Невеста

Я бежал за ней из последних сил. Ноги мои болели неимоверно. Подошвы на ботинках были истерты в пыль. Но я все равно бежал. И все впустую. Она все равно была недоступна.

Неожиданно мы выбежали на лед. Я поскользнулся и чуть было не упал. А она звонко рассмеялась и, не замедлив шага, двинулась дальше. Летевший со всех сторон снег безжалостно и нервно кусал мои щеки.

— Ты идешь слишком медленно! — весело крикнула она мне.

— Я устал! Ты должна понять меня! Я бегу к тебе из последних сил, неужели ты не можешь меня подождать?!!!

Рекомендуем почитать

Долгое время мне снилась огромная огненная голова. Она открывала зубастую пасть и пыталась меня проглотить. Сон был настолько реальным, что я начал бояться спать. По правде сказать, я вообще перестал это делать. Ложился в кровать и не смел сомкнуть глаз. Просто лежал и тупо таращился в потолок. Я продержался без сна целых пять дней. Скажу честно, это далось мне с большим трудом. Под глазами у меня возникли большущие синие круги, руки стали трястись, а кофе был признан любимым напитком. Не выдержав столь долгой нервотрепки, я решил посетить психиатра. Однако психиатр сказал мне, что все это чушь, и один и тот же сон не может сниться так часто, я не иначе как привираю. Разозленный я вернулся домой и лег спать. Каково же было мое удивление, когда голова в моем сне не появилась. Я отлично выспался, выпил чай, съел завтрак и впервые за долгое время сходил на работу. На следующую ночь голова ко мне снова не явилась. И так продолжалось целую неделю. Постепенно моя жизнь наладилась, нервы пришли в норму, я стал бодр и весел. И тогда мне в голову забежала мысль, пойти и навестить психиатра, а заодно и поблагодарить его за помощь. По дороге я купил ему в подарок коробку шоколадных конфет. Ведь давно всем известно, что врачи очень любят есть доставшиеся им на халяву конфеты. Добравшись до психиатра, я постучался к нему в кабинет и увидел… о ужас! Под глазами у него были большущие синие круги, руки тряслись, а из зажатого в них стаканчика на пол проливался дымящийся кофе.

Когда хирург взял книгу в руки, она еще дышала и пела своим, особенным голосом. В ней настолько сильно звучали индивидуальные авторские нотки, что хирург недовольно поморщился. Предстоял долгий и кропотливый труд по ампутации авторской индивидуальности и покраске книги в серый цвет. Рядом стоял нервный, истощенный и, слава Гиппократу, зависимый от решения хирурга автор.

— Ну что? — спросил автор.

— Придется хорошенько поработать скальпелем. Вы явно отнеслись к своей работе без достаточного усердия. Нужно будет выдернуть авторскую пунктуацию, ампутировать авторские неологизмы, подогнать при помощи щипчиков под стандарт авторскую стилистику. В общем, вечно вы, писатели, перекладываете свой труд на хрупкие плечи книжного хирурга.

По всем правилам жанра повествование мое должно начинаться сугубо с матерных слов, ими же продолжаться и, разумеется, заканчиваться. Однако исходя из тех соображений, что самому мне претит матерная речь, я сделаю над собой усилие и постараюсь сдержаться.

Причин ругаться у меня немало — я обломался уже в пятый раз. На сей раз со Спящей Красавицей. Поцеловал ее, а она не проснулась. Я снова поцеловал, а она опять не проснулась. Тогда я начал неистово целовать ее волосы, лицо, шею, а она, не просыпаясь, влепила мне такую пощечину, что я едва устоял на ногах. Через минуту королевская стража вышвырнула меня вон из дворца и я в который уже раз поплелся восвояси.

Прежде чем ты дочитываешь эту фразу до конца, я бью тебя тупым предметом в затылок. Потом немного нагибаюсь и наношу тебе сильный удар в правый висок. Пойми меня правильно, я ничего не имею против тебя лично, но мне не нравится, когда без спросу читают написанные мной предложения. Откуда мне знать, что после прочтения ты не объявишь меня психически нездоровым субъектом? Откуда мне знать, что ты будешь достаточно прилежно читать, чтобы понять смысл написанного, и не обвинишь меня в том, что я пишу ерунду? Именно поэтому мне приходится быть с тобой осторожным и поступать подобным образом. Так что, как видишь я, как уже было сказано, не имею ничего против конкретно тебя. Даже, наоборот, готов поспорить, что мы бы вполне могли с тобой подружиться, я мог бы принести тебе на пробу бокал восхитительного красного вина, прячущегося в моем чулане, спросить твое мнение о политическом положении в стране, но теперь ты лежишь здесь с разбитым затылком, и всего этого мне уже не сделать. А все оттого, что другие уже успели скомпрометировать тебя в моих глазах, успели создать тебе репутацию недостаточно внимательного наблюдателя и язвительного человека. Ты начинаешь кашлять, и я почему-то проникаюсь к тебе сильной нежностью. Почти такой, с какой женщины любят котят и ненавидят мужчин. Мне приятно, что ты недостаточно логично мыслишь после ударов и не в состоянии опровергнуть или посмеяться над моим заявлением, даже если оно само себя опровергает и не соответствует простейшим смысловым законам. Мне даже хочется обнять тебя и сделать своей частью. Но тихо… кажется, я снова начинаю слышать шум…

Я стоял между двух дорог. Первая была давно уже мне знакома и много раз хожена. Вторая манила своей новизной, но была сплошь в камнях и всем своим видом демонстрировала долгий и трудный путь. Я никак не мог решиться по какой дороге мне пойти. И тут в голове у меня возник прекрасный внутренний голос.

Он спросил меня:

— Пойдешь по старой? Это вернее. Ты ее знаешь. От нее нельзя ожидать ничего плохого.

Я не ответил.

— Пойдешь по новой? — спросил он. — Но она ведь уже кажется, дала тебе понять своими камешками, что очень непроста для похода.

Сегодня утром я нечаянно проглотил горсть тумана. Туман плыл по улице, и я дышал им так же, как и все остальные прохожие, но вдруг почувствовал, что проглотил его. Жестким комом он прошелся по моему горлу, а потом растекся по телу. Вначале я не видел в этом ничего страшного и даже почти не обратил на него внимания, однако вскоре он поднялся к голове и захватил мой мозг. Мысли мои стали путаными, движения нескоординированными, речь сбивчивой. Ко всему прочему спустя пять минут после того, как мы с тобой встретились, я подпустил тумана в наши отношения, и ты ушла в слезах и непонимании. Я же поплелся домой, чувствуя, что туман завладел мной целиком. Лица прохожих казались мне расплывшимися пятнами. Долгое время я пытался сосредоточить на них свой взгляд, но потом смирился с поражением и отказался от этой затеи. Туман постоянно двигался внутри меня, переползая из головы в другие заповедные зоны. Когда он опустился в сердце, я почувствовал непреодолимую скуку. Безумную усталость от всех житейских проблем и духовных поисков. Скука была настолько сильной, что я даже зевнул. Тогда туман переместился в ноги, и те сразу же стали будто ватные. Не желая нормально идти, они начали подгибаться подо мной, требуя немедленного отдыха. Однако я не мог им его позволить, так как все еще торопился домой и потому насильно погнал их вперед. Ноги шли без желания. Процесс ходьбы превратился в настоящую пытку. И я уже было, хотел остановиться, как вдруг туман снова вернулся в голову, и ноги пошли быстрее. Впрочем, смысла в их быстроте уже не было, так как я совершенно забыл, куда собирался, и с трудом теперь соображал, где именно нахожусь. Туман полностью подчинил меня себе. Он прыгал из одной части моего тела в другую и тут же поражал ее собой, тут же растекался вязким дымом и замедлял любую деятельность. Когда туман опять опустился в ноги, я понял, что от него нужно избавляться, и потому активно начал пытаться его выплюнуть. Но у меня ничего не получилось. Туман накрепко засел в моем теле. С тоскою и скукой я замедленным шагом двинулся домой, с трудом соображая, что именно делаю.

Сводит с ума Инь-Ян. Всматриваюсь в этот символ и чувствую, что теряю рассудок. Начинают мерещиться кусающие друг друга за хвост рыбы. Они носятся по кругу и меняют цвет. С белого на черный. А потом с черного на белый. Я запускаю ладонь в тайный знак, но не вылавливаю ничего, кроме старого дырявого ботинка. Вот тебе и раз! На экране телевизора показывают обнаженную девушку. Ее движения плавны и грациозны. Изображение подрагивает, и девушка ежесекундно меняет цвет. С белого на черный. А потом… потом я беру стакан виски и зачем-то разбиваю его об пол. Мне почему-то кажется, что я поступаю правильно. Осколки ложатся на пол в виде символа Инь-Ян. Виски превращается в красное вино и стекает со стекол алой кровью. Девушка на экране начинает мне подмигивать. Правым глазом. Я начинаю подмигивать ей левым. Впрочем, не то чтобы начинаю… разумнее было бы сказать, что он сам начинает. А если уж совсем честно, то он просто дергается. Кровь-вино растекается по полу, его становится гораздо больше, чем было в стакане. Еще чуть-чуть, и оно затопит соседей. Я молча улыбаюсь своей теледевушке. Спустя секунду она сходит с экрана и ложится на стол. Я наклоняюсь к ней, совершенно одурманенный, желая поцеловать, но… поздно. Она превращается в татуировку у меня на руке. В гибкую и сексуальную туземку, запечатленную у меня на кисти неизвестным художником. Когда я начинаю шевелить пальцами, она танцует. Прямо посередине ее грудей проходит моя синяя венка. В вене бежит красное вино из разбитого стакана, в котором был виски. Я открываю ее, и наливаю еще один стакан. Размешиваю в нем пепел своих врагов. Закрываю глаза и медленно постигаю таинство смерти. Мне видится, как по синей реке плывет лодка, сделанная из лезвий для бритья. На лодке плывет моя теледевушка. Время от времени она танцует. В такие моменты мне хочется стать художником, чтобы запечатлеть ее танец на холсте навсегда. Однако она кричит мне: «Не стоит, ведь холст не вечен!». И я соглашаюсь с ней, отбрасывая в сторону так и не взятые в руки краски. Краски летят в воздухе, переливаясь всеми цветами радуги. Больше всего мне нравится зеленый. Цвет травы. А тебе синий — цвет неба. Но кроме красного цвета заката нам, по всей видимости, ничего не светит. Ты хлопаешь в ладони, и в дверь врывается ночь. В черном плаще, на вороном коне, она разбрасывает вокруг нас угольки тьмы. Конь топчется на месте, цокая копытами. Еще секунда и я готов буду поклясться, что это вовсе не он цокает, а капает вино из моей вены, либо на худой конец, вода из крана. Ты снисходительно улыбаешься. В тот же миг появляется солнце. Круглое, как арбуз, оно вкатывается к нам в окно. У нашего солнца почему-то черные крылья. Недовольный этим фактом я гоню его прочь. Тяжело переваливаясь на своих маленьких кривых лапах, оно уходит через балкон. Мы отказываемся его провожать. Ты говоришь, что ты женщина и поэтому никогда не сможешь быть доброй. Только требовательной. Я пропускаю твою болтовню мимо ушей. Гораздо интереснее наблюдать за тем, как стоящая на четвереньках весна старается вылакать пролитый на пол виски. Двигает своим шершавым языком из стороны в сторону. Мне не удается сдержать улыбку. Очень хочется петь. Что-нибудь веселое и оптимистичное. Танцовщица на моей руке снова начинает подмигивать. Я пугаюсь. Если так пойдет и дальше, она снова вернется на телеэкран. И мне придется писать ей письма хмурыми дождливыми вечерами. Б-р-р-р… какая же ты все-таки ревнивая! Ненавидишь мою танцовщицу. Всякий раз после занятий любовью стремишься стереть ее ластиком. Но сейчас речь не о том. Сейчас речь о шахматах. Ты сидишь в темной комнате и объявляешь сама себе мат. Со всех сторон стекаются принцы и признаются тебе в любви. Но ты монотонно талдычишь им одно и то же «мат». Как только тебе не скучно? Я отворачиваюсь и гляжу на спорхнувшую с моей правой кисти танцовщицу. Она подбегает ко мне и нежно целует меня в губы. Я оставляю у нее на шее фиолетовый засос. Спустя секунду символ Инь-Ян отпускает меня. Я стою в комнате полной книг и амулетов. Кроме меня тут никого нет. Сводит с ума. Инь-Ян.

Она стояла от него так далеко, что он ее даже не видел. Лишь чувствовал тем отростком, который бился у него в груди. Очень часто она звала его. Ее голос был настолько звонок, что проникал за каменные стены, отгораживающие их друг от друга. Стены были очень крепки и не поддавались, как бы он ни пробовал их сломать. Иногда она переставала его звать, и тогда отросток в груди бился еще сильнее. Ему хотелось во что бы то ни стало пробиться к ней и сделаться ей ближе. И вот однажды он отыскал молот и начал ломать стены. Дело это было трудное, пот заливал глаза, руки болели, ноги заваливало камнями. Однако она усиленно его звала, и, преодолевая боль, он продолжал двигаться дальше. Наконец ему удалось разбить последнюю каменную дверь, за которой он увидел ее. Она стояла за прозрачной стеклянной дверцей и улыбалась. Он взмахнул молотом, но как ни странно молот разлетелся на части. По непонятной причине стекло оказалось крепче камня. Тогда он недоуменно взглянул на нее и заметил, что в руках она держит ключ. Чтобы впустить его, ей достаточно было лишь повернуть ключ в скважине, однако она не стала этого делать. Он разбил двадцать три двери из камня, но все это было бессмысленно, так как она не хотела открыть одну стеклянную. Он смотрел на нее и не смел оторвать взгляд. На лице ее играла улыбка.

Другие книги автора Алексей Викторович Зайцев

Меня зовут Максим Орлов, мне двадцать три года, рост метр восемьдесят, вес восемьдесят килограмм, волосы русые, глаза голубые, я являюсь студентом университета и завтра у меня защита диплома и это все, что вкратце я могу о себе рассказать. Через неделю у меня выпускной в университете и скорее всего я пойду в армию, так как косить не собираюсь. Но самое главное забыл сказать – я странник и сейчас нахожусь там, где простому смертному не бывать, я в открытом космосе. При этом на мне нет ни скафандра, ни другого защитного устройства. Вам наверное интересно знать, кто такие странники и как я попал в космос, моя история начинается…

Главный герой — студент ВУЗа по прозвищу Отец, дожидается в студенческом общежитии своего родного брата, который должен приехать навестить своего близнеца. От своего однокурсника Отец узнает, что по дороге брат разбился, столкнувшись с одинокой сосной, стоящей неподалеку от дороги. С его слов на месте аварии не было обнаружено ни тела брата, ни крови, ни следов его присутствия. Отец решает посетить злосчастное место и узнать подробности происшествия. Он отправляется со своим однокурсником в Кичигинский бор, где разбился брат, на место аварии. Осмотрев останки машины, разбитой от столкновения с сосной, Отец решает осмотреть бор в надежде найти там брата, который по его предположению мог в состоянии аффекта выйти из машины и углубиться в лес. Убедившись, что в прилегающем лесном массиве брата нет, Отец решает осмотреть и чащу. Зайдя далеко в бор, Отец теряет направление и пытается выйти из леса, но… оказывается в далеком будущем. Он знакомится с виртуальным обитателем будущего, которого зовут Басмач. Басмач поясняет, что Отца похитили из тихого двадцать первого века, потому что неведомая цивилизация Инвизов посылает код его ДНК из параллельного мира через некую точку прохода, которая находится в глубоком космосе. Ученые будущего решают, что Отец сможет пояснить свою причастность к неведомым Инвизам и поможет им в установлении контакта с ними.

Сегодня утром у меня возникло ощущение, что помимо меня в комнате кто-то есть. Проснувшись, я открыл глаза и тут же уловил каким-то шестым чувством легчайшее колебание в воздухе. Я быстро огляделся по сторонам, но никого не увидел. Списав сие видение на игры невыспавшегося разума, я отправился на кухню варить кофе. Однако спустя несколько минут снова столкнулся с этим странным чувством, будто бы кто-то стоит у меня за спиной и буравит меня взглядом. Я резко обернулся, но никого не увидел. Чуть позже, уже за питьем приготовленного кофе, я почувствовал невидимку совсем рядом и чуть было не выронил чашку из рук. Где-то около меня определенно шастало какое-то невидимое существо. Поставив чашку на стол, я обошел всю квартиру, тщательно ее осматривая. Но никого так и не увидел. Не придумав ничего лучше, я отправился на улицу. Мне нужно было привести свои мысли в порядок.

Третий день подряд тебе снится болото. Ты подходишь к самому краешку спасительного берега и падаешь вниз. Медленно соскальзываешь в трясину и чувствуешь, как она тебя пожирает.

Чувствуешь, как со всех сторон на маленьких бледных ножках сбегаются противные поганки и начинают делить между собой твое неразложившееся еще тело. Устроившись рядышком не то на ветке, не то на ржавом серпе луны, я курю сигару и выпускаю в воздух красные колечки дыма. Пролетая мимо тебя, они покрываются кровью. Отдельные капельки попадают на бледные поганки, и те превращаются в мухоморы. Сидящая на дереве птица наблюдает за тобой крайне пристальным взглядом. Тебе даже кажется, будто она хочет насладиться тем моментом, когда болотная жижа прорвет твои губы и начнет заполнять собой горло. От предчувствия этого момента тебя передергивает. Ты предпринимаешь отчаянные попытки выбраться из трясины, но все они ни к чему не приводят. Болото поглотило тебя почти полностью. И вот уже, чувствуя скорое приближение последнего кашля, ты начинаешь вспоминать посещавших твою жизнь людей. Но меня ты совсем не помнишь. Я давно позаботился о том, чтобы забрать свой зонтик с вешалки в гардеробе твоей памяти. Насладившись зрелищем, птица улетает. Дерево остается пустым. Ветер срывает с него последние сухие листочки. Ты смотришь на меня умоляющим взглядом. Ты хочешь, чтобы я, как и в первые твои два сна, спрыгнул вниз, взял длинную соломинку-тростинку и выпил через нее все болото, освобождая тебя из его пут. Но мне осточертела эта игра. У меня в желудке бурлят фонтаны. Я спрыгиваю вниз и ухожу как можно дальше. Ты остаешься одна. А впрочем… ты остаешься с надеждой… с надеждой заманить кого-то еще. Кого-то, кто так же безропотно будет готов иссушать ради тебя болото, в котором погрязла твоя бледная, похожая на поганку душа.

Драконья лапа прихлопнула меня, прежде чем я успел родиться. В первый день своего существования я уже был обычным мокрым местом. Кости мои были сломаны, сердце пестрело костяным крошевом и плевалось кровавыми струями, насыщенными белком и прочей питательной дрянью. Открыв глаза, я долго смотрел на синий саван неба по которому, уродливо кривляясь, плыло больное гнойно-рыжее солнце. Я морщился, глядя на этот мир, и корчился от боли в желудке. Сперва я думал, что желудок болит от голода, но когда поймал белую мышь со скользкими розовыми лапками, то даже не сумел ее проглотить, значит, голод мой был не так силен. Плед, под которым я лежал, ежедневно пропитывался моей кровью, и я вынужден был писать на нем кривые, козыряющие своей неразгаданностью иероглифы. Когда глаза не удавалось открыть, я представлял себя кротом, ползущим по туннелю, и от этой игры жизнь в мире людей казалась более веселой и безопасной. Ноги мои со временем вросли в землю и стали необычайно сухими, из-за чего мне было ужасно трудно сделать хотя бы шаг, чтобы в ту же секунду не упасть и не разбить себе лицо. Поэтому в то время лицо мое часто кровоточило. В некотором смысле в то время я кровоточил весь. Некоторые балбесы думали, что я лежал в больнице, но это было не так, я не имел к больнице никакого отношения. Мысли мои были чисты ………………………………………… …………………………………………………………………… …………………………………………………………………

Однажды меня и моего друга Федора пытались поймать вареные раки. Для этого они бросали в реку наживку и ждали, когда мы на нее клюнем. Наживка была самой разнообразной: импортные автомобили, высокоинтеллектуальные блондинки, модные особняки и даже кубик Рубика. Однако мы с Федором упорно не попадались. Тогда раки придумали куда более подлое занятие — купив в ларьке напротив кипятильник, они опустили его в реку, где мы плавали, и стали ждать, пока мы закипим. Но мы и тут не ударили в грязь лицом. Выкупив у пингвинов из дальнего залива несколько порций мороженого, мы обмазали им кипятильник и простудили его настолько, что он зашелся кашлем, а позже совсем сошел на нет. Что тут началось! У раков глаза из орбит повылазили, панцири полопались, клешни поотваливались! В общем, ужас похлеще, чем в российских новостях! Ну а мы с Федором из реки выплыли, раков из кастрюли повытаскивали, полакомились как следует и отправились спать. А если кто не знает, то раки — это такие покрытые панцирем пресноводные животные… Шучу конечно, всем ведь известно, что никаких раков никогда не было и нет.

О чем вы мечтаете? О мире во всем мире? О чистой и бескорыстной любви? Творческой самореализации? Все ваши мечты мелочны и банальны! Ибо мечтать надо о кожаных штанах! Именно так думал в свои семьдесят восемь лет Афанасий Федорович Бойша. Мечта эта волновала его душу уже не первый год. А если говорить точно, то ровно восемь лет и девять месяцев, с тех самых пор как почтенный ветеран, член Союза писателей, или, проще говоря, Афанасий Федорович Бойша, увидел по телевизору рекламу мотоцикла «Харлей-Дэвидсон». В рекламе этой показывали, как молодой небритый парень проезжает по улице на мотоцикле, хватает за талию, проходящую мимо длинноногую блондинку и сажает ее на свой роскошный мотоцикл возле себя, после чего подобно ветру уносится прочь. Афанасий Федорович видел рекламный ролик всего один раз, но этого ему оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы понять, что ему не нужен ни мотоцикл, ни длинноногая блондинка, а нужны модные кожаные штаны, такие же, как у главного героя ролика. И как только Афанасий Федорович это понял, так сразу же отправился в ближайший магазин одежды. Однако, к своему глубочайшему сожалению, кожаных штанов он там не нашел, видимо, к тому времени их все уже успел выкупить парень из рекламного ролика. Афанасия Федоровича это событие рассердило невероятно.

Это тот конец, который распадается в моем мозгу. Кислые стены разложений плюются ветвями холодных брызг стали. Игра не окончена, потому что у меня есть ненависть. Это конец, но не для тебя, не для меня, не для нас. Ты умираешь оттого, что… бац!!! И у меня есть голос! Он поет… умирай рано, но весело. Если ты сыграешь мелодию, то я спою песню. Твой конец, мой конец. Люди умерли. Где луна, там и солнце. Они гниют вместе. Пролегая, ползет темный свет. Точка, запятая, скобка, кавычка. Везде ищешь смысл. Он есть, но ты смотришь не верно. Не понимаешь… Говоришь то, что у всех на устах. Мир распался, и в нем нет смысла. Они теперь хотят сдохнуть. Чертовы мерзавцы не найдут теперь смысла. Будут тонкими удочками ловить разумную рыбу в этой мертвой реке. Когда я стану похож на солнце, ты начнешь сдирать с меня кожу. Раз, два, три, у тебя не осталось игрушек. Играй теперь в игры Эрика Бернса. Я побегу за тобой вприпрыжку, чтобы убить тебя. Ты ставишь запятые там, где они не нужны. У меня есть третий глаз, который я выжег красками и гуашью. Время от времени он отражает свет звезд и тайны вселенной. Когда-нибудь ты сможешь его увидеть. Тогда конец заполнит твой разум. Склоняю слова как хочу. Уродую фразы и предложения. Целенаправленно ругаюсь со смыслом. А проклятые мерзавцы привыкли видеть его лишь в связности. Что ж, придется дать им хорошего пинка. Такого, чтобы они улетели, выбив своими рыбьими телами окна, распластавшись безглазыми василисками на обоях твоего искаженного сознания. Мятный запах нераскрытой тайны. Где-то чиркнула спичка, и прошел гуталиновый дождь. Белки по норам, ежики рисуют шаманскими иглами чужие болезни. Из огня ушли образы солнца. Хочется взять его за горло и вырвать кадык. Мне кажется, я становлюсь сентиментальным, когда солнце харкает кровью. Такой чудесный закат, что ты! Я давно не припомню таких радостных птичек, когда они клюют вены, жизнь кажется сказкой. Если хвост не врос еще в землю. Нам мохнато-кусачим очень тяжело оторвать свои ноги-коренья от земли. И что ты в них нашла? Они же тростниковые! Ха, а ты и не знала! Если бы я не любил тебя так сильно, то вырвал бы тебя с корнем из своей души. А так слишком больно… крепко вросла. Вот он Over. Такой безграничный, что хочется плакать. И дрожь бьет словно кувалда. Думал, раз камень, значит живая. Клавиатура сознания. Проклятые мерзавцы притаились и ждут развязки. Цепляются за кусочки фраз в надежде связать его с нами. Однако дым уже кончился, дождь выветрился, луна сменилась закатом. А крем сменился забором. По темному небу идет чужой дом. Дать бы всем разом в загривок. Не намерен плясать под вашу дудку. Что хочу, то и ворочу. Подавитесь своими жанрами и стошните свой пресловутый поток сознания. Разотрите глаза у себя по лицу. Пусть липкие пальцы окажутся водорослями. Иначе я не играю. Еще что? Ишь чего захотели? Семерку вместо вопроса! Каковы ваши замечания? Есть ли здравые предложения? Хотелось бы выслушать! Ну, нет, вы бормочите больной и бессвязный бред, уважаемый! Все мы, что называется с Марса. Твоя гуманоидная душа слишком жуликовата, для того чтобы попасть в рай, но я буду за тебя молиться. Теперь солнечно. Слишком все это красочно. Чувствуешь Over?

Популярные книги в жанре Современная проза

Ирина Полянская

Переход

Сегодня самый длинный день, 22 июня. Солнце поднялось на вершину года, и теперь, пройдя зенит, медленно склоняется к горизонту светового дня, к горизонту года, то и дело зарываясь в снежные сугробы облаков, и сверкает оттуда ликующим светом грядущей жизни, которая разлита за чертой горизонта, за пределами видимости, за чередой таких же сияющих или тихих мглистых дней. Воображение привстает на цыпочки, тянется за этой красотой, как стая легких перистых облаков за солнцем, но ничего не может разглядеть сквозь огненную, зияющую в полнеба щель, куда оно уходит... Вдоль этой полосы, постепенно входя в область сплошных туманов, пробирается крохотный, едва видимый с земли самолет; в нем сидят триста человек, и в это трудно поверить, потому что если поднести кончик мизинца к переносице и прищуриться, то крестик самолета, мелкая буковка, бесследно исчезнет, будто и не было, и если уж кончиком мизинца можно стереть с неба самолет с тремястами пассажирами, вцепившимися в подлокотники кресел, то что говорить о прочих вещах, которые так же легко снять с глаза, как соринку, что говорить о жизни невидимой, но зовущей нас с той же неодолимой силой, с какой солнце, начиная с сегодняшнего дня, станет отзывать прочь по одной светоносной секунде. На самом деле это игра зрения - что самолет маленький, - оптический обман, один из тех обманов, в результате которых разгораются даже войны; войн бы не было, если б зрение не обманывало, если б его фасеточные ячейки, как и клетки головного мозга, в своем большинстве не были бы заполнены тьмой. Наше зрение - мизерная дробь сияющего числа, огромного, как солнце, поэтому мы все видим иначе, чем оно есть в действительности... об этом я думала сегодня в полдень, отправляясь в парк, чтобы посмотреть на цветы.

Евгений Попов

НОВАЯ АТМОСФЕРА

- Видите ли, атмосфера - это воздушная газообразная оболочка, окружающая нашу Землю. Это, по удачному выражению одного ученого, шуба Земли. Только благодаря атмосфере существует жизнь на Земле. Голубой цвет неба и тот объясняется рассеиванием солнечных лучей в атмосфере. Раньше атмосфера состояла из кислорода. Немного азота, немного водяных паров. Как вас в школе учили. Вы ведь в школе-то учились?

- Учился. Я окончил десять классов.

Евгений Попов

Пуговицы от новых штанов

или ВНЕШНЯЯ якобы РЕЦЕНЗИЯ на книгу Эстерхази П. Записки синего чулка и другие тексты. Эссе, публицистика. Составление, послесловие и перевод с венгерского В. Середы. Редактор Е. Шкловский. Формат 60х90 1/16. Бумага офсетная № 1. Тираж 2000 экз. Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных оригиналов в ОАО "Ярославский полиграфкомбинат". - М., Новое литературное обозрение, 2001

Евгений Попов

В кривом воздухе

Эссе

Я теперь всю свою сознательную жизнь разделяю следующим образом:

1. До 1953 года, когда помер Сталин;

2. До 1964 года, когда была "оттепель", а потом скинули Хрущева;

3. До 1985 года, когда в результате коммунистического маразма возникла "перестройка" во главе с Горбачевым;

4. До 1991 года, когда Ельцин залез на танк и отменил большевиков;

5. До 20 час. 30 мин. воскресенья 14 марта 2004 года, когда загорелся и сгорел Манеж.

Михаил ПОПОВ

ИСПЫТАНИЕ

Во дворе на Васю не обращали внимания. Не били, но и не любили. Ему позволено было путаться под ногами, бегать за мячом, улетевшим с футбольного поля в овраг за бараками, стоять за спинами старших пацанов, играющих в карты или в чику. Вася благоговел перед лидерами двора. Рыжим Собакиным, цыганом Зазой и сыном милиционера Сашкой. Он не смел обратиться к ним с вопросом. Был бы рад подружиться с кем-нибудь из ребят помельче, но даже третьеклассники, видя, как с ним обращаются старшие, обращались с ним так же.

Елена Попова

Седьмая ступень совершенства

Роман

От автора

В первые месяцы после войны мой отец, военный журналист, стоял под деревьями под дождем и смотрел на замок, в котором жил Гауптман. Он мог явиться туда как воин-победитель, пройти в грязных сапогах по навощенным полам... Но он стоял, кутаясь в плащ-палатку, и смотрел, как прогуливается по балкону живой немецкий классик, испытывая при этом робость и благоговение. И так и не посмел подойти...

Кэтрин Энн Портер

ГАСИЕНДА

Уже ради одного того, чтобы посмотреть, как Кеннерли оккупирует поезд, битком набитый темнокожим народцем, стоило заплатить за билет. Мы с Андреевым бездумно плелись вслед за этим колоссальным тараном (вполне обычного роста - Кеннерли был разве что на голову выше среднего индейца, зато его духовное превосходство в эту минуту не поддавалось учету), прокладывавшим себе дорогу сквозь вагон второго класса, куда мы впопыхах влезли по ошибке. Теперь, когда истинно народная революция (да будет благословенна ее память!) пробушевала и отгремела, в Мексике переименовывали все и вся - по большей части, чтобы создать видимость улучшения всеобщего благосостояния. И как бы вы ни были бедны, непритязательны или скаредны, вам не ехать в третьем классе. Вы вольны ехать в веселом, хоть и безалаберном, обществе во втором или степенно, с удобствами - в первом, ну, а если раскошелитесь, можете не хуже какого-нибудь состоятельного генерала с Севера раскинуться на царственном бархате пульмана. "Красота-то какая - ни дать ни взять пульман", - так обычно выражает свой восторг мексиканец побогаче... В этом поезде пульмана не было, иначе нам бы его не миновать. Кеннерли путешествовал с размахом. Свободной рукой разрезая толпу, другой - рывками подтаскивая дорожную сумку и портфель разом, он напористо пробивался вперед с брезгливой миной на лице, дабы ни от кого не укрылось, как оскорбляет его вонь, "такая густая, - по выражению Кеннерли, - что хоть ложкой ее хлебай", которой несло от кавардака, где смешались обмочившиеся младенцы, загаженные индюшки, отчаянно визжащие поросята, кошелки с провизией, корзинки с овощами, тюки, узлы с домашним скарбом; однако, несмотря на всю неразбериху, каждая кучка жила своей отдельной жизнью, лишь изредка из самой ее гущи со смуглых радостных лиц скользили по проходящим глаза. Радость их никакого отношения к нам не имела. Они радовались тому, что могут сидеть-посиживать, и даже ослика не надо нахлестывать, их и так привезут куда надо, они за час проедут столько, сколько раньше едва успевали пройти за день, да еще поклажу приходилось тащить на себе... Пожалуй, ничем не нарушить их тихого восторга, когда они наконец рассядутся среди своих пожитков и паровоз, этот загадочный, могучий зверюга, легко помчит их километр за километром, а ведь прежде им с таким трудом давался здесь каждый шаг. Шумливый белый человек их не пугает: они уже успели привыкнуть к нему. Для индейцев все белые на одно лицо, им не впервой встречать этого расходившегося мужчину, светлоглазого, рыжеволосого, бесцеремонно проталкивающегося сквозь вагон. В каждом поезде имеется один такой. Если им удается оторваться от своих всегда таких захватывающих дел, они провожают его глазами; без него им поездка не в поездку.

Кэтрин Энн Портер

КРАЖИ

Когда она вчера пришла домой, сумочка была у нее в руке. Сейчас, стоя посреди комнаты, придерживая на груди полы купального халата и еще не повесив сушиться мокрое полотенце, она перебрала в уме вчерашний вечер и ясно все вспомнила. Да, она тогда вытерла сумку носовым платком и, раскрыв, положила на скамеечку.

Она еще собиралась ехать домой по надземной железной дороге, заглянула, конечно, в сумку, чтобы проверить, хватит ли у нее на проезд, и с удовольствием обнаружила в кармашке для мелочи сорок центов. И тогда же решила, что сама заплатит за билет, хотя Камило и взял за правило провожать ее до верха лестницы и там, опустив монету, легонько толкать турникет и с поклоном выпускать ее на перрон. С помощью кое-каких компромиссов Камило выработал действенную и вполне законченную систему мелких услуг, в обход более существенных и хлопотливых. Она дошла с ним до станции под проливным дождем, помня, что он почти так же беден, как она сама, и когда он предложил взять такси, решительно отказалась: "Ни в коем случае, это просто глупо". На нем была новая шляпа красивого песочного оттенка, потому что он никогда бы не додумался купить что-нибудь темное, практичное; он надел ее в первый раз и вот - попал под дождь. Она все время думала: "Ужас какой, на что же он купит новую?" Мысленно она сравнивала ее со шляпами Эдди - те всегда выглядели так, точно им по меньшей мере семь лет и их нарочно держали под дождем, а между тем Эдди носил их небрежно и естественно, как будто так и надо. Камило - тот совсем другой: если бы он надел старую, поношенную шляпу, она и выглядела бы на нем только старой и поношенной, и это безмерно огорчало бы его.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

По каменному полу монастыря неторопливо шли две мыши. Одна была большая и белая, другая маленькая и серенькая. Большая белая мышь медленно и величественно переступала на задних лапках, следом за ней, неуклюже переставляя лапы, семенила серая мышь.

— Скажи, Твин, в чем на твой взгляд смысл мышиной жизни? — спросила приятным бархатистым голосом белая мышь своего спутника.

— Ах, Рудольф, Рудольф! Вот вечно ты задаешь такие вопросы. Ну не знаю… наверное, в том, чтобы отыскать в мышеловке кусочек не слишком еще засохшего сыра и не попасться.

Чувство страха набросилось на меня внезапно. В тот самый миг, когда я сделал глоток чая из кружки, руки мои уже дрожали. Пытаясь развеять нахлынувшее наваждение, я подошел к окну в надежде найти успокоение в созерцании неба. Однако за окном все как назло заволокло туманом. Я вгляделся пристальней в попытках отыскать снаружи хотя бы лучик света, но чем внимательней я это делал, тем страшнее мне становилось. Тени, что еще недавно казались мне обычными прохожими, теперь стали видны куда более явственно. Глядя на них, я отчетливо видел перед собой темных крылатых тварей, скалящих в глумливых усмешках зубастые рты. Внезапно одна из них меня заметила. По ее взгляду я понял — она догадалась о том, что я вижу сквозь туман ее истинную природу. Тварь неприятно улыбнулась и растаяла в воздухе. Я мигом отпрянул от окна и начал искать успокоительное. Мне не хотелось верить в то, что реальность такова, какой я ее увидел сегодня. Отыскав нужные мне таблетки, я услышал осторожный стук в дверь. Спустя минуту стук стал требовательнее. «Наверное, нужно найти какое-нибудь оружие», — подумал я. Однако от этой мысли мне стало не по себе, — я не желал причинять кому-либо страданий и боли. Спустя минуту дверь разлетелась в щепки, и в комнату вползло нечто странное. Не знаю, как это назвать. У этого создания не было ни рук, ни ног, ни лица. Это была некая темная субстанция, все время менявшая очертания. То она становилась похожа на клочья тумана, которые сплелись воедино, то на огромную каплю черной смолы, то просто на гигантский столб дыма. У меня снова мелькнула было мысль об оружии, но я вдруг понял, что не смогу причинить вред даже этому странному существу. Внезапно существо превратилось в моего лучшего друга. Я как во сне протянул ему руку, а он вдруг ударил меня сапогом в солнечное сплетение. Я упал на пол и стал задыхаться. Когда немного пришел в себя, надо мной вновь стояла лишь черная капля смолы. Спустя несколько мгновений она превратилась в мою возлюбленную. Я машинально потянулся к ее губам, но вместо поцелуя она впилась зубами мне в горло, вгрызлась в него как собака. Вскоре силы меня покинули и я, скорчившись на полу, молча затрясся в ознобе.

Из дрожащих пальцев в очередной раз выпадает склеенное моей болью письмо. Рассыпаясь на тысячи крохотных кусочков, оно снова становится непригодно для чтения. Впрочем, я уже читал его. Тысячу раз. Я знаю его наизусть. И главное для меня это не прочесть, а именно склеить. Я нагибаюсь и хватаю с пола горсть рассыпавшихся бумажек. В ту же секунду они обращаются в сажу. В этом нет ничего удивительного. Письмо давным-давно сожжено.

2

Не удается смахнуть с твоей щеки пролившиеся год назад слезы. А бабочка, засушенная и приколотая иглою к красивой бархатной ткани, никак не желает взмахнуть крыльями и полететь. Каждый день я беру ее на ладонь и жду. Но она не двигается. В ее глазах ничего не меняется. Я вынимаю из ее сердца иглу, которой бедняжка приколота к бархату, но у меня не получается вынуть иглу, которая год назад вошла в ее сердце.

Лицо — это нос, глаза, губы и уши. Хотя нет, глаза, нос, губы и уши. А впрочем, еще можно добавить волосы, щеки и подбородок. И тогда получится то, что я называю лицом. Лицо находится от меня на некотором расстоянии, и я могу оценить каждый его элемент. Могу наслаждаться видом носа, а могу позволить себе побаловаться рассматриванием ушей. Ибо у меня много времени, а лицо пока неподвижно. Более всего мне нравятся губы, ярко красные, влажные, зовущие к поцелую. Иногда они открываются, но сейчас не совершают не единого движения. Это заставляет меня перевести взгляд на глаза. Глаза, разумеется, закрыты. Обидно. Я люблю смотреть в раскрытые глаза. В широко раскрытые глаза. Приходится сосредоточиться на ушах. Через минуту создается ощущение, что уши сосредоточены на мне. Меня передергивает от этого чувства. Про подбородок и волосы даже и говорить не хочу. А что тут говорить? Пусть лучше они меня обсуждают. Время спустя лицо начинает просыпаться. Глаза открываются, губы двигаются, уши начинают прислушиваться. И тут я вспоминаю про лоб! Как я мог про него забыть? Ведь лоб — это, черт возьми, тоже лицо. Точнее элемент лица. Причем довольно важный. Или влажный? Влажный от пота, но важный для меня.