Незванный опекун

Незванный опекун

Господин Илья Джурджевич принадлежит к тому разряду чиновников, о которых в некрологах говорится: «Ушел от нас еще один представитель старой чиновничьей гвардии». Все его особенности, все его чиновничьи достоинства могут быть выражены одним словом: точность. Он применял самые искусные приемы и даже заставлял шпионить служителей, чтобы всегда знать, какое время показывают часы начальника отделения, и каждый день в соответствии с этим подводил свои часы, чтобы никогда не опаздывать в канцелярию, а не пользовался, как другие чиновники, часами соборной церкви.

Рекомендуем почитать

Так как героя этого рассказа крестили не совсем обычным путем и уже самим случаем автору предоставлено право дать ему имя, то автор, прежде чем начать рассказ, заявляет, что его героя зовут Максимом. Читателей просят запомнить это, чтобы автору не пришлось еще раз возвращаться к этому и без того печальному факту.

* * *

Жара адская. Камни раскалились. Болота и ручьи высохли, и в отводном канале воды мало. Колесо водяной мельницы Янка Траяновича вращается еле-еле, и понятно, что перед ней полно народу. Помольщики, чтобы заслонить голову от солнца, улеглись под широкую стреху, поближе к колесу, где плещется вода и веет прохладой. Ослы тоже устроились на берегу речки, вьючные седла сползли им на бока и животы, они чешут спины о горячий песок и, подняв все четыре ноги вверх, тяжело дышат, раздувая ноздри. Заранее можно предвидеть, сколько потребуется палочных ударов, чтобы поднять их на ноги и нагрузить.

Случилось это во вторник, то есть в самый обыкновенный день в неделе, когда происходит только самые обыкновенные вещи. Солнце, как и всегда, взошло с востока; господин начальник, как и всегда, запоздал в канцелярию; хозяйка, как и всегда, с самого утра ссорилась с мужем; словом, это были обыкновенные события, которые только и могут случиться в божий вторник.

Но в этот вторник произошло и нечто необыкновенное. Рано утром ко мне пришел один весьма необычный посетитель – жандарм из окружного правления, и тем необычнее показался мне этот визит, что на глазах жандарма я заметил слезы, а так как мне раньше никогда не приходилось видеть слезы на глазах жандармов, то я не мог скрыть любопытства.

Случилось это в один из жарких июльских дней сразу же после обеда. Раскаленный воздух как пламя обжигал щеки, мостовая накалилась так, что по ней было горячо ходить, деревья поникли, а человек еле-еле передвигал ноги.

Теофило Дунич только что отобедал и намеревался, как это он делал обычно, после обеда прилечь. Обливаясь потом, он склонил свою голову на пуховую подушку, наволочка на которой сразу промокла насквозь, будто он специально окунул ее в чан с водой. И к тому же роем нагрянули откуда-то мухи; заснуть не было никакой возможности. Напрасно Теофило ворочался с боку на бок, пытаясь с головой закрыться газетами, – ничего не помогало. Тогда он поднялся, вышел из дому и побрел в соседнюю кафану, надеясь, что на улице его хоть немножко пообдует ветерком. Он сел под тент, снял шляпу и, расстегнув воротник, заказал кофе. Мальчишка-официант вылил под стол целый графин холодной воды, а затем принес чашку кофе, куда стремглав начали падать мухи.

Господин Пайя уже много лет служит чиновником-практикантом[1] в канцелярии уездного начальника. Он ревностен, аккуратен и, как говорит окружной начальник, почтенный чиновник. Вот уже двадцать лет он довольствуется «полным практикантским жалованьем»,[2] утешается посулами всех окружных начальников о переводе его в штатные чиновники и работает, работает за четверых, работает за пятерых…

Он почтителен и покорен, как и полагается ему быть по чину, уездного начальника считает существом высшим и трепещет перед ним, как когда-то трепетал перед учителем. Он не очень грамотен (в аттестации записано, что он закончил всего четыре класса начальной школы), но как чиновник он очень ценится благодаря своей памяти. Ему не нужны ни протоколы, ни книги записей, он каждую бумагу и каждую цифру в них знает наизусть. И не только это: он знает наизусть любую директиву, номер этой директивы и номер «Служебной газеты»,[3]

Я сам удивляюсь своей способности предвидеть многие события и явления. Так, уже через пять месяцев после венчания я предвидел, что у меня будут дети.

Первым появился сын с голубыми глазами, которые затем стали пестрыми, зеленоватыми, карими и в конце концов совсем черными.

Это был ужасный ребенок с удивительными капризами. Он, например, испытывал величайшее наслаждение, выдергивая из моих усов волосок за волоском. А я, еле удерживая слезы боли, терпеливо позволял ему это, так как теща объяснила мне, что я должен терпеть, поскольку отец испытывает самое большое наслаждение, когда сын выдирает ему усы. Более того, теща, чтобы доставить мне побольше удовольствия, еще и подбадривала моего тирана, повторяя одно и то же слово: «Дерг, дерг, дерг!»

В основу рассказа положен факт из биографии писателя. В 1883 году Нушич купил в Смедереве небольшую типографию и стал издавать «Смедеревски гласник» – «газету, знакомящую читателей с состоянием торговли и товарооборота, с последними новостями и забавными случаями», которая выходила два раза в неделю. Газета просуществовала недолго. В рассказе в карикатурно-пародийной форме Нушич описал свои редакторские приключения в провинциальной газете.

Другие книги автора Бранислав Нушич

«Автобиография» — одно из лучших произведений сербского прозаика и комедиографа Бранислава Нушича (1864–1938) — была написана в 1924 году.

Непосредственным поводом для ее создания послужил отказ Сербской академии принять писателя в свои члены. В одном из писем той поры Нушич рассказал о причинах, по которым он не был избран:

«Академия, как мне стало известно, обнаружила, что я недостаточно «академическая фигура» нечто совсем иное, нечто такое, от чего я действительно весьма далек. «Академическая фигура» — это тот, кто тридцать лет роется в старых книгах и после упорного труда делает открытие, что Досифей (то есть Досифей Обрадович — сербский просветитель XVIII века) впервые посетил Х. не 14 апреля, как до сих пор считалось, а 27 марта; «академическая фигура» — это тот, кто десятки лет собирает в каком-нибудь уезде народные сказки о святом Савве; «академическая фигура» четыре или пять десятилетий копается в истории сербов, чтобы написать потом брошюру в семь страничек; «академическая фигура» переворачивает чужие архивы, залезает в чужие письма, в чужие книги и уточняет даты смерти в биографиях. Словом, «академическая фигура» — это тот бессмертный, который умирает еще при жизни, чье имя забывается после первых же поминок».

Кандидаты в академики обязаны были писать автобиографии. Пародируя это правило, Нушич и создал свою «Автобиографию».

Следует отметить, что лишь в 1933 году Академия сочла возможным «удостоить» талантливого писателя звания академика.

Трифун Трифунович любил выпить в лунную ночь, хотя не был горьким пьяницей. В пьяном виде он только слегка косил одним глазом и волосы у него были не совсем в том порядке, в каком должны находиться волосы писаря третьего класса, двенадцать лет прослужившего в канцелярии. Иногда он мог и шляпу свою измять больше чем нужно, но боже упаси, чтоб он кого-либо выругал, или на кого-нибудь замахнулся стулом, или стучал кулаком по столу, доказывая свою правоту, или выражал неудовольствие И сплетничал про начальство. Он всегда был «невинно» пьян, как сам однажды выразился, когда ему пришлось отвечать за поведение, «недостойное чиновника».

«Записки» написаны в тюрьме в Пожаревце в 1888 году, впервые опубликованы в 1889 году.

В городе К. тысяча восемьсот жителей, шесть улиц, три попа, семь кафан, один окружной начальник, два пенсионера, семнадцать вдов, три учителя, две учительницы, один председатель общины, два рынка, четыре политические партии и так далее.

Чтобы избежать упрека в том, что такое начало похоже на цитату из путеводителя или из учебника географии, лучше, пожалуй, сразу перейти к рассказу об одном странном происшествии, случившемся в городке К.

Курортные брюки

В нынешнем году я опять собираюсь на курорт, только на сей раз я поеду без брюк. То есть (не поймите меня плохо) я поеду в брюках, но особого курортного костюма заказывать не буду. Один раз я ошибся и больше не хочу...

Расскажу вам, как все это произошло.

В прошлом году я решил поехать на курорт, а потому пошел к портному и заказал легкий летний костюм. Я выбрал материал и попросил портного снять мерку. Портной презрительно посмотрел на меня.

Сердце радовалось, глядя на то, как хорошо все шло в Майдан-пеке[1] до недавнего времени. Как у райских дверей, собрались тут все народы: и итальянец с острой бородкой и гармоникой за пазухой, и влах с большой головой и украденной краюшкой в котомке, и немец с голубыми глазами и молитвенником подмышкой, и словак со вздернутым носом и бутылкой ракии[2] в кармане, и кого-кого только тут не было! И все жили весело и хорошо, словно дети одной матери.

С каких уже пор помятые цилиндры валяются под кроватями, с каких уже пор у нас не было правительственного кризиса! А это так непривычно! Нет кризиса – и нам как-то не по себе, все кажется мертвым и однообразным.

Вообразите, например, что какой-то кабинет министров существует у нас десять лет. Целых десять лет непрерывно существует и не уходит в отставку.

Боже, как бы это выглядело? Думаю, это выглядело бы очень необычно.

Наши дети вступили бы уже в министерский возраст, а министрами стать не могли бы, поскольку заняты все места. И дети наши, словно бедные сиротки, бродили бы по улицам, не зная, чем заняться. А мы, родители, были бы вынуждены устраивать целые демонстрации, скандируя: «Освободите министерские места, вас просят дети!»

У него отобрали колокольчик! Говорят, господина уездного начальника рассердило, что Петроний Евремович каждую минуту звонит. Говорят также, что господин начальник при этом заметил:

– Ну, сударь мой, если у него, у практиканта, есть звонок, то мне, начальнику уезда, целую колокольню на столе заводить надо!

Петроний неправильно понял господина начальника Когда у него отобрали колокольчик, он подумал, что этот колокольчик понадобился кому-нибудь из начальства. А раз это нужно начальству, практикант спрятался, как черепаха, в панцирь своей покорности и замолчал. Он думал, что будет откладывать понемногу из своего жалованья и сам себе купит колокольчик. Но господин начальник, «в принципе» запретивший ему звонить, сказал:

Популярные книги в жанре Классическая проза

Ночью выпал снег. Густым белым покровом оделась земля.

Он проснулся с радостной мыслью о письме, которое вчера получил, об этой нежданной благостной вести; почувствовав себя молодым и счастливым, он стал тихо напевать. Затем, подойдя к окну, приподнял штору и увидел снег. Песня его мгновенно оборвалась, душу захлестнула тоска, и он пугливо передёрнул узкими покатыми плечами.

С приходом зимы для него всякий раз начиналась злая пора, мука, ни с чем не сравнимая и никому другому, кроме него самого, непонятная. Один лишь вид снега навевал мысли о смерти и разрушении. Наступали долгие вечера с их потемками, с их отупляющей, бессмысленной тишиной; он не мог работать в своей мастерской — его оцепеневшая душа была нема. Как-то раз летом ему привелось поселиться в маленьком городке в большой светлой комнате, где нижние стёкла окон были замазаны белой краской. Белое стекло походило на лёд, и, глядя на него, он испытывал непреоборимую муку. Он хотел пересилить себя, прожил в этой комнате несколько месяцев и изо дня в день твердил себе, что на взгляд очень многих людей лёд тоже прекрасен и что зима и лето суть разные воплощения одной и той же вечной идеи Бога и им сотворены, — всё было тщетно, он по-прежнему не прикасался к работе, и эта каждодневная пытка снедала его.

Рассказы Нарайана поражают широтой охвата, легкостью, с которой писатель переходит от одной интонации к другой. Самые различные чувства — смех и мягкая ирония, сдержанный гнев и грусть о незадавшихся судьбах своих героев — звучат в авторском голосе, придавая ему глубоко индивидуальный характер.

Рассказы Нарайана поражают широтой охвата, легкостью, с которой писатель переходит от одной интонации к другой. Самые различные чувства — смех и мягкая ирония, сдержанный гнев и грусть о незадавшихся судьбах своих героев — звучат в авторском голосе, придавая ему глубоко индивидуальный характер.

Рассказы Нарайана поражают широтой охвата, легкостью, с которой писатель переходит от одной интонации к другой. Самые различные чувства — смех и мягкая ирония, сдержанный гнев и грусть о незадавшихся судьбах своих героев — звучат в авторском голосе, придавая ему глубоко индивидуальный характер.

Никогда не роптал Овадия-водовоз на судьбу, напротив, находил даже некое благое предначертание в своем увечье — допустим, был бы он, как все прочие люди, разве обручился бы с девушкой, о которой болтают дурное? Теперь же, когда он калека и отчаялся найти жену (а Тора говорит: нехорошо быть человеку одному[1]), — сподобился невесты. Нашел невесту — нашел благо. Разве не молился о ней? Молись о девице, покуда не встала под хупу, встала под хупу — чиста от всякого греха. Одно лишь заставляло Овадию печалиться: чуяло его сердце, что не позабыла Шейне Сарел старых своих повадок, по-прежнему липнет, как мед, к любому парню, и не только что милуется с ними, и прячется по укромным углам, и пляшет, и многое другое, но даже нисколько не заботится, что скажут люди. А люди говорят: не разбивай стакана на своей свадьбе,[2]

Крупнейший итальянский драматург и прозаик Луиджи Пиранделло был удостоен Нобелевской премии по литературе «За творческую смелость и изобретательность в возрождении драматургического и сценического искусства». В творческом наследии автора значительное место занимают новеллы, поражающие тонким знанием человеческой души и наблюдательностью.

Романы и повести Фонтане заключают в себе реалистическую историю немецкого общества в десятилетия, последовавшие за объединением Германии. Скептически и настороженно наблюдает писатель за быстрым изменением облика империи. Почти все произведения посвящены теме конфликта личности и общества.

Рассказы. Очерки. Публицистика. 1894—1909

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Документальная биография революционера Юрия Петровича Гавена.

Иллюстрированное издание 1967 года из серии «Жизнь замечательных людей».

К вопросу о некоторых деталях биографии К. С. Мазура, героя романов и повестей А. А. Бушкова (цикл «Пиранья»)

В этой веселой книге известный журналист и телерадиоведущий Матвей Ганапольский рассказывает о секретах своей профессии жене, теще и несносной дочери.

Если вы хотите стать журналистом – купите эту книгу и выучите ее наизусть. И гонорары Лари Кинга у вас в кармане.

журнал «СПЕЦНАЗ РОССИИ», № 12 (63), декабрь 2001 г.