Нет и не будет

Н.Маркелова

НЕТ И НЕ БУДЕТ

Всем, кто живет мечтой, посвящается.

Никто уже не помнил ее настоящего имени, все от мала, до велика звали ее Венди. Да и она сама не вспоминала его, если только не заглядывала в паспорт, а это ей было делать вовсе незачем. И все, весь город, считали ее чокнутой...

Как-то в детстве в библиотеке она наткнулась на старую потрепанную книгу, и сердце ее екнуло от предчувствия чуда. Это была сказка о Питере Пэне. Неделю она глотала слово за словом, забыв о своих нехитрых детских развлечениях и друзьях, а когда последняя буква, была прочитана, поспешила во двор, чтобы посвятить своих товарищей в таинство чудесного острова.

Другие книги автора Наталья Евгеньевна Маркелова

Кто-то думает, что любовь – только результат химических процессов в мозгу. Кто-то считает, что она – самая большая загадка Вселенной… Ну а авторы этого сборника уверены, что Любовь – это настоящая Магия. И хотя вам предстоит прочесть про эльфов, драконов и колдунов, про невероятные приключения и удивительные события, знайте, что на самом деле в каждом рассказе этой книги речь идет о Любви.

И самое главное! В состав сборника «Любовь и Магия» вошли произведения не только признанных авторов, таких как Елена Звездная, Анна Гаврилова, Кира Стрельникова и Карина Пьянкова, но и начинающих литераторов. Их рассказы заняли первые места на литературном конкурсе портала «Фан-бук», где более двухсот участников боролись за победу. Так что, прочитав рассказ, вы можете зайти на сайт fan-book.ru и поделиться впечатлениями – авторы их очень ждут.

Сборник «Миры Ника Перумова. Мельин и другие места» составлен из рассказов победителей литературного конкурса «Изумрудный дракон. Незаконченные сказания», проводившегося на интернет-портале «Цитадель Олмера» при участии журнала «Мир фантастики».

Н.Маркелова

ЯРКИЕ ПЯТНА

Я иду по ночному городу. Вдоль дороги тянутся коробки домов, окутанные темнотой, под моими ногами зима, грязный снег. Вся моя жизнь похожа на эту зиму, которая никогда не кончится. Бесконечная русская зима, в которой присутствует лишь один цвет серый - и от этого тупеет мозг. Моя родина, что это? Это тощие березки, тянущие к тёмному небу свои голые тонкие ручки в мольбе о помощи? Не дождётесь! Так же как и не дождусь её и я. Наверное, Богу тоже неприятно смотреть на эту серую бескровную землю. Вот это и есть моя жизнь - вечное ожидание весны. Это и есть моя родина. Родина, в которой хорошо живётся только таким же серым людям - легче маскироваться, а остальным приходиться выживать, утопая в этом грязном снегу. И иметь лишь одну возможность разукрасить его, сделать ярким, так чтобы Господь Бог, оглядывая утром землю, заметил это яркое пятно и задержал свой взгляд на России, разукрасить его своей кровью.

Н.Маркелова

ПРОКЛЯТЬЕ

И Боги прокляли его. А Он смеялся, глядя им в глаза, Он был смел и не боялся проклятий.

Тогда они послали ему ненависть, и своя кровь смешивалась на Его теле с чужой и Он смеялся.

А Боги создали Его нищим, и Он стал философом.

И Боги наслали Ему болезни и тогда Он сделался святым.

И подумав, Боги даровали Ему любовь. И вот тогда упав на колени, Он заплакал.

Н.Маркелова

А В О С Ь !!!

Разыскивается!

Тремя королевствами и советом магов,

Разыскивается особо опасная

шпийонка, убийца и ведьма

Натали!

За доставление оной в исключительно

живом состоянии будет выплачено

5000

золотом или одно магическое

желание.

Далее шли три королевских печати и печать магистра объединённого общества семи королевств. А так же рисунок девушки в мужской одежде.

Н.Маркелова

ПОДАРОК

Этой ночи Будимир ждал всю свою долгую жизнь. По крайней мере, большую её часть.

И эта ночь пришла именно теперь, когда седина посеребрила его голову и бороду, а зоркость глаз была совсем не та, что в молодости, когда он научился видеть внутреннем взором, взором, который не обманет ни хитрость врага, ни холодность друга.

Он был стар, но ещё крепок, как древний дуб и его мастерство славилось далеко за пределами его кузни. Мечи и кольчуги, ножи и щиты со знаком ворона обрастали легендами. А кони, подкованные им, летали быстрее ветра, спасая хозяина от злой холодной Мораны, и обгоняли её охоту. Он мог бы гордится своей не в пустую прожитой жизнью, но без этой ночи он бы считал её напрасной.

Н.Маркелова

ДЕРЕВНЯ

Снежное поле тянулось до самого белёсого изорванного облаками горизонта. Изъеденное язвами желтой травы, с редкой шерстью кустов и голыми душами берёзок, за что-то брошенных под ветер. Оно походило на юродивого, зачем-то боровшегося за свою никому не нужную причиняющею ему самому только боль жизнь. И во всём этом было столько всего противоестественного, что вызывало лишь отвращение.

По полю шла серая лошадь, кое-где она проваливалась в снег и с трудом вытаскивала дрожащие окровавленные ноги, очевидно содранные об острый как зубы чудовища наст. Когда позёмка запутывалась в её копытах, лошадь останавливалась и начинала жалобно ржать. В абсолютной гнетущей снежной тишине её голос походил на звон колокола, на разрушенной колокольне, над пустым заброшенном кладбищем.

Н.Маркелова

ЗДРАВСТВУЙ!

(Из цикла "Воспоминания, которых нет")

Для Наденьки Шубинской.

С низких сводов подземелья падали время от времени крупные грязные капли воды, впрочем, может быть и крови, потому как прямо где-то надомной высоко над этой конурой находилась пыточная камера, из которой меня только что и привели. А точнее сказать притащили, идти я не могла, и грубо бросили на грязный каменный пол, потом со скрежетом затворилась дверь и наступила тишина. Полной тишины вообще-то не бывает, если только там, откуда нет возврата и где как говориться все мы будем, но вот я там должна была оказаться следующим утром. Только, честно говоря, я не знала грустить мне или радоваться, если вам когда-нибудь, конечно не дай Бог, придётся повисеть на дыбе, вы меня поймёте, и теперь я лежала и размышляла о том, как же всё глупо было в моей никчёмной жизни, да впрочем, ничего и не было ни любви не друзей хороших, лишь книги, книги, книги, да поиски чего-то между строк, вот эти поиски и довели до подземелья Святой Инквизиции дочку благороднейшего человека красавицу за руку, которой устраивались целые бои. Где же вы теперь-то господа благородные рыцари?

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Георгий Стародубцов

Профилактические истории

1. Пиво

Жил был один мужик. У него было пиво. Однажды пиво пошло в магазин за картошкой. А там его другие мужики поймали и выпили. Выпили и превратились в слонов. Мелких таких, тщедушных. Уборщица стала этих слоников шваброй бить. Какие успели - залезли под прилавки. А там всякой-всячины продуктов так много, да вкусное такое. Стали слоны эту еду поглощать. И сразу выросли очень большими. И так они растолстели, что магазин не выдержал и развалился. Ударило слонам кирпичами по голове, и превратились они опять в мужиков. Смотрят, а рядом стоит мужик, хозяин пива, которое они выпили. И говорит хозяин - пойдёте на меня работать, пока не отработаете стоимость моего пива и магазина, который вы разломали.

Владимир Сухих

Самый достойный среди...

...Война компроматов во время последних выборов еще раз показала, что во власть у нас стремятся пролезть люди, совершенно для этого не достойные...- бойко трещала по радио девчушка-корреспондент. Человек в белом халате выключил приемник и еще раз внимательно всмотрелся в экран компьютера, на котором высвечивались разноцветные кривые, разнообразные столбики, кружочки и таблицы, заполненные рядами чисел. Нервно засунув окурок в уже доверху наполненную пепельницу, он нерешительно взял телефонную трубку.

А. Свистунов

Чудо по-русски

В славном городе Санкт-Петербурге вечерело. Белая ночь входила в город долгими, как последние проводы, хмурыми сумерками. На Невском, в семи комнатной квартире с евроремонтом, тихо зрел заговор.

После того как был сделан заказ, скучно стало слушать господина Мусинского. Заговорщики предвкушали выпивку и закуску. Григорий Алексеевич почувствовал нервозность ожидания и объявил перекур. Он улегся на любимый диван, выпятил живот и пускал вверх затейливые колечки табачного дыма. Вера, очаровательная зеленоглазая ведьма, в мечтах уже перенеслась на шабаш ведьм в Палермо, на Сицилию, куда была приглашена через три дня и где собиралась отрываться целую неделю. Она с удовольствием делилась своими творческими замыслами со Шмелевым, долговязым учеником чародея. А тот, активно болея за свою любимицу, смаковал подробности черного пиара русской королевы красоты. Петрович, солидный и уверенный в себе заслуженный маг, баловался затейливым пасьянсом с шестью живыми блуждающими джокерами.

А. Свистунов

(Ташкент)

Пограничная полоса

Крестик, нолик, крестик, нолик, крестик, нолик... Километры крестиков и ноликов, выписанных в одну линию. Символ безнадежно ничейной партии отразился в пограничной полосе, много лет разделяющей естественный и искусственный интеллект...

Вдоль пограничной полосы, по нашу сторону, фланировала золотая молодежь с пестрыми плакатиками в руках. Серые комбинезоны тащили лозунг: "Да здравствует мир без Исипов. Убирайтесь отсюда вон!" Люди, одетые строго и со вкусом, несли предостережение: "Каждое действие - суть необратимое". Юноши и девушки, понавешавшие на себя по паре бутафорских ног, рук и голов, выступали под лозунгом: "Мы хотим с вами!" При этом каждый выкрикивал что-то свое и в разноголосом шуме терялся смысл пламенных призывов.

А. Свистунов

(Ташкент)

Ворота Рая

Народ яростно толкался, устремляясь куда-то с невиданной ранее целеустремленностью. Она направляла людские потоки через прилегающие улицы и бодрым маршем вливала их в бурлящую массу на главной площади города. Водовороты человеческого темперамента закипали, сталкиваясь друг с другом, разбрасывая искры эмоций.

В одном из таких водоворотов волей безрассудного случая оказался Пчелкин. Сегодня утром он как обычно вышел из дома по делам, но зазевался, пораженный новизной и масштабностью явления, потерял себя в толпе и оказался на площади.

Евгений Сыч

Не имущий вида

Этот день начинался ночью. Кто-то сидел рядом с Егором и давил ему на зуб мудрости крепкими, словно железными - может и вправду железными? пальцами. Сквозь сон Егор понимал, что это просто кариес или абсцесс, как там его еще, но сейчас, во сне боль приняла для него очертания человека, и он пытался договориться по-хорошему: "Ну, хватит, хватит, видишь - ты уже совсем меня разбудил. Ну вот, я уже не сплю, ну, отпусти. Спать хочется, очень спать хочется, мне завтра на работу". А тот давил и давил, и лицо у него было невнятное: серое, гладкое, будто правильный овал непрерывно вращался вокруг большой своей оси так, что не понять, не разглядеть в частоте мельканий ни одной конкретной черты. И боль пересилила. Егор проснулся, прислушался к себе и сообразил тут же, что просто болит зуб, зуб мудрости-лишняя деталь, появляющаяся с возрастом и доставляющая столько неприятностей. Спать не получалось: будто гвоздик забивали в дупло. И не было даже серого человека, на которого он мог бы свалить боль. Егор перелез через жену, что-то недовольно хмыкнувшую во сне, поискал под диваном тапки, пошел на кухню - типовую, маленькую и неудобную. Достал из аптечки и старательно разжевал таблетку анальгина, потом еще одну, потому что боль не проходила. Сел на табуретку у окна и закурил, думая о том, что надо бы закрыть форточку - дуло оттуда и, что самое неприятное, дуло на щеку, за которой прятался больной зуб. И страшно было застудить его, но форточку закрыть он тоже не решался, все-таки вентиляция, а если закрыть, то утром в кухне будет пахнуть дымом, что вряд ли понравится жене и теще. На кухне вообще было довольно прохладно, но к этому Егор быстро притерпелся. Вот к боли - нет, от боли привычка не выручала, невозможно это - привыкнуть к приступам, к пульсирующему признаку беды. Анальгин не помогал, только подташнивало от его сладковатой горечи. А боль все не унималась, и тогда Егор, чтобы оборвать проклятую синусоиду, поставил рядом вторую табуретку и, улегшись на ней кое-как, попытался уйти от реальности, древним способом вытолкнуть себя из своей шкуры, в которой ему худо. Больно Егору, человеку с плохими зубами, значит, если я - не он, то мне не больно, Я- не он, не Егор, не человек. А кто? Волк? Нет, вряд ли, не по мне это. Волк рвет в клочья жесткие бараньи сухожилия, как это должно быть трудно. Баран? Но столько перетирать травы, грубой, с землей на корнях... Может, я камень, холодный и твердый? Нет, камнем мне стать не под силу, тяжело мне быть камнем. Я телевизор! - схватил он и задержал спасительную мысль. Я телевизор, потому что внутри у меня тепло, я принимаю то, что мне' передают, и сам передаю, не изменяя, и только оттого и для того греют внутри меня красноватым светом лампы. У меня не может ничего болеть, меня долго и заботливо делали и отлаживали и теперь я стал телевизором. Телевизоры не болеют, иначе давно бы полопались многие экраны. Я телевизор, я ничего не чувствую, а сейчас я вообще телевизор, включенный в запасное время, в короткий промежуток в большой программе. Сейчас со студии, с телецентра ушли домой дикторы и дикторши, и звукооператоры, и редакторы, и кино- и всякий народ. Кроме уборщиц, быть может, и милиционеров, которые оберегают мой покой, не дают никому без пропуска войти. А те, что с пропусками, сами не пойдут на телецентр, им там ночью делать нечего, у них давно закончился рабочий день и сейчас они спят по домам, чтобы не мешать спать мне. А завтра щелкнут тумблеры, и снова волны понесут информацию. Для всех. Но не для меня. Зачем мне? Я буду только передавать ее другим, я - с краю, лишь лампы нагреются немного. Я - не человек с плохими зубами, у которого есть все для человека и для плохих зубов: двадцать семь лет, большинство из которых в городе, без физической нагрузки, без воздуха, без микроэлементов, какие там нужны, с женой и дипломом, с тещиной квартирой и работой младшего научного сотрудника, что, вероятно, надолго. Прощай, Егор! Заходи на телевизор, когда будет что-нибудь интересное... ...Зуб уже почти не беспокоил, почти совсем не беспокоил. Так, трепетало что-то невнятное. Да и с чего бы беспокоить тому, чего нет? Откуда у телевизоров зубы? Егор держался за раз найденную линию, как за вагонный поручень, когда ноги - в воздухе. Ему казалось, он чувствует, как хрупкий, ненадежный костяной каркас переходит в спокойный серый металл. Глаз, правый, расширился, и поверху скользил слой стекла, еще тонкий. Потом он, наверное, станет в палец толщиной, согласно инструкции, чтобы предохранять телезрителей от взрыва колбы, если таковой произойдет. А второй глаз, левый, медленно, но верно уходил внутрь, чтобы стать лампой и тем приобрести качество новое, ценимое, для человеческого глаза невозможное заменяемость. А у Егора был день рожденья, и бюллетень время от времени, и отпуск каждый год. Время - передаточная цепь велосипеда, на котором Господь едет по гладкой мебиусовой дорожке бесконечности. Ведущую звездочку вращает он со скоростью - той, какая уж его устраивает, а малая крутится в совсем сумасшедшем темпе, - может быть, малая звездочка и есть наша Земля? Вряд ли, велика честь. Скорее, пылинка, подхваченная колесом на шоссе... Утро и теща застали Егора телевизором на кухне, на двух табуретках. - Эге! - сказала теща, и крикнула: - Лариса! - Ну, что там? - вошла в кухню жена. Жена? У телевизоров нет жен. Вдова? Егор не умер. Скорее всего, бывшая жена, а именовать мы ее будем Ларисой для краткости и простоты ради. - Помоги вытащить, а то мне одной не сладить. - Это что? - спросила Лариса. - А Егор где? Пускай он вытаскивает. - Давай, бери с того краю, - резковато оборвала теща. - Некогда мне, кофе варить надо, а тут к плите не пройдешь. Давай осторожненько. Да ты перехвати за середину, так руки в дверь не пролезут. Ну, понастроили... Так, ставь сюда, вечером уберем. - Мама, а где Егор? - переспросила Лариса. - Там он, твой законный. Подарочек! Считай, сбежал от тебя. - Как - сбежал? - распахнула слипающиеся глаза Лариса, - Куда - сбежал? Туфли его вон там, в прихожей стоят. - Да тут он, - принесла мать в комнату немудреный, за малое время чтобы съесть завтрак. - Вон стоит, никуда не делся. Телевизор он теперь. - Как - телевизор? - не поняла Лариса. - Некогда, мне, мама, шутить. И пошла быстро в ванную, потом в спальню, шуршать одеждой. Ей и впрямь было некогда, тоже на работу к восьми. Вышла из спальни и в прихожую, опять на туфли посмотрела: все на месте стояли, и летние, и ботинки, и кеды в пластмассовой коробке. - Да где Егор? - Говорят тебе, - помножила себя мать, - вот он, в телевизор обратился. Он и есть, оборотень. Давно я за ним замечала, никогда он мне не гляделся. - Мама, что вы говорите, какой оборотень! Это же сказки бабьи. И потом оборотень - волк. - Кто волк, а кто как, - понесла мать в кухню посуду.- У нас в Максимовне один в мотороллер перешел и за людьми ночью гонялся. Собьет и - раз, раз два раза поперек. Милиция ловила. А твой ничего, телевизор, хоть и не новый. Сам-то куда какой современный был. Хоть польза от него в дому будет. Да ты глянь на него, глянь, мне не веришь! Не узнаешь - что ли? Ну, пошла я, сегодня наша заведующая на трехдневный больничный ушла, ей лет, как мне, а туда же... Лариса глянула. И - узнала, схватилась обеими руками за грудь, самое женское место, а грудь у нее до сих пор только для красы и была, и попятилась до стенки спиной, и губами побелела. Как две полоски мелом провели. В тот день с работы она ушла рано, с полудня, все равно не работник была, хотя обычно мастер квалификации редкой. Пластическая стрижка ей хорошо удавалась, которая расческой да бритвой, и с лаком работать любила, и фен в руках, как влитой держался. А тут - ни в какую. Клиенты шипят, а один даже обидно сказал про диплом второй степени, его Лариса у зеркала вывесила после конкурса, под прозрачной пленкой диплом, и пыль на него не садится. Домой Лариса пришла в два. И то сказать - "пришла", почти всю дорогу бегом бежала. Тянула ее домой, на место беды. Раз это так легко - был человек, а стал телевизор, то и обратно, наверное, тоже просто. Прибежала, а дома никого. Кроме телевизора, конечно. Вот учудил Егор, так учудил. Кому сказать-то постесняешься. Да и привыкла Лариса к мужу и как теперь жить даже не знала. Тихо было в квартире, но беспокойно, как должно быть в доме, где один человек растерянно и бестолково ищет другого, которого нет. Лариса все облазила, не веря, хотя телевизор пялился на нее с середины комнаты ("Надо бы в угол поставить, на место для телевизоров") холодным глазом. Не мертво смотрел он, а холодно и отрешенно: так смотрят слепые, сняв черные очки. Лариса старалась его не замечать и облазила, обыскала всю квартиру. Времени на это ушло всего полчаса, хоть и два раза подряд перерыла дом. Все егорово было на месте: и костюм, и старый костюм, и джинсы, и рубашки, и куртка. И туфли тоже. Нет, наверное так и есть. Не мог же он голый уйти. И никакой записки. Ничего. Хоть бы сказал ей кто-нибудь, в чем дело. А никого в квартире, и во дворе знакомых тоже никого, и по улице тоже шли какие-то чужие люди по своим делам, мелкие какие-то, или они только сверху такими казались, восьмой этаж потому что. Чужому в такое время не очень поверишь, но хоть бы кто сказал ей, что же это такое. Ну за что? Виновата она в чем? У всех все как у людей, а у нее муж оборотень. Мать пришла только в седьмом, не одна пришла, привела какую-то родственницу дальнюю. Лариса ее не знала. Она вообще даже в тетках путалась, особенно от первого деда, что на север уехал. Мать с родственницей долго посудой звенькали, кофе пили, говорили о чем-то негромко. Да Лариса больно и не вслушивалась, она свое думала. Потом гостья заговорила громче - уходить собралась. А Лариса встала с дивана, выплюнула мокрый платок, вышла. - А пусть стоит, - сказала гостья, - пусть. Только заявить надо. - Куда заявить? - уточнила мать. - Куда заявляют - в милицию. А то ведь чуть что - вы виноваты. На работе его хватятся. И еще в ЗАГС наверное надо, и в домоуправление. Ну, да это как в милиции скажут, надо - нет. Пожилой лейтенант в жарком мундире сказал, что надо. - В телевизор, значит. Ничего, телевизор смотреть будете. - Мы? - А кто, мы что ли? Хочешь, мне отдай. Зять он тебе или не зять? Ну, ты и смотри. И чего их тянет? Третий случай уже. - В нашем районе? - поразилась мать. - Нет, в нашем первый. А Лариса все молчала. Написать, конечно, написала, что требовалось, а так - молчала. И на работе, и дома. - Ничего, - говорила мать, - Я давно взять собиралась. Теперь шубу тебе лучше возьмем. Люба из комиссионки хорошую шубу предлагала. Мех - вот такой, как волчий, а легкая. "Клуб кинопутешествий" смотреть будем, и "В мире животных". Я люблю про Африку... - Все не как у людей, - говорила мать, - но это еще как лучше. Вон у Любы муж глаза залил, да через дорогу, в магазин старался до восьми успеть. Машина его ударила, позвоночник повредила. Он теперь лежит, она за ним ходит. Представляешь? В квартиру зайти нельзя. Мужик здоровенный. Его же кормить надо, ему курить надо пачку в день. "Прима" - других не курит. А сдать она его не сдает. Кому лучше? Этот хоть стоит и все. И мать включила телевизор. Лариса смотреть не стала. С нее хватило, как включила она его тогда, одна, а там хор поет. Детский. "Я играю на гармошке". Теперь это может и к лучшему, да как знать. Может, с ребенком легче было б. Только не вышло, не судьба. Егор как мужик вообще плохой был, за первый год, пока еще мужем не был, весь вышел. Поженились, когда он уже диплом защищать собирался. Лариса его домой привела, надоело по паркам, да и замуж за него уже думала. А мать пришла. Между прочим, Лариса как знала, что мать придет. Ну, не знала, а чувствовала, и все равно - интересно даже было, как мамаша взвоет. А он напугался, прыг на середину комнаты - и сигарету в зубы, он курил тогда, а молния на джинсах разошлась, конечно - так рвануть. И мать в дверях стоит. Но кричать она не стала, тут Лариса ошиблась. А когда Лариса на аборт пошла, мать даже против была. Смотри, говорит, как бы хуже не вышло. Мальчик большой мог родиться, килограмма на четыре, - так врачиха сказала. Ну, Егор остался, не поехал в свой Новосибирск. Кто знает, может и зря, там ведь тоже люди живут. А тут он все сам себе неприятности выдумывал, что нз работе, что дома. Да когда же и где так было, чтоб все хорошо? Если плохо, так что ж - не жить, не работать? Вон шеф его - и дурак, и бабник, сразу видно, без мыла скользкий, а жить умеет, не то, что Егор. Ох, Егор! С работы его пришли двое дня через три. Заметили, конечно, в первый же день: комиссия, которая опоздавших записывает, полных двадцать минут ждала. Потом решили, что он в другой корпус с утра уехал. На следующий день задумались: может, заболел? И на третий приехали: лаборант Сережа, он как раз близко жил, и тетя Валя из профсоюза. Егор не пил и в прогульщиках не числился, ясно - заболел, и чтобы не идти с пустыми руками, местком средства выделил из специального фонда на посещение больных. Купили торт "Сказка" и банку яблочного сока. Узнали все и расстроились. Тетя Валя чепуху какую-то говорила, а лаборант вообще молчал. Потом комиссия пришла с работы, или как их еще называть? - двое из начальства, но начальства некрупного. Комиссия, одним словом. - Давайте, - говорят, - мы его к себе заберем. У нас все-таки работал, пусть и дальше работает. - Ага, - сказала теща, - никаких! Наш он, дочери моей муж. В милиции сказали - пусть у нас стоит. - А зарплату его вам кто, милиция платить будет? - поинтересовался маленький, с залысинами. - Как - зарплату? - удивилась теща, - Какая такая зарплата есть для телевизоров? - Да поймите, место его у нас вроде как пустое получается,- сказал тот, с залысинами, - ставка есть, а занимать некому. Лаборантам нельзя, у них диплома нет. Пусть он пока у нас постоит. Нам как раз телевизор нужен, только купить все не получалось. Ни по одной статье не проходит. Он у нас поработает, а зарплату его вам платить будем, дочке вашей. - Сто рублей в доме не лишние, - согласилась теща. И за деньгами Ларису уговорила пойти, как время подошло. Три дня уговаривала. А Ларисе даже легче стало, что он не дома. Не натыкаешься каждый раз. Однако через месяц телевизор вернули. Ревизия в институте началась. А Егора уволили по сокращению штатов, потому что ни одной статьи про оборотней в трудовом законодательстве нет. Через два месяца пришел в дом другой, а тещи почему-то как раз дома не было. Вечером пришел. Они с Ларисой сидели на диване и пили кофе. Когда кофе кончился, другой скользнул от колена вверх по гладкому чулку широкой ладонью вверх, и телевизор загудел неожиданно и громко, хотя был выключен. Может быть, в конденсаторах что-то оставалось? Но скоро смолк. Они отпрянули друг от друга, и тот ушел - на нее и смотреть-то было страшно. Потом пришел Митя, механик с автотранспортного предприятия. Веселый. Тридцать один ему. Этот тоже вечером. Кофе пили втроем, теща дома была. По телевизору шел хоккей, только показывало плохо. Телевизор барахлил с того самого дня. - Ничего, - сказал Митя, - показывать будет, как миленький. Починим. А не починим-другой купим. Я без хоккея не могу. Телевизор сдали в ремонт. За ним из ателье машину прислали, сказали-услуга такая. Мастер посмотрел, сказал, как Митя: - Ничего, починим. Не таких чинили. У нас работать будет как миленький. И когда выдавал обратно, сказал тоже: - Будет работать. А не будет, мы теперь за него отвечаем. Ремонт с гарантией. В случае чего - только позвоните. Запишите номер. Только вряд ли понадобится. Телевизоры в ателье стояли рядами на столах. Показывали все удивительно хорошо. Удивительно одинаково. Точка в точку. А вот дома - нет, дома он так не показывал. То есть работал вообще-то, но очень тускло, даже если яркость до отказа докрутить. Но звонить обратно в ателье, везти, гарантией пользоваться было как-то неудобно: показывает же. И решили телевизор купить новый, цветной, а этот сдать. Если старый сдашь, новый на полсотни дешевле обходится. И купили. Когда гору старых телевизоров давили на свалке трактором, хромой, с детскими глазами сторож поинтересовался: - А что же их на завод не отправят? На запчасти? - Какие запчасти! - отозвался тракторист зло и презрительно. Дело это ему не нравилось и он старался поскорее и поаккуратней с ним развязаться. Какие запчасти! Теперь таких уже не выпускают вовсе. - А если продать кому? - еще раз не удержался сторож. - Нельзя. Матценности. Списаны. Пускай новые берут - полно в магазине, туманно объяснил тракторист. И сторож ушел, потому что сказал две фразы - свою дневную норму. Телевизоры под гусеницами громко стреляли вакуумом, взрывались пустотой. Больше им взрываться было нечем.

Валентин Сычеников

Экспресс-интервью

- Представьтесь, пожалуйста. - Сычеников Валентин Вячеславович, рожден в мае 1950 года. Был строителем, геологом-полярником, с 1976 года - профессиональный журналист. - Пишете давно? - С первого класса. Сначала - стихи, песни, позже - прозу. В нынешнем году могу отметить своеобразный юбилей - двадцатилетие первой заметной литературной публикации. В фантастике дебютировал в 1982. - Ваше отношение к этому жанру? - Фантастика - способ свободомыслия. Хотя термин появился недавно, у истоков жанра, несомненно, стояли и Гомер, и Эзоп. Особая прелесть здесь не в изобретении бластеров и загалактических миров. Можно, конечно, подавать и преднаучные гипотезы, но особо манит общественное иноязычие, столь жестоко преследовавшееся во все века. - Но у нас теперь период гласности... - Потому мы и называем его "периодом". Жанр же фантастики утверждает свое бессмертие. И не техника его кормит, а все те же веково-баналъные треугольники: добро-зло-всетерпимость, он-она и кто-то, личность-общество-правители... - Ваши кумиры? - Рабле, Свифт, Гоголь, Булгаков, Маркес... - Банальный вопрос: над чем работаете? - Над "Городом Краснобаевском". Начал в восемьдесят четвертом, но "период" заставил многое передумать....

Валентин Сычеников

Нейли

Мой сосед, лежа в постели, вот уже несколько месяцев изучает трещины на потолке своей комнаты. Вместо того, чтобы просто взять и замазать их. И знаете, я приветствую это его право - не спешить. Потому что, как ни странно, именно для торопящихся очень многое происходит "вдруг".

* * *

Однажды Клоду показалось, что у Эйлин увеличились уши. Он привычно целовал ее в шею, мочку уха... когда возникло это нелепое ощущение. Переутомился решил Клод. Он откинулся на подушку, бросил в рот таблетку "томсина", закрыл глаза и уснул. Клод привык подчинять свои действия цели. Карьера - вот куда была устремлена его жизненная энергия. Учеба, армейские погоны (Клод уже в юности смекнул, что армейская карьера - наиболее благотечная) и, без сомнения - работа. Знакомства - только нужные, выгодные. Отдых - только самый необходимый. И труд, труд - до седьмого пота, до изнеможения. Короткое принудительное отключение - таблетка "томсина" была обычным средством. Наутро, вспомнив мимолетное ночное впечатление, Клод усмехнулся. Он привлек к себе жену, нежно поцеловал в губы. Показалось... что губы у Эйлин стали толще. Что за чертовщина! - Ты что, полнеешь, дорогая?- наигранно поинтересовался Клод.- Или я похудел?.. По крайней мере, я ощущаю некоторое нарушение в соотношении наших габаритов. Эйлин, буркнув: "рано еще как будто...", тем не менее бросила на мужа вопрошающий взгляд. Какую женщину обрадует полнота?! Эйлин скинула с себя халат, совершенно нагая выпрямилась перед зеркалом и принялась изучать свое тело... Инцидент скоро .забылся, и все пошло обычным, вальяжным чередом. Очередное утро, как всегда на побережье в эту пору, выдалось великолепное. Субтропическое солнце поднимало легкую дымку над океаном. Едва ощутимый бриз выгонял на водный простор однокрылые паруса яхт. Смиренно выстроились вдоль берега шеренги разнокалиберных заспанных пальм. Прилепившийся к бухте маленький курортный городок не торопился расставаться с сонной негой. Атмосферой расслабленности, томления была наполнена и небольшая вилла, снятая Клодом на время отпуска. Супруги в постели потягивали кофе, который всегда готовила Эйлин, добавляя в чашки чуть-чуть сухого шоколадного порошка, листали свежие журналы, прикидывали, чем бы сегодня заняться. Карабкаться в горы, скажем, или выйти на яхте в море, а если выйти - то просто позагорать или поохотиться на акул, которые что-то часто стали появляться у побережья, хотя, если охотиться, то не обойтись без Джека... а Джек всегда в своем амплуа: то занудлив до тошноты, то чрезвычайно шумлив и уж с ним-то встречаться особого желания не было, но без приторно-памятного Джека охоты все равно не получится... а просто загорать им надоело, так что лучше уйти в горы, хотя и там уже не раз бывали, других же развлечений здесь все равно нет и вообще - скукотища тут жуткая, хотя, конечно, они и ехали сюда именно для уединения - кстати, отпуск у Клода еще почти месяц и потому не махнуть ли им на день-другой в Нью сменить обстановку, повеселиться, а потом уж можно снова вернуться сюда, хотя, впрочем, Клод не в восторге от такой идеи и лучше уж он найдет компанию да проведет вечерок за бриджем, а Эйлин, в общем, тоже не очень-то жаждет развлечений в шумном городе, к тому же без мужа, но все-таки съездит в Нью к косметичке, массажистке, модельерше - пора "почистить перышки" и. кстати, проклятые туфли ей почему-то жмут, очевидно, обувщик что-то напутал, и она его проучит, мерзавца, а заодно и новую партию обуви закажет, а Клод-то может "гонять" свой бридж, тем более, что его даме не очень много радости от "мужичков"... Нагие их тела уже пресытились друг другом, и бесконечный диалог мог быть прерван лишь извне - отрывистым сигналом автомобиля, брякнувшим под окном. Клод тут же вскочил, выглянул наружу и прокричал: - Поднимайся, мы ждем тебя!- он обернулся к Эйлин и подмигнул: - Джек. - Чао, Джек!- Эйлин выбежала на балкон, едва успев прикрыться халатом.Какая прелесть, мне нужно в Нью, ты дашь мне свою машину! Как всегда, все дилеммы решаются закономерными случайностями. От прочих женщин, известных Клоду, Эйлин отличалась одним бесценным свойством - она поразительно быстро собиралась. Уже через полчаса Клод с Джеком остались одни. Они уютно устроились в креслах и, потягивая виски с содовой, повели неторопливый разговор, конечно, о работе. Джек, оказывается, ездил в Пост и прихватил оттуда кипу почты из Центра. Статьи, рецензии, отчеты, обзоры... телеграмма, что прилетает Френк - их руководитель и просто старый друг. Это известие их обрадовало. - А знаешь, Джек, - потирая руки, сказал Клод,- Френка, пожалуй, ждет награда... Насколько мне известно, наша игрушка скоро пойдет в серийное производство... - Чудненько,- хлопнул ладонью Джек,- надеюсь, нас тоже не обделят. - Жаль, что Эйлин уехала,- размышлял вслух Клод.- Она по-сестрински любит Френка и была бы рада ему. - Что ж, Френк будет в воскресенье, то есть, завтра. Если верить Эйлин она успеет вернуться к его приезду. Клод, тем временем равнодушно перебиравший почту, остановился на какой-то заинтересовавшей его бумаге. Джек заметил, что приятель не слушает его, дежурно спросил: - Что там? Клод ответил не сразу. Он покончил с чтением, поднял глаза от листка и рассеянно пробормотал: - Так, ничего...- еще минуту Клод сидел неподвижно, потом отметающе тряхнул головой:- Чушь какая-то!- Он швырнул листки на стол, встал, закурил, что делал крайне редко, отошел к окну. Джек поднял брошенную бумагу, пробежал глазами текст. - Н-да...- раздумчиво протянул он, еще с минуту размышлял, потом вдруг и с какой-то наигранностью захохотал:- Да брось ты, Клод! Это же пропаганда! О чем им рассуждать, если у них нет ничего, подобного нашей "Нейли"? Все это досужий вымысел, провозглашенный с высокой кафедры для того только, чтобы стращать дураков! Подумаешь, "необратимые физиологические процессы...",передразнил он, кривляясь,-"воздействие на центральную нервную систему..."- он подчеркнуто брезгливо покосился на статью.- Ты же видишь, этот умник добавляет, даже подчеркивает, что "такие процессы до конца не изучены". Какой черт, "до конца"! Они вовсе не изучены! Джек продолжал еще что-то говорить, хуля непрактичность, надуманность многих исследований. Клод не слушал. Задумчивость на его лице сменилась озабоченностью, даже тревогой. Он отвернулся от окна, блуждающий взгляд его пробежал по комнате, словно что-то ища, наткнулся на телефон. Клод ухватился за трубку, как утопающий за соломинку. - Алло, алло!- нервничал он, ожидая соединения.- Алло, Нью? Нью?! Паоло? Да, Паоло, это я , Клод. Слушай, Пасло, Эйлин еще не приехала? Да, да, она выехала утром и должна заявиться к тебе... Не перебивай! Нет, здесь великолепно... Да, совсем как в Италии... Так вот, Паоло, как только она явится - пусть немедленно позвонит мне. Понял? Да нет, все прекрасно... ничего не случилось... Извини, старина, мне сейчас некогда!- он положил трубку. - Клод,- настороженно обратился Джек,- что все это значит? - Я боюсь...- глухо произнес Клод и запнулся. - Но что случилось? Почему ты так взволнован?- недоумевал Джек.- Эйлин, мне показалось, была в прекрасном настроении... - Джек!- прервал его Клод, очевидно, на что-то решившись. Он глыбой навис над сидящим в кресле приятелем, вопрошающе глянул в его глаза.- А если мы облучились? - Ты что?- вздрогнул тот. Клод схватил друга за плечи. - Посмотри,- лихорадочно забормотал он,- посмотри на мое лицо... Ты ничего не замечаешь? Ничего? Посмотри!.. - Да ты что?- опешил Джек. - Ты не видишь?- не унимаясь теребил его Клод.- Ничего не видишь? А губы у меня не стали тоньше? А нос не вырос случайно?.. Наконец Джек сообразил. Его оглушительный хохот подействовал на Клода отрезвляюще. Он замотал головой, словно хотел вытрясти из нее мысли, как отряхивает влагу собака, вылезшая из воды, и вдруг сам разразился смехом. - Черт знает что!-выкрикнул Клод и поведал приятелю свои давешние подозрения.- Конечно, если я усыхаю - ее губы мне покажутся толще...

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Н.Маркелова

ПТИЧЬЕ МОРЕ

Он лежал в зарослях высоких трав, раскинув руки и отбросив в сторону автомат. Просто лежал и смотрел в небо. Небо полное птиц. Стояла осень и уже чувствовался лёгкий морозец, исходящий из земли, готовой отвергнуть всё живое и уснуть под тёплым белым покрывалом. Но сейчас осень лишь усиливала запахи воздуха и травы. И человек лежащий среди поля был рад этому, хотя даже горьковатый запах полыни не заглушал пропитавшей его вони пожарищ и смерти.

Н.Маркелова

Р Е К А

Ночь охватывала всю вселенную, и только река была настоящей в непроглядной пустоте. Вода шумела, вздыхала и плакала. Она походила на дорогу, дорогу куда-то далеко, далеко в иные неведомые и пугающие миры.

Да река была настоящей, а ещё девочка. Вернее девушка одиноко сидящая у реки.

И не было ничего кроме них ни земли, ни неба, ни людей, ни животных.

И тогда девушка создала песню и слёзы, а река волны и ветер.

Н.Маркелова

ТУМАННЫЙ ДОМ

Порою, когда я думаю, что будет завтра, мне становится страшно. Жизнь кажется мне банальной, как неудавшийся роман. Там в впереди либо одиночество, состоящее из работы, дома и книг, редких писем друзей и старых фотографий, напоминающих о безумной молодости. Либо семейное счастье, тоже одиночество плюс дети думающие, что они умнее и свободней своих родителей, и муж, которого даже на свадьбе ненавидишь, а тем более сейчас с отвисшим брюшком и бычьим сопением, собака, счастье которой состоит знать, что лежит на столе, и отрада долгих ночей, когда муж, насытившись, храпит тебе в бок, воспоминание той первой и последней любви. И мысли, что было бы, если не закрылись двери Туманного дома, а они обязательно, когда ни будь, закроются. Это случится не сразу, а тогда когда я предам в себе все, что так ценят там. Любовь, фантазию, безрассудность и умение бросить все. Но пока этот дом открыт для меня, и я могу войти в него прямо сейчас. Пробраться сквозь заросли давно неухоженного сада, на чьих ветвях клоками собачей шерсти висит серебристый туман и оказаться у крыльца ведущего на веранду, на которую, из открытой двери гостиной, текут звуки рояля. Мелодия кажется знакомой и в тоже время я не могу ее узнать. Я иду по белым ступеням тишины состоящей из этой нежной таящей в себе грусть музыки. Дом пуст и одновременно наполнен тенями и обрывками голосов. Если оглянуться, можно увидеть туманные образы, шарахавшиеся в сторону, но я гляжу только вперед. Гостиная - большая комната, тонущая в свете, что выливается из огромных окон. Она пуста, лишь по середине стоит рояль, за которым никого нет, но музыка продолжает искриться и два глубоких кресла у стены, в одном из них сидит мужчина Его всегда можно найти тут. Кто он хозяин этого дома, или его слуга, впрочем, разве это важно? Он отрывается от созерцания чего-то в саду и поворачивает голову, лежащий у его ног дог тоже поднимает голову и зевает во всю пасть, демонстрируя два ряда превосходнейших зубов. Мужчина жестом предлагает занять кресло напротив, я послушно опускаюсь в его глубины, собака перемещается к моим ногам. Мы молча смотрим в окно на сад, который ни когда не меняется, здесь не бывает лета и зимы, сюда не заходит весна, тут вечно царит осень. Я знаю, что раньше было иначе. Гостиная наполняется прозрачными вальсирующими парами, на мгновение лицо моего "собеседника" оживает, он с надеждой глядит на меня, словно ожидая чего-то, но пары растворяются в воздухе и он вновь погружается в себя.

Габриэль Гарсия Маркес

Другая сторона смерти

Неизвестно почему он вдруг проснулся, словно от толчка. Терпкий запах фиалок и формальдегида шел из соседней комнаты широкой волной, смешиваясь с ароматом только что раскрывшихся цветов, который посылал утренний сад. Он попытался успокоиться и обрести присутствие духа, которого сон лишил его. Должно быть, было уже раннее утро, потому что было слышно, как поливают грядки огорода, а в открытое окно смотрело синее небо. Он оглядел полутемную комнату, пытаясь как-то объяснить это резкое, тревожное пробуждение. У него было ощущение, физическая уверенность, что кто-то вошел в комнату, пока он спал. Однако он был один, и дверь, запертая изнутри, не была взломана. Сквозь окно пролилось сияние. Какое-то время он лежал неподвижно, стараясь унять нервное напряжение, которое возвращало его к пережитому во сне, и, закрыв глаза, лежа на спине, пытался восстановить прерванную нить спокойных размышлений. Ток крови резкими толчками отзывался в горле, а дальше, в груди, отчаянно и сильно колотилось сердце, все отмеряя и отмеряя отрывистые и короткие удары, как после изнурительного бега. Он заново мысленно пережил прошедшие несколько минут. Возможно, ему приснился какой-то странный сон. Должно быть, кошмар. Да нет, ничего особенного не было, никакого повода для такого состояни.