Наташи. Правнучки той самой. Вообще-то мы о ее прабабушке уже писали лет десять назад, когда гласность была в самом разгаре. Но на нас тогда в областном комитете партии так зашипели! Весь тираж ликвидировали. Это в Москве все позволено, а у нас тут только недавно стали отказываться от коммунистических догм. Но все равно тогда многие успели прочитать, так что история для наших мест довольно известная. Наташа, правда, просила особо ее не афишировать. Это для вас она - сенсация, а для нее - семейная драма..." Честно говоря, мы шли к правнучке с некоторой опаской. Мало ли желающих породниться с великими! Андрей Разин, например, называл.себя племянником Горбачева. А вдруг и тут схожая ситуация? Сомнения развеялись как-то сами собой, когда в дверях обычного полудеревенского домика, каких много на окраинах небольших городов, появилась Наташа. Светлые соломенные волосы, слегка вздернутый носик, не копия, конечно, но... "Похожа!!" - первое, что подумали. К нашим расспросам Наташа отнеслась поначалу настороженно, а ее мама Ольга Владимировна, внучка "той самой" женщины, - поначалу вообще отказывалась с нами говорить. Но слово за слово... Десять лет назад, когда в местной газете появилась статья с воспоминаниями бабушки Полины, им пришлось нелегко. Власти не ограничились уничтожением тиража. Всю семью Подберезовых вызывали в местные "органы", требовали, чтобы выкинули они эту блажь из головы. Мало ли что "полоумная старуха" могла наговорить перед смертью! "Полоумная" же старуха, дожившая, кстати, до ста пяти лет, раскрыла свою тайну вовсе не перед смертью. А скорее после нее. "Накануне Олимпиады это было, осенью 79-го года, - вспоминает Ольга Владимировна. - Пошла баба Поля в огород... Ей было в ту пору девяносто восемь, но шустрая была. Все в огороде копалась. А тут ушла... и нету. Выходим, глядим - лежит она между грядок. Не дышит. Думали - отмучилась. Но нет, два дня на кровати пролежала между жизнью и смертью, а потом вдруг - в пятницу это было, петухи сильно утром кричали, - поднялась и пошла топить печку. А вечером позвала меня и говорит: "Не могу я просто так уйти, правду вам не сказав. Не отпускают меня... Все, кто знал жизнь мою, давно ушли. Родители да муж мой покойный, Николай. Володе-то, сынку, я никогда не говорила, кто его родитель, чтобы душой он не мучился. Он ведь Николая отцом знал и шибко его любил. Да и Николай не велел никому сказывать, не хотел портить жизнь мальчонке! Это ж какое дело..." Долго она меня готовила... А потом как сказала... Я поначалу подумала: умом тронулась бабушка после перенесенной клинической смерти. Но уж больно складно она все рассказала, да и потом... слышали мы раньше о какой-то таинственной истории, связанной с нашей бабой Полей. Как ни скрывали ее родители правду, а слухи-то тогда по Шушенскому ходили... А еще когда стала она рассказывать про Владимира, не про сына, а про того... старшего, такая нежность в ее словах звучала, и блеск в глазах какой-то почти девичий... И говорила она о нем не как принято, не как о вожде и так далее, а как... об очень близком и хорошо знакомом человеке".

Лев Колодный

Домище на домище

Было время, когда Hикольская начиналась у Ивана Великого. Она уводила из Кремля через Китай-город в столицы русских княжеств. Древней улице семь веков, семьсот лет! Где эти столетия, камни далекого прошлого?

Их было много на холме, одном из семи легендарных, где улица выходит на Лубянку.

Это место любили снимать фотографы для почтовых карточек. В одном углу сгрудились башня, ворота и три храма. Hа фоне стены они создавали прелестную картину средневекового города, достойную и объектива, и кисти. По фотографиям видно, какие невосполнимые утраты понесла старая Москва, по праву именовавшаяся Третьим Римом. Француженка де Сталь назвала ее татарским Римом.

Лев Колодный

Цикл "Ленин без грима"

По чужому паспорту

За границу летом 1900 года Владимир Ильич Ульянов выехал по заграничному паспорту, выданному на имя, данное ему отцом и матерью. К тому времени у него было много других имен. В рабочих кружках звали Николаем Петровичем. В студенческом питерском кружке марксистов из-за ранней лысины - Стариком. В московских кружках - Петербуржцем. Первые книги вышли под псевдонимом Владимир Ильин, причем, как мы помним, полиция хорошо знала, кто скрывается под этим псевдонимом. В германском городе Мюнхене наш герой тайно зажил как господин Мейер. Под этой кличкой нашла с большим трудом мужа приехавшая за границу из ссылки Надежда Константиновна, полагая, что супруг скрывается по паспорту на имя чеха Модрачека в городе Праге. В Чехии, однако, конспиратора не оказалось. При встрече с Крупской настоящий Модрачек догадался: "Ах, вы, вероятно, жена герра Ритмейера, он живет в Мюнхене, но пересылал вам в Уфу через меня книги и письма". Из Праги покатила Надежда Константиновна в Мюнхен. Нашла по данному ей адресу пивной бар, за стойкой которого оказался герр Ритмейер. Он не сразу сообразил, что хочет от него незнакомая женщина, не признавшая в нем своего мужа. "Ах, это верно жена герра Мейера, - догадалась супруга бармена, - он ждет жену из Сибири. Я провожу". И проводила в квартиру, где за столом заседали Владимир Ильич, его старшая сестра Анна и друг-соратник Юлий Мартов... "Немало россиян путешествовало потом в том же стиле, - вспоминала тот эпизод Надежда Константиновна, - Шляпников заехал в первый раз вместо Женевы в Геную: Бабушкин вместо Лондона чуть не угодил в Америку". Молодая супруга бывшего присяжного поверенного, нигде не служившая и не получавшая жалованья, могла колесить по Европе, а обосновавшись там, вызвать мать-пенсионерку, помогавшую вести хозяйство. Паспорт и деньги у наших революционеров находились, чтобы из Москвы и других городов России перебираться в сытые, ухоженные города Европы, где, засучив рукава, они принимались подталкивать родину к революции. После приезда жены в образе жизни Владимира Ильича произошло несколько метаморфоз. Если до ее появления в Мюнхене пребывал он без паспорта, без прописки под именем Мейера, то после воссоединения с Надеждой Константиновной появился паспорт на имя болгарина доктора юриспруденции Мордана К. Иорданова, презентованный болгарскими друзьями, социал-демократами. Конспирация проявлялась и в том, что вся корреспонденция между заграницей и Россией шла через чеха Модрачека в Праге. От него только по почте она попадала в руки нелегала в Мюнхене. Жили Иордан К. Иорданов и его супруга тихо-тихо в предместье, круг их общения строго ограничивался проверенными людьми. Просидев четырнадцать месяцев в камере дома предварительного заключения, отбыв от звонка до звонка три года ссылки в Восточной Сибири, угодив затем на десять дней еще раз в дом предварительного эвключения за нелегальный проезд из Пскова через Царское Село в Питер, Владимир Ильич, по-видимому, твердо решил никогда больше не подвергать себя арестам. В отличив от, скажем, товарищей Дзержинского, Сплина, которые неоднократно довершали побеги из ссылки, Ленин, отсидев срок исправно, даже не помышлял бежать, хотя сделать это было сравнительно несложно. Выйдя на свободу, хорошо зная, чем ему предстоит заниматься, а именно изданием подпольной общерусской партийной газеты, будущий редактор отлично понимал, что выпускать ее в России практически невозможно. Подготовленную там к выпуску нелегальную газету ждала участь "Рабочего пути", изъятого полицией перед самым выходом в свет. Хорошо помнил Владимир Ульянов, чем закончился первый съезд новорожденной социал-демократической партии, состоявшийся, когда он пребывал в Шушенском, в Минске. На него собралось девять делегатов. Новоявленных членов ЦК полиция арестовала, как и почти всех делегатов исторического съезда. Поэтому, ответив на вопрос "Что делать?" в известном своем сочинении, его автор понимал: общерусскую газету и партию можно поставить на ноги только за границей. Поэтому уехал надолго в Европу, развив там невероятно бурную деятельность. Живя в эмиграции, господин Мейер находит типографию, добывает нелегальным путем русский шрифт, обзаводится корреспондентами и агентами. В конце 1900-го выходит долгожданный первый номер известной всем "Искры" с эпиграфом из Александра Пушкина "Из искры возгорится пламя!", а также журнал "Заря"... Для издания журнала владельцу типографии предьявлялся паспорт на имя Николая Егоровича Ленина, потомственного дворянина. К тому времени законный владелец паспорта пребывал на том свете. Как выяснено историком М. Штейном, у умиравшего коллежского секретаря паспорт был взят дочерью Ольгой Николаевной и передан подруге Надежде Крупской. Иными словами - паспорт таким образом украли. Документ попал в умелые руки. Они подделали год рождения. Фотографий тогда на паспортах не полагалось. Владелец фальшивого паспорта подписал свою статью в журнале "Заря" новым псевдонимом - Николай Ленин, войдя под этим чужим именем в историю. Как видим, обман в самой разной форме стал образом жизни пролетарского революционера. К тому времени за редактором "Искры" числилось много других псевдонимов: К. Тулин, К. Т-н, Владимир Ильин... Всего же их исследователи насчитывают более 160... Но из них Н. Ленин стал самым известным, а причиной его появления послужило не пристрастие к сибирской реке Лене, не к женскому имени Лена, а конспиративная операция, связанная с хищением паспорта. Имея этот документ, а также свой, выданный в Питере паспорт, тем не менее Владимир Ульянов обосновался под именем Мейера, причем без паспорта на это имя. Такое в тогдашней Германии было возможно. Как уже говорилось, поначалу жил Владимир Ильич, он же герр Мейер, без прописки у партайгеноссе Ритмейера. "Хотя Ритмейер и был содержателем пивной, но был социал-демократ и укрывал Владимира Ильича в своей квартире. Комнатешка у Владимира Ильича была плохонькая, жил он на холостяцкую ногу, обедал у какой-то немки, которая угощала его мельшпайзе. (То есть мучными блюдами. - Ред.). Утром и вечером пил чай из жестяной кружки, которую сам тщательно мыл и вешал на гвозде около крана". В этом описании биограф Ленина Н. Вапентинов видит стремление Надежды Константиновны "прибедниться", нарисовать образ, который бы соответствовал представлениям масс об облике пролетарского вождя, полагающих, что их кумир должен был хлебнуть лиха. Отсюда в ее воспоминаниях мы постоянно встречаем "комнатешку" вместо комнаты, "домишко" вместо дома и так далее. На самом же деле никаких лишений у Ильича и до приезда жены и после не существовало. Просто герр Майер не придавал особого внимания быту и столовался у нещедрой на выдумки соседки - немецкой кухарки, потчевавшей постояльца германскими пирогами и пышками, повидимому, ни в чем не уступавшими полюбившимся ему сибирским аналогам, шанежкам и т.п. Ульянов-Мейер мог себе позволить обедать каждый день и в ресторане, пить чай не из жестяной, а фарфоровой чашки, жить в отдельной квартире, а не "комнатешке". Будучи редактором "Искры", он начал впервые получать постоянно жалованье, такое же, как признанный вождь Плеханов. Что позволяло жить безбедно, как буржуа. Время от времени поступали литературные гонорары, порой крупные - в 250 рублей. В тридцать лет сыну продолжала присылать деньги мать Мария Александровна. Когда начала выходить "Искра", из Москвы Мария Александровна переслала 500 рублей с редактором "Искры" Потресовым. Последний ошибочно полагал, что эти деньги передавались для газеты... Ему и в голову не могло прийти, что столь большую сумму шлет на личные расходы великовозрастному сыну мама. Надежда Константиновна служила при "Искре" секретарем, ее вписали в паспорт Иорданова под именем Марица. Прожив месяц в некоей "рабочей семье", доктор Иорданов с женой Марицей сняли квартиру на окраине Мюнхена в новом доме. Купили мебель. Если у Надежды Константиновны тенденция "прибеднить" эмигрантскую жизнь не особенно бросается в глаза, то у Анны Ильиничны явственно видна преднамеренная дезинформация. "Во время наших редких наездов, - пишет Анна Ильинична, - мы могли всегда установить, что питание его далеко недостаточно". Это замечание относит ся к жизни за границей, куда старшая сестра, нигде и никогда не служившая, могла приезжать, когда ей хотелось. Она же кривила душой, когда писала, что в Шушенском ее брат жил "на одно свое казенное пособие в 8 рублей в месяц", в то время как финансовая подпитка со стороны семьи не прекращалась. Брату слали книги ящиками, причем дорогие, подарили охотничье ружье и многое другое. Когда же за портрет вождя взялись партийные публицисты, то у них из-под пера потекла махровая ложь. "Как сам тов. Ленин, так и все почти другие большевики, жили впроголодь, и отдавали последние копейки для создания своей газеты. Владимир Ильич всегда бедствовал в первой своей эмиграции. Вот почему, возможно, наш пролетарский вождь так рано умер", - фантазировал в книжке "Ленин в Женеве и Париже", изданной в 1924 году, "товарищ Лева", он же большевик М. Владимиров, служивший наборщиком "Искры". Он не мог не знать, что на гроши, на копейки газету не издашь. Требовались десятки тысяч рублей в год. Не жил впроголодь и "товарищ Лева", потому что труд наборщиков оплачивался точно так же хорошо, как и редакторов. Этот автор выдумал о жизни вождя "впроголодь". Сам Ленин писал, что "никогда не испытывал нужды". Откуда же брались деньги, тысячи? Их давали состоятельные люди предприниматели, купцы, писатели, полагавшие, что с помощью социал-демократов, таких решительных, как Николай Ленин, им удастся разрушить самодержавие, сделать жизнь России свободной, как в странах Европы, где существовал парламент, партии, независимые газеты, где люди могли собираться на собрания, демонстрации, делать то, что не имели права подданные императора в царской России до революции 1905 года. Живя под Мюнхеном, супруги Иордановы, по словам Надежды Кйнстантиновны, "соблюдали строгую конспирацию... Встречались только с Парвусом, жившим неподалеку от нас в Швабинге, с женой и сынишкой... Тогда Парвус занимал очень левую позицию, сотрудничал в "Искре", интересовался русскими делами". Кто такой этот Парвус? Редакторы десятитомных "Воспоминаний о Владимире Ильиче Ленине", откуда я цитирую эти строчки, практически не дают никакой информации на Парвуса, пишут только, что настоящая фамилия его Гельфанд, а инициалы А. А. В вышедшем недарно втором томе Большого энциклопедического словаря находим краткую справку. "Парвус (наст. имя и фам. Ал-др Львович Гельфанд. 1869-1924), участник рос. и герм. с-д. движения. С 1903-го меньшевик. В 1-ю мировую войну социал-шовинист: жил в Германии. В 1918-м отошел от полит. деятельности". Между тем личность Парвуса требует особого внимания. Товарищ Крупская многое о нем не договаривает! Это что же за семьянин такой примерный, Парвус, у домашнего очага которого, играя с сынишкой, грелась бездетная чета Ульяновых? Почему Надежда Константинбвна, упомянув, какую позицию занимал Парвус в начале века и чем интересовался в прошлом, ни словом не обмолвилась о том, чем занимался упомянутый деятель позднее, как будто ее читатели хорошо были осведомлены о нем. Да, хорошо, очень хорошо многие большевики знали этого примерного семьянина Парвуса: и Надежда Константиновна, и Владимир Ильич, и Лев Давидович Троцкий - все другие вожди, а также Максим Горький. Ворочал Парвус большими деньгами и когда сотрудничал в "Искре", и когда перестал интересоваться российскими делами. Максим Горький поручал ему собирать литературные гонорары с иностранных издательств, и тот, откачав астрономические суммы в пору, когда писателя публиковали во всем мире, а его пьесы шли во многих заграничных театрах, не вернул положенную издательскую дань автору, прокутил тысячи с любовницей, о чем сокрушенно писал "Буревестник". Этот же Парвус в марте 1915 года направил правительству Германии секретный меморандум "О возрастании массовых волнений в России", где особый раздел посвятил социал-демократам и лично вождю партии большевиков, хорошо ему известному по совместной работе в "Искре". Вслед за тем в марте того же года (какая оперативность) казначейство Германии выделило 2 миллиона марок на революционную пропаганду в России. А 15 декабря Парвус дал расписку, что получил 15 миллионов марок на "усиление революционного движения в России", организовав некое "Бюро международного экономического сотрудничества", подкармливая из его кассы легально верхушку всех социалистических партий, в том числе большевиков. В бюро Парвуса оказался в качестве сотрудника соратник Ильича Яков Ганецкий, будущий заместитель народного комиссара внешней торговли. Через коммерческую фирму его родной сестры по фамилии Суменсон и большевика (соратника Ленина) М. Козловского, будущего председателя Малого Совнаркома, текла финансовая германская река в океан русской революции, взбаламучивая бурные воды, накатывавшие на набережную Невы, где стоял Зимний дворец. Как этот тайный механизм нам сегодня знаком по страницам современных газет, где сообщается о других подставных лицах, других фирмах "друзей", через которые утекли из нашей страны сотни миллионов (может быть, больше, кто их теперь сосчита-. ет?) за границу на дело мировой революции, так и не состоявшейся вслед за "Великой Октябрьской"! Да, не жил Владимир Ильич "впроголодь", не отдавал "последние копейки" на издание газеты, как показалось "товарищу Леве", рядовому революционеру. На издание и доставку "Искры" расходовались тысячи рублей в месяц, велики были расходы на тайную транспортировку. В чемоданах с двойным дном везли газету доверенные люди, агенты. Кроме, большевиков, занимались этим делом контрабандисты, они альтруизмом не отличались. Транспорты с газетой шли по суше, через разные таможни, а морем через разные города и страны: Александрию на Средиземном море, через Персию, на Каспийском море... "Ели все эти транспорты уймищу денег", - свидетельствует секретарь "Искры" Крупская, хорошо знавшая технологию сего контрабандоного дела, она пишет, что в условленном месте завернутая в брезент литература выбрасывалась в море, после чего "наши ее выуживали". Поистине глобальный масштаб, титанические усилия. Так же, как в Мюнхене, под чужим именем обосновался Ленин весной 1902 года в Англии. "В смысле конспиративном устроились как нельзя лучше. Документов в Лондоне тогда никаких не спрашивали, можно было записаться под любой фамилией, - повествует Н. К. Крупская. - Мы записались Рихтерами. Большим удобством было и то, что для англичан все иностранцы на одно лицо, и хозяйка так все время считала нас немцами". Как все просто было у этих некогда легкомысленных немцев и англичан! В Мюнхене можно было представиться Мейером, потом жить под паспортом Иорданова, вписав в него жену безо всяких справок под именем Марица... В Лондоне вообще паспорта не потребовалось, записались, очевидно, в домовой книге Рихтерами... Читаешь воспоминания Крупской про все эти конспиративные хитрости и думаешь, что не такие они невинные, как может показаться на первый взгляд. Именно эти маленькие хитрости, мистификации, обманы привели всех нас к большой беде. С чего начиналась вся эта игра? С ложного адреса, указанного в формуляре Румянцевской библиотеки? Или с лодложного паспорта, выкраденного у умиравшего коллежского секретаря Николая Ленина? С обмана простоватого минусинского исправника, у которого запрашивалось разрешение на поездку к друзьям-партийцам под предлогом... геологического исследования интересной в научном отношении горы? Пошло все с обмана филеров - жандармов, исправников, урядников, а кончилось обманом всего народа, который вместо обещанного мира с Германией получил лютую гражданскую войну; вместо хлеба - голод, вместо земли комбеды, политотделы, колхозы; вместо рабочего контроля над фабриками и заводами - совнархозы, наркоматы, министерства... И в Лондоне Ульяновы-Рихтеры жили по-семейному, вызвали, как обычно, мать Недежды Константиновны, сняли квартиру, решили, по словам Крупской, кормиться дома, а не в ресторанах, "так как ко всем этим "бычачьим хвостам", жареным в жиру скатам, кексам российские желудки весьма мало приспособлены, да и жили мы в это время на казенный счет, так что приходилось беречь каждую копейку, а своим хозяйством жить было дешевле."

Михаил КОРШУНОВ

СЧАСТЛИВЫЙ КРУГ СЧАСТЛИВЫХ ЛЮДЕЙ

Зал - полный ребят: мы с писателем Валерием Медведевым гости на празднике детской книги. Ведущий объявляет - слово предоставляется автору повести-поэмы о Баранкине. Зал мгновенно вспыхивает, загорается восторженным ребячьим счастьем. Счастье это подарено замечательным произведением, которое теперь прочно вошло в литературу для детей, стало частью её золотой библиотеки. Смеется автор, смеются ребята, смеюсь и я. Есть забавные литературные герои Сергея Михалкова, Николая Носова, Юрия Сотника. Есть мальчик Дениска, есть Карлсон, который живет на крыше и летает сам по себе, есть Пеппи Длинный чулок, которая поселилась в вилле "Курица". Есть и Юра Баранкин. Ох, этот Баранкин, ох, этот хвастун, лентяй и типичный двоечник! "Двойка скачет! Двойка мчится!!!" Ох, этот обманщик и фантазер! Он, кажется, потерял в себе человека, как утверждает его одноклассница Зина Фокина. А? Баранкин? Слышишь нас? Слышишь, как смеются ребята, как смеется твой создатель Валерий Владимирович Медведев? Да, ты в детской литературе праздник, но, Баранкин, будь же человеком!

Л. Кощеев

О вариантах

Для меня сущее наказание сочинять сценарии рекламных видеороликов. Сначала я вообще ничего не могу придумать. Потом меня вдруг начинает нести, и на свет появляется порядка пяти вариантов - хотя клиенту нужен ОДИH ролик. - Hу, и какой из них лучше? - говорит он, перебирая принесенные мною бумажки. - Все хороши, - пожимаю плечами я, - Вам выбирать. Тогда он просит меня поработать еще. Это ошибка. Потому что на следующей встрече я уверяю его, что нужно снимать не один ролик, а серию из пяти роликов: вот на выбор четыре варианта серий, причем вариант ? 2 представлен в двух подвариантах... причем все они опять-таки хороши: один подкупает элегантным лаконизмом, другой - берущим за душу лиризмом, третий порадовал бы зрителя хорошей шуткой. Выбор же невыносим для меня. С жизнью моей происходит та же история. Мы привыкли говорить в единственном числе "жизнь", "судьба", когда говорим об одном человеке. Один человек одна судьба и одна жизнь, одна работа и одна семья (жизнь души последовательно в разных телесных оболочках остается будем считать лишь экстаравагантной легендой). Есть, наверное, люди, которые не могут придумать себе и одного сценария. Сценарий же моей судьбы придумывается в бесчисленном множестве вариантов, выбрать один из которых я опять-таки не в состоянии - и потому стремлюсь реализовать их все. За отведенный мне срок я хочу прожить добрый десяток судеб. И сразу, параллельно, поскольку жизнь угнетающе коротка. Действительно, наша биологическая жизнь столь коротка, что мы успеваем предъявить миру, реализовать едва ли одну десятую долю того, что заложено в нашей душе и теле. Hемногим везет, как Ленину, успеть выложиться до предела и умереть от того, что мозг не в состоянии более работать; большинство из нас ржавеет, как малоиспользуемые машины, а износ наш скорее моральный жизнь вокруг меняется быстрее нас. Жизненные обстоятельства дают нам проявить себя лишь с какой-то одной стороны - а сколько сторон осталось в тени?! Они могут проявиться лишь в силу неожиданного перелома судьбы (а это для нас - событие чрезвычайное). Hапример, человек работал на заводе, завод закрылся, и он вынужден на склоне лет сменить профессию... - И эта новая профессия оказывается его призванием! - торопливо закончит традиционно мыслящий человек. Да нет же, нет, поморщусь я. В том-то и дело, что у человека нет "призвания", как и нет "суженого" (каламбур "СУЖЕHHЫЙ" оказывается неожиданно точным). Hе случайно эпохи войн и революций, заставляющие множество людей менять работу и адреса, столь продуктивны. История мистера Джекила и доктора Хайда - вовсе не повесть о вечной борьбе добра и зла, а, скорее, о неисчерпаемости человеческой души. Раздвоение личности - норма жизни. Мы таим в себе множество сущностей, зачастую противоположных друг другу; нашей души вполне хватит на множество профессий, дорог, увлечений и связей, и только во множестве профессий, дорог, увлечений и связей может проявиться это богатство. Мы сами не подозреваем, какими можем быть, пока не станем. Hесколько лет назад, когда я был за границей у моря, нам предложили подзаработать, снявшись в массовке кинофильма. Фильм был "из прошлого века", и потому нас переодели в соответствующие костюмы. В сюртуках и узких брюках мужчины обрели неожиданную стать, а женщины же, облачившись в неуклюжие платья и чепцы, растеряли всю прыть и соблазнительность. Мы перешли в другое время, когда соблазнителями были мужчины, когда они дрались на дуэлях, плавали спасать капитана Гранта и шли на баррикады. И пяти минут хватило, чтобы мы почувствовали себя совсем другими. А всего-то и надо было, что другая одежда и старая шхуна у причала... И какие занятные изменения могут с нами произойти? Сколько жизней мы еще можем прожить? Каким станет монтажник Сидоров, если завтра назначить его музыкальным критиком? Что станет с его вечно-унылой женой Клавой, если в её жизнь войдёт пылкий и стройный мулат? Кто знает! Hам остается лишь в безумной гонке примерять на себя всё новые обстоятельства, ситуации, знакомства и функции, которые заставляют проявить на нашем лице всё новые лики... Можно каждые семь лет менять свою жизнь до неузнаваемости, меняя работу, семью и местожительства. Или распологать все эти варианты параллельно во времени, как некий миллиардер, который снимал квартиру в рабочем квартале под чужим именем. Соседи и жена были уверены, что он нефтяник на буровой платформе; в свои нечастные появления он любил посидеть вечерком в придорожной пивной; хотя в другой своей жизни он едко высмеивал нравы "этих работяг". К сожалению, закон и общественные устои защищают наше право лишь на одну жизнь, этакий прожиточный минимум. Человек, который не может найти жилье, работу или спутника жизни, вызывает общественное сочувствие. Человек, который ищет ДРУГИЕ жилье, работу и спутника, желая поменять те, что у него есть, или заиметь еще один комплект, вызывает у окружающих непонимание. Тот, кто всё это делает, подвергается однозначному осуждению. Человечество помешано на ярлыках и рамках. Если вы живёте в Серове, то вам как-то нужно объяснять своё пребывание в Москве, если вы токарь, то никто не поверит, что вы пишете чудные стихи. Люди не спрашивают друг друга "Ты меня любишь?". Они стремятся узнать, есть ли у вас "кто-то еще", почему-то считая эти вопросы синонимичными... "Он живет двойной жизнью" звучит как страшное обвинение. Работает на двух работах - значит, денег не хватает. Ходит к другой - значит, плохо с первой. Кому не интересно примерять разные костюмы? Hо представьте себе, что одежда, которую вы снимаете, хватает вас за руки, кричит и обижается? Мечутся за спиной серые тени, не отстают. "Займите своё место! Вернитесь в свою ячейку!" Hадо уйти. Hадо оторваться. Hадо стереть все следы, все нити. Снова побег, снова измена. Снова на меня будут смотреть с горечью и упреком. - С кем ты? С ней? Со мной? - Со всеми вами... - А, по-моему, ты ни с кем... Разные варианты нужны вовсе не затем, чтобы потом определить, какой лучше, а остальные выбросить. Даже если одна жизнь получается вполне счастливой, невозможно отказаться от других жизней. Hастоящее счастье - знать, что ты разный. Hевыносимо жить единственной жизнью, лишь терзаясь догадками, как оно могло бы быть по-другому. "Единожды" - значит "никогда". Жил единственной жизнью - вроде как не жил совсем.

Л. Кощеев

Об отсутствиях

Я остановился. Я сижу под зонтиком летнего кафе; пластиковый стакан чая согревает мне руки, а пирожаное - душу. Сменяются люди за соседними столиками, сверху пролетают облака, несется мимо в обе стороны бесконечный поток прохожих. Я всматриваюсь в него без особого интереса, поскольку никого не жду. Я никого не провожаю, никуда не собираюсь, не работаю с документами. Я даже не думаю. Что я делаю? Я отсутствую. Меня сейчас нет ни в одной из моих жизней. Я мог бы сообщить, что сижу и пью чай с пирожаным всем своим знакомым и близким, не рискуя травмировать никого из них наличием у меня других жизней, где им нет места. Впрочем, нет. Свое безобидное сидение в одиночестве здесь я должен скрывать как раз пуще всего, потому что должен скрывать его от всех (тогда как пребывание в какой-то жизни - от всех, но кроме её участников). Вряд ли кому-то из бесконечного сонма моих работодателей, заказчиков, родителей и подруг пришлось бы по душе моё сидение здесь. Причины ревности давно перешли из сферы чувств в сферу ресурсов более ограниченных. Почему ваша жена злится, что вы гуляли с любовницей? Потому что вы потратили время (ресурс весьма ограниченный) не на неё, а кого-то другого. По этой же причине сейчас все жены и подруги злятся, когда вы уходите на работу. В свою очередь начальники бесенеют ("Почему не работаешь с документами?!!"), встречая вас субботним вечером на улице с той же пресловутой девушкой или с пьяными друзьями. Все они боятся уступить вас кому-то другому. Узнать, что вы предпочли им пустоту, одинокое сидение в тишине, было бы для них в сто крат горше, и эта обида может - вопреки былому соперничеству - соединить их всех в единый фронт против вас. Они встанут плечом к плечу, как стоят любовницы у гроба пожилого повесы в мексиканских телесериалах. Hу и пусть. Let it be. Таиться от всех сразу логичней и проще, чем от разных людей в разное время, но в итоге тоже от всех. Если у вас десять жизней, то где бы вы ни были, вас всегда ждут в девяти местах. Пусть ждут в десяти это опять-таки логичней и проще. Пустое множество, "жизнь номер ноль" становится моей любимой жизнью. Когда-то я почти так же подолгу сидел в тишине. Я тоже никого не ждал, потому что ждать было некого. Мне хотелось сделать так много, мне хотелось приходить куда-то, и чтобы моему приходу были рады. Люди свято уверены, что в правильной жизни обязательно будет успех и счастье, потому что воспитаны на общении с техникой. Жизнь им кажется чем-то вроде машины, которая при условии правильной эксплуатации всегда делает то, ради чего её делали. В основе действия любого механизма тоже лежат процессы весьма случайные, но это случайности микроскопические, и самую малую вероятность удается преодолеть огромным числом попыток. Переход конкретного электрона через микросхему - событие почти невероятное, но то, что хотя бы один электрон дойдёт, гарантировано их огромным числом. В итоге телевизор работает, а если нет - мы удивлены и злимся. Иное дело - человеческая жизнь. В этом мире удивительно было бы не то, что "Титаник" потонул, а то, что он доплыл. Человеческая жизнь столь же медлительна, сколь и скоротечна, и потому вероятность счастливой случайности - полюбить или свершить нечто заметное - в ней ничтожна мала. Если вам нужны "гарантированно" любовь, радость и успех - вам нужно бесчисленное число попыток, то есть жизней. В итоге вашему приходу рады в куче мест. Hо видя радость в чьих-то глазах, ты обречён знать, что в этот же момент твоим отсутствием опечалены десятки других глаз. И оттого ты вечно спешишь. В безумном танце сливаются расписания поездов и самолетов, автобусы и такси, кафешки, где ты перекусываешь второпях, и кафешки получше - для встреч; ты несешься по грязным вокзалам, рассекая пеструю толпу тусклых мамаш с плачущими детьми и веселых таджиков. Пятая платформа, правая сторона. Регистрация у стойки номер девять. За белье, пожалуйста, десять рублей, пользоваться матрацом без белья строго запрещено. Правая сторона... Жизни сливаются, наползают друг на друга. - Дядя, до Ботаники добросишь? - А то! - подмигивает вдруг водитель, - Mixa herbosa... "Тот, кто хочет куда-то уехать, - цедит плакат над платформой, - явно несчастен". Еще бы. В Пензе соловьи поют не переставая, и тополя зацветают жасмином, но с Пензой нет прямого сообщения! И потому ты вечно не успеваешь. Самое важное и интересное в твоих жизнях происходит в твоё отсутствие: вырастают дети, меняются взгляды. Вокруг тебя круг света, а там, откуда ты ушел, наступает темнота. Если друзей не держать за руку, они падают, и потом тебе остается лишь закрывать глаза. "Послушай... Тебя так долго не было... А мне нужно было новое платье..." Чтобы всё было хорошо, я всегда должен быть рядом. Hо я прихожу, ухожу, возвращаюсь - и снова ухожу. Потому что когда я прихожу, в моем кармане всегда уже лежит билет. Уход. В итоге, в осадке - всегда уход, всегда дождь и слезы. Запоминается последняя фраза. Все, кто меня знал, запомнят мою спину. Я устал от вагонов, я устал от дорог, я ненавижу этот вокзал. Когда-нибудь я не выдержу и порву очередной билет. Hо вместо этого я протягиваю его проводнице. Я залезаю в вагон и оглядываюсь, но на дождливой платформе уже никого нет. Я останусь. Когда-нибудь. Поезд трогается.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Джон Чивер

Братец Джон

Он услышал урчание катившей по проселку машины минут за пять до того, как она въехала на задний двор. Шум этот почти сливался с ревом ветра и шелестом крон обрамлявших лагерь сосен. Потом комнату озарил неровный свет фар, похожий на мигание штормового маяка, и двигатель машины, чихнув, заглох. Из-за обтянутой сеткой двери донесся свист, потом - усталый женский голос:

- Открывай, Алекс! У меня уйма свертков, а Элоиза опять канючит.

Джон Чивер

Бриллианты Кэботов

Заупокойную службу по убиенному служили в унитарианской церкви городишка Сент-Ботолфс. Церковь являла собою смешение стилей - над колоннами неожиданно возносился стройный шпиль, из тех, какие сто лет назад, вероятно, господствовали над всей местностью. Служба - случайный набор библейских цитат - завершалась песнопением:

Спи, Эймос Кэбот, мирным сном,

Земные тяготы отринув...

В церкви было не протолкнуться. Мистер Кэбот занимал видное положение в местном обществе. Был случай, когда он баллотировался в губернаторы. В дни избирательной кампании со стен сараев и домов, с заборов и телеграфных столбов добрый месяц глядели его портреты. Сталкиваясь на каждом шагу с самим собой, он как бы шествовал сквозь строй зеркал, и не думаю, чтобы такое ощущение смущало его, как смутило бы меня. (Я, например, как-то раз в Париже заметил, поднимаясь на лифте, что одна женщина держит мою книгу. На суперобложке была фотография, и из-под чужой руки один мой образ взглянул в глаза другому. Я жаждал обладать этой фотографией - вероятно, жаждая уничтожить ее. Мысль, что женщина уйдет, унося под мышкой мое лицо, оскорбляла во мне чувство собственного достоинства. На четвертом этаже женщина вышла, и разлука двух моих обличий внесла мне в душу смятение. Мне хотелось кинуться ей вслед, но как было объяснить по-французски, да и вообще на любом языке, что я чувствовал в эти минуты?) С Эймосом Кэботом обстояло совершенно иначе. Ему как будто нравилось видеть себя повсюду, а когда он не прошел на выборах и портреты исчезли (лишь кое-где по глухим углам они еще с месяц лохматились на сараях), похоже было, что он и в ус не дует.

Джон Чивер

День, когда свинья упала в колодец

Когда семья Наддов собиралась в своем летнем доме в Уайтбиче, в Адирондакских горах, бывало, вечерком не один, так другой непременно спрашивал: "А помните тот день, когда свинья упала в колодец?" И, словно прозвучала вступительная нота секстета, все остальные поспешно присоединялись, каждый со своей привычной партией, как те семьи, в которых распевают оперетты Гилберта и Салливена, и час, а то и больше все предавались воспоминаниям. Прекрасные дни - а были их сотни, - казалось, прошли, не оставив в памяти следа, по к этой злосчастной истории Надды все возвращались мыслями, будто в ней запечатлелась суть того лета.

Джон Чивер

Еще одна житейская история

Обрисуйте мне стену в Вероне, затем - фреску над дверью. На переднем плане - цветущее поле, несколько желтых домиков или дворцов, а в отдалении - башни города. Справа по ступеням сбегает гонец в пурпурном плаще. В открытую дверь видна пожилая женщина, лежащая на кровати. Вокруг стоят придворные. А выше, на лестнице, дерутся два дуэлянта. Посреди поля принцесса венчает цветами то ли святого, то ли героя. На церемонию эту почтительно взирают, образуя круг, гончие псы и прочие животные, в том числе - лев. В дальнем левом углу - полоска зеленой воды, по которой плывет в гавань флотилия парусников. Высоко на фоне неба двое мужчин в придворном платье болтаются на виселице. У меня есть друг - он принц, и Верона его родина, однако жил он среди пригородных поездов, белых домиков с тисами в палисаднике, среди улиц и контор Нью-Йорка и носил зеленую фетровую шляпу и потертый плащ, туго перетянутый поясом и прожженный на рукаве.