Нуреддин

Наступил вечер, и семья Гаджи-Самеда, как всегда, собралась за столом. Мамед только что кончил писать домашнее задание и теперь исправлял ошибки. Маленькая Фатьма сидела, задумавшись, обхватив руками голову. Гаджи-Самед первый нарушил молчание.

Что притихла? —спросил он дочку.

— Трудный урок задал нам на завтра учитель. Надо написать сочинение на тему: «Делай людям добро — и тебе ответят тем же». Вот я и написала. Хочешь, прочту, а ты скажи, хорошо у меня получилось или нет.

Популярные книги в жанре Классическая проза

Кнут Гамсун (настоящая фамилия — Педерсен) родился 4 августа 1859 года, на севере Норвегии, в местечке Лом в Гюдсбранндале, в семье сельского портного. В юности учился на сапожника, с 14 лет вел скитальческую жизнь. лауреат Нобелевской премии (1920).

Имел исключительную популярность в России в предреволюционные годы. Задолго до пособничества нацистам (за что был судим у себя в Норвегии).

Кнут Гамсун (настоящая фамилия — Педерсен) родился 4 августа 1859 года, на севере Норвегии, в местечке Лом в Гюдсбранндале, в семье сельского портного. В юности учился на сапожника, с 14 лет вел скитальческую жизнь. лауреат Нобелевской премии (1920).

Имел исключительную популярность в России в предреволюционные годы. Задолго до пособничества нацистам (за что был судим у себя в Норвегии).

— Знаете, когда приятней всего путешествовать в поезде? Осенью, примерно после праздника кущей*.

Не холодно и не жарко. Вы не видите ни заплаканного неба, ни лежащей в трауре омраченной земли. Капли дождя стучат в окно и скатываются вниз по запотевшему стеклу, точно слезы. А вы сидите, как барин, в вагоне третьего класса между такими же аристократами, как и вы сами, и время от времени поглядываете в окно. Вы видите, там вдалеке плетется возок, вязнет в грязи. На возке, согнувшись в три погибели и накрывшись мешком, сидит этакое божье создание и вымещает свою злобу на бедной лошадке, тоже божьем создании. И вы славите господа бога за то, что вы сами под крышей и среди живых людей... Не знаю, как вы, но я очень люблю ездить по железной дороге осенью, — примерно после праздника кущей.

Мне это рассказал в поезде еврей лет шестидесяти, весьма приличный человек, видно, такой же коммивояжер, как я, а то и купец. Передаю его рассказ слово в слово — таково мое правило в последнее время.

— В дороге, знаете ли, если рассчитывать только на пассажиров, с которыми можно завести знакомство и поболтать, с ума сойдешь от скуки.

Во-первых, пассажир пассажиру — рознь. Есть такие, которые любят много говорить, иногда даже слишком много, так что у вас голова кругом идет и в ушах звенит от этих разговоров. А бывают, наоборот, такие, которые вовсе не разговаривают. Ни слова! Почему они не хотят разговаривать — неизвестно. Может быть, у них неприятности, может быть, их мучает катар желудка, меланхолия или зубная боль. А может быть, у них в доме ад — сварливая жена, неудачные дети, злые соседи, к тому же и дела плохи, — как узнаешь, что у другого на душе.

Почтеннейшие! Было это года за два до «конституции»*. Я тогда разъезжал по городам и местечкам, совершал благотворительное турне по Литве. Однажды, под хануку, получил я приглашения сразу из трех городов: из Могилева, Витебска и Смоленска, находящихся недалеко один от другого, — все они лежат на одной линии. Приглашения были от различных братии: от «чистых сионистов»*, «поалей-сионистов»* и «бундистов»*. Само собой разумеется, между всей этой братией царила такая же дружба, как между кошкой и мышкой. «Чистые сионисты» ничего дурного, упаси боже, про своих товарищей «поалей-сионистов» не говорили, а только писали, что «фальшивые сионисты», это им известно, собираются доставить меня в вышеупомянутые три города, чтоб использовать в интересах своей работы, которая ничего общего с сионизмом не имеет. «Поалей-сионисты» тоже не делали враждебных выпадов против своих коллег «чистых сионистов», а только сокрушались, что эти лжемессии ведут агитацию за дело, которое давно уже мертво... Зато «бундисты» со всем гневом обрушивались и на тех и на других, уверяя, что моим выступлениям на вечерах сионистов гарантирован провал... Короче, дела мои были безотрадны. Что тут делать? И я нашел решение, мудрое решение: пока — «да объединятся», а потом — «да размежуются». То есть я им ответил: «Так, мол, и так, деточки, я приеду к вам только при условии, если все вы объединитесь хотя бы на эти три вечера...» После коротких переговоров мое предложение было принято. И полетели туда и обратно письма и телеграммы по поводу моего маршрута, — какой город должен первым удостоиться моего посещения. Этот пункт достался нам труднее, чем все остальные. План менялся каждый день. Вначале было решено, что раньше всего я еду в Могилев, из Могилева — в Витебск, из Витебска — в Смоленск, а из Смоленска, через Могилев, — домой. Потом решили, что лучше ехать сначала в Смоленск, оттуда — в Могилев, из Могилева — в Витебск и опять-таки через Могилев — домой. Потом и этот план был отменен. Сошлись на том, что я прежде всего еду в Витебск, из Витебска — в Могилев, из Могилева — в Смоленск, а из Смоленска назад, через Могилев, — домой. Поразмыслив еще, выработали новый план, — моего же блага ради, — прежде всего податься в Смоленск, из Смоленска через Могилев — в Витебск, из Витебска — назад, в Могилев, а из Могилева, сразу же после вечера, — прямо домой. Дни были установлены следующие: восемнадцатое, девятнадцатое, двадцатое. Итак, запомните и держите в голове этот расчет: восемнадцатого — Смоленск, девятнадцатого — Витебск, двадцатого — Могилев. Выехал я семнадцатого, на ночь глядя, и послал три телеграммы во все три города, что приеду к назначенному сроку. Всюду подготовили все, что нужно, — плакаты, билеты, программы и так далее. По дороге к поезду я снова и снова пережевывал и повторял мой маршрут, но так как мне забили голову планами, каждый раз — новыми, я, вполне естественно, все перепутал, и мне показалось, что восемнадцатого я должен быть в Витебске, девятнадцатого — в Смоленске, а двадцатого — в Могилеве. На этом я и утвердился. Беру билет и совершенно спокойно еду в Витебск. Приезжаю в Витебск, выхожу на вокзал, брожу там полчаса, час, два часа в надежде увидеть кого-нибудь из встречающих. Ай да шатия-братия! Где же ваш порядок? Никто не явился меня встретить.

Мистер Грин находит занятиеРассказано им самим и передано его языком

– Хау ду ю ду, мистер Шолом-Алейхем? Не знаю, узнаете ли вы меня? Мы с вами некоторым образом в троюродном родстве состоим... То есть не с вами, а с вашим Тевье-молочником и его родственником Менахем-Мендлом из Егупца... Ага! Не правда ли, это вам интересно? Вы даже остановились... Постойте же со мной минуточку вот здесь, на тротуаре, поговорим немножко насчет Америки, что это за страна золотая... И не столько об Америке, сколько о ее бизнесе, о том, как здесь сохнут и дохнут в богатстве и чести, покуда бог пошлет настоящий джаб, а когда господь помог и вы уже добились настоящего занятия, тогда есть надежда со временем заработать еще, подняться выше, дорасти до этакого Джейкоба Шифа, Нейтана Штрауса или, на худой конец, до Гери Фишла, - одним словом: стать олл райт... Я пока не могу сказать о себе, что я – олл райт, но джаб, слава богу, я уже имею, и самое приятное в этом занятии то, что я дошел до него сам, собственным своим умом... Однако я вижу, что вам не терпится, вы хотите знать, кто с вами говорит? А если я вам скажу, что говорит мистер Грин, вы будете думать; зеленый? желтый? синий? Это все равно, что ничего... здесь я называюсь Грин, там назывался Гринберг. Откуда я? Из Одессы? Из Одессы... Из Егупца? Из Егупца... Из Касриловки, из Теплика, Шполы, Умани, Бердичева - словом, из тех мест... И торговал я, как все евреи. Крутил, маклерствовал, пока не настало то самое веселое время, пока не выгнали и пока мы не дотащились сюда, в страну Колумба. А тут ели, ели до тех пор, пока последнюю рубашку не проели, и тогда только начали мытарствовать по-настоящему. Никакой работой не брезгали, но ничего не удавалось. Наступил месяц элул. Пришло время осенних праздников, и я увидел, как в газетах рекламируются канторы, синагоги, молельни. В витринах магазинов появились молитвенники - обыкновенные и праздничные, бараньи рога, талесы, а публика, вижу, начала улыбаться богу, льстить ему ради бизнеса... Тогда я подумал и говорю самому себе: «Мистер Грин! До каких пор ты будешь «зеленым»? Надо и тебе поживиться от месяца элула, от десяти покаянных дней!» Но хорошо сказать «поживиться», когда можно поживиться... За что я могу приняться? Сделаться кантором? Но я никогда сапожником не был... Резником? Но мой отец никогда извозчиком не был... Раввином я и подавно не стану, потому что знаю грамоту и понимаю значение слов... Разве что мясником по строго кошерному мясу? Но я и дома никогда не торговал крадеными лошадьми... Углубившись, как ваш Тевье говорит, в такие мысли и рассуждения, я зашел в синагогу... Начало месяца элула, народ молится, читают псалмы... Помолились, тогда один из прихожан говорит: «А кто же нам протрубит в рог?» – «Протрубить? – отзываюсь я. – Разрешите мне...» Вы, пожалуй, спросите, откуда я умею трубить в рог? А дело вот в чем: трубачом я дома действительно не был. И отец мой – тоже. И дед не был. Но, – мальчишки-озорники, мы в праздники, бывало, раздобудем где-нибудь рог и спорта ради трубим в него до тех пор, пока служка не выгонит из синагоги. Короче говоря, – я это дело знаю, и, как вы говорите, – раз сказано, что он может, так о чем толковать... И вот взял я в руки рог, да как протрубила - сначала с трелями, а потом закончил на одной ноте, протяжным звуком, ну, прямо-таки отсюда до Бруклинского моста! Услыхав такую музыку, прихожане и говорят: «Откуда будете, молодой человек?» – «А не все ли вам равно?» – отвечаю я. – «Может быть, останетесь у нас трубить на праздники? – спрашивают они. – Наш трубач умер». – «Если бы это могло меня прокормить, – говорю я, – пожалуй». – «Делать жизнь, – отвечают они, – одним этим трудновато. Разве что вы бы еще что-нибудь делали к тому же...» – «А именно? – спрашиваю. – Что мне еще делать? Быть к тому же кучером? Подметальщиком или дворником?» А они мне: «Коль скоро вы трубач, то есть умеете трубить в рог, мы не можем предложить вам такие грубые работы. Единственное, что мы могли бы вам дать, это «ченс», чтобы вы могли трубить еще в одной синагоге...» Это заставило меня подумать: коль скоро я буду иметь шанс трубить еще в одной синагоге, то почему же я не могу трубить еще в двух синагогах? А почему не в трех? И я пошел по Даунтаун из одной синагоги в другую, из одной молельни в другую. Всюду делал пробы, показывал свое искусство, всюду имел величайший успех, потому что, когда я трублю в рог, сбегаются из всех молелен. Меня слушали судьи, конгрессмены, ассамблимены, и все говорили: «Поразительно!» Можете себе представить, в первый год я имел одну синагогу и две молельни. На следующий год – три синагоги и пять молелен. В нынешнем году, если Богу будет угодно, у меня намечается чуть ли не дюжина молелен, и я смогу заработать добрых несколько долларов. Вы, пожалуй, спросите, как же может один человек справиться с таким количеством бизнесов? Этого вы не спрашивайте! На то она и Америка! В этой стране кое-как приспособляются. В одном месте я выступаю раньше, в другом – немного позже, в третьем – еще позже. Я делаю все возможное, чтобы публикум был «сатисфайт», потому что если я пропущу время, я теряю свой джаб и свою репутейшн. Вы удивляетесь, мистер Шолом-Алейхем, что я употребляю больше английских слов, чем еврейских. Это из-за детей. Они у меня уже настоящие американцы и не желают ни слова говорить по-еврейски! Посмотрели бы вы на моих «боев», никогда бы не сказали, что это еврейские дети. И меня самого, когда увидите после праздников, тоже не узнаете. Незадолго до наступления месяца элул я сбрасываю свой сюртук, запускаю бороду, обретаю домашний вид... Но как только праздники пройдут, – бороду долой, надеваю свою шляпу и снова становлюсь джентльменом... Чего в Америке не делают ради 6изнеса?.. Я вижу, мистер, что у вас есть желание описать меня в газете, вы даже книжечку свою достали, - пожалуйста, на здоровье! Я вам даже спасибо скажу. Это будет для меня рекламой... Мало того, я попрошу вас и адрес мой указать: «Мистер Грин, Черри-стрит, Нью-Йорк сити..» Плиз... Надеюсь, мы еще встретимся на Аптаун... Пока будьте мне гуд-бай!

Знаменитый американский прозаик хладнокровно анализирует души своих героев — преступников и обывателей — и показывает без прикрас изнанку жизни. В романе «Преступление» перед читателем предстает лицемерное общество, которое вынуждает суд обвинить невиновного подростка в убийстве девочки.

В сборник вошли произведения, отмеченные глубоким нравственно-религиозным чувством, в том числе повесть «Серебряное озеро», исполненная символистских мотивов, и повесть «Подведение дома под крышу» — одно из самых ранних предвестий литературы потока сознания.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

В этой книге крупнейший современный русский писатель Сергей Алексеев даёт свой художественный взгляд на жизнь наших легендарных предков — сарматов и скифов, хозяев южных степей от Урала до Карпат.

Сюжет романа застаёт саров (сарматов) в тот известный исторический момент, когда персидский царь Дарий с огромным войском переправляется через Босфор и вступает в скифские земли (6 век до н.э). Перед нашими глазами проходят знаменитые эпизоды, в которых скифы водят персов по степи, не давая возможности сразиться, громят ночами их обозы, а, построившись наконец для битвы, вдруг срываются в погоню за пробежавшим зайцем, чем окончательно расстраивают психику иноземцев. Однако в обществе самих саров неладно. Расцвет экономики привёл к деградации племён. Они растолстели и потеряли былую удаль, перестали плодиться, отказались от древних законов. Ещё чуть-чуть — и более агрессивные соседи увидят их слабость и набросятся.

Молодой верховный правитель саров Ураган решает спасти дух и волю истинных саров. Он набирает войско из отроков, чтобы возродить Скуфь и старые обычаи. А также отправляет сватов в северные земли племени рапеев — «пьющих солнце» — за невестами.

Каково это после жизни на Памире, где ездил на яке и дружил со снежным барсом, а книжной премудрости до 13 лет тебя обучал родной дед, ученый-гляциолог, оказаться в обычной городской школе, среди замотанных, не всегда справедливых учителей и хулиганистых учеников, готовых лишний раз подшутить над новичком? Однако Агею, герою одноименной повести, удается справиться с трудностями, не утратить веру в себя и завоевать уважение окружающих.

Герою повести «Культяпые олени» тоже непросто. Талантливый ученик школы резчиков, он недоволен своими работами, сомневается в собственном таланте, мучаясь вопросом: как достичь точности изображения, не превратившись в заурядного копииста, сохранив в произведении искусства ощущение тайны и чуда?

С волшебным восприятием мира жителями села с поэтичным названием Кипрей-Полыхань сталкивается и молодая учительница начальных классов. О том, как ей самой удалось «научиться летать» и сохранить эту способность у своих учеников, рассказывается в повести-сказке «Кипрей-Полыхань».

В книгу включены также рассказы, написанные в разные годы.

Для среднего и старшего школьного возраста.

В этой книге собраны легенды стран средневековой Европы, повествующие о подвигах, совершенных во имя любви. Эти легенды рассказывают как о вымышленных героях, так и о реальных исторических лицах, объясняют происхождение праздников и географических названий. По их сюжетам написаны поэмы, пьесы и оперы. Некоторые изложения легенд публикуются впервые. В них вставлены фрагменты произведений средневековых поэтов.

Легенды пересказаны известной писательницей и переводчицей Софьей Леонидовной Прокофьевой, сумевшей сохранить стиль и колорит средневековых оригиналов.

Книга снабжена комментариями.

Для среднего школьного возраста.

В книгу замечательного русского писателя Василия Ивановича Белова вошли повесть «Каникулы» и «Рассказы о всякой живности».