Нэсси, или Яйцо бронтозавра

Кем только не работал Роберт Клиффорд: и матросом, и вышибалой в портовой таверне и строителем, пока, в конце-концов, не стал смотрителем палеонтологическо-зоологического отдела Британского музея естественной истории. Сначала, бывшему матросу было неуютно среди гигантских костей давно вымерших животных, но, постепенно, он начал все больше узнавать о доверенных его попечению экспонатах. И вот однажды, разглядывая окаменевшее яйцо бронтозавра, и размышляя о том, как из такого небольшого яйца вылуплялся и вырастал многотонный динозавр, Клиффорд заметил, что яйцо слегка шевельнулось...

Отрывок из произведения:

Если бы кто-нибудь графически изобразил путь, пройденный по жизни Робертом Клиффордом, то получилась бы необычайно запутанная и узловатая линия, потому что Боб держался довольно сумасбродного курса. Эта линия начиналась в одной из тесных и грязных улочек Ист-Энда, фабричного района британской столицы, петляя затем по всем уголкам громадного дымного города на берегах старой Темзы, так как Боб с десяти лет зарабатывал себе на хлеб продажей газет. Из-за недостатка времени и интереса мальчишка проучился только пять лет. На своей пятнадцатой весне Бобби тайком пробрался в угольную яму большого парохода, который по дороге в Индию в Бискайском залнве попал в жестокий атлантический шторм. Здесь жизненная линия предприимчивого и жаждущего приключений паренька чуть не оборвалась.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Борис ВОРОБЬЕВ

"А за тобой придет генерал..."

Август 1944 г. Войска 1-го Белорусского фронта вступили на территорию Польши и ведут бои в 100 км восточнее и северовосточнее Варшавы. Сил для овладения городом у фронта мало, но варшавяне, введенные в заблуждение польскими националистами, действовавшими по указке эмигрантского правительства из Лондона, начинают восстание, чем провоцируют немцев на репрессии против населения и на тотальное разрушение города. Ища спасения, тысячи поляков устремляются вон из столицы. Среди пестрого потока беженцев был и 66-летний горный инженер, профессор Антонин Фердинанд Оссендовский. Бросив в Варшаве прекрасную квартиру и уникальную библиотеку, он с сонмом домочадцев искал убежища в провинции. И, казалось, нашел его, обосновавшись, в конце концов, в небольшом городке Подкове Лясной, что неподалеку от Варшавы. Гул канонады доносился и сюда, но Оссендовский надеялся, что рано или поздно все кончится и он вернется в родной дом, к своим любимым книгам. Увы! - мечтам профессора не суждено было сбыться. Однажды, в начале 1945 г., в дверь его нового жилища постучали, и по требовательности, с какой это сделали, Оссендовский понял: так могут стучать лишь посланцы судьбы. Он открыл дверь и увидел за ней немецкого офицера в форме СД. Профессор не понимал, почему им заинтересовалась нацистская служба безопасности, и вопросительно смотрел на офицера. А тот, бесцеремонно выпроводив из дома всех его обитателей, уединился с хозяином в его кабинете. Тайная беседа продолжалась несколько часов, после чего офицер ушел. А наутро Оссендовского нашли мертвым.

ВАЛЕНТИНА ЖУРАВЛЕВА

Придет такой день

Не читайте этот рассказ днем, потому что вас будут отвлекать тысячи назойливых мелочей. Лучше всего читать ночью, когда на столе лежит теплый круг света от лампы и сквозь полуоткрытое окно слышно, как шуршит дождь.

Не читайте этот рассказ, если вас раздражают исторические и научные неточности. Действительность здесь основательно перемешана с вымыслом. Сведения, которыми я располагала, были так противоречивы, что пришлось выбирать почти наугад. Кое-что я присочинила сама.

ВЛАДИМИР ТЫЧИНА

БИОГРАФИЯ

Когда-то, давным-давно, он был Владимиром. И лишь потом, на рубеже третьего тысячелетия, товарищи стали называть его Мирвлади дли просто Мир. Ему (понравилось новое имя, и он постепенно отвык от настоящего. В документах старых времен значилось: Владимир Васильевич Степнов. Место рождения - Москва. Год рождения... Да! Как давно это было! Первая треть двадцатого столетия! Свои даты он знал, он помнил их. Но какое же далекое время! Детство. Он старался часто вспоминать его. Но помнил не все. Порой не верилось, что был когда-то мальчиком, юношей. Не восстанавливались в памяти ни места, ни лица... Иногда вдруг кусочек давнего вспыхивал ярко и выпукло. Тогда вспоминался день среди зеленых дубов, насквозь пронизанных солнцем. Он - барабанщик рядом с пионерским знаменем. Неумело, зато торжественно хрипит горн. Красногалстучными неровными шеренгами топает отряд. Сияющие глаза. Разноцветная толпа взрослых: папы и мамы, бабушки и дедушки... И тоже улыбаются, и очень гордятся. И вдруг все смешалось. Война всплывала по памяти, по кинохроникам. Зеленый мир стал серым и непонятным. Деревья и голубое небо покрылись темной маскирующей серостью. Воздушные тревоги, сирены... Сырые стены бомбоубежищ встряхивались как картонные. Отца помнил слабо. Осталось от него что-то неясное и светлое. Знал: отец был инженером и мечтал строить плотины, электростанции. И не успел. Запомнилось страшное. Они с матерью в госпитале. Белые койки, белые люди, белые бинты... Белое чужое лицо с закрытыми глазами. Отец! Мать прислушивается к умирающему голосу, что-то говорит. А он стоит рядом. одеревеневший, И только потом вцепился в отца, стараясь удержать его руками, плачем, зовом... Осталась как-то сразу почерневшая мать. И еще... знакомые и незнакомые люди, воспаленные войной и очень серьезные. Холодная и голодная, но решительная военная Москва. Опять и опять проносятся в памяти рваные куски далекого прошлого. Детства не стало. Вот вместе с женщинами и сверстниками выбрасывает из противотанкового рва землю лопатой. Он не слышал крика: "Во-о-оздух! Не-мец летит!" Только в последний момент, когда мать, сбив его с ног, закрыла собой, он успел заметить слева пляшущие фонтанчики земли. Самолет с черно-белыми крестами вернулся и, завывая, пролетел чуточку в стороне. Они лежали не шевелясь, пока снова не застрекотали кузнечики. Потом хоронили убитых. Вспоминалось, как в едва не разваливающихся, до отказа набитых вагонах редких тогда поездов ездили за город сажать картошку. Опасение многих москвичей, не уехавших в "эвaкуaцию", было в этой картошке. Вспоминался ломоть черного хлеба завтраки в зимнем холодном классе... Или хлебные карточки, которые он однажды потерял. Мальчик тосковал об отце и не верил, что отца не будет больше. Мать не противилась: пусть верит. Нет! Не хотелось вспоминать о войне. Но ведь она была! Она жестко врезалась в память. Если бы он был врачом! Он непременно спас бы отца! Наивный подросток, наивные мысли... Он стал врачом. Хирургом. Время заскользило, будто под невидимым парусом. Хирургия, могущественная хирургия бессильно пасует перед старостью. Когда же впервые возникла эта мысль? Нет. Не запомнилось. Когда вдруг постарела мать? Друзья? Он сам? Не помнит. Стало ясно одно: хирургия могуча только на "сейчас", на тот миг, когда человек жив. Он стал спешить. Успеть сделать возможное и невозможное, чтобы победить смерть. А пока "ближайшая задача бороться со старостью. И правильно! Слишком много пережила Земля, слишком много познал человек, чтобы поступиться своим правом жить. Хирург стал геронтологом. Требуется кардинальное решение, которое позволит не признавать самую смерть, а тем более старость. Деятельная жизнь, укладывающаяся в две, четыре, пять человеческих жизней, - вот что надо создать! Почему смерти дано право вырывать из жизни людей в там расцвете творческих сил, когда их ценность для общества становится особенно весомой? Уходя в небытие, человек уносит с собой свою неповторимую личность, индивидуальность творческих планов и своеобразие их претворения. Трагедия! Разве вправе человечество растрачивать богатства, накапливаемые в каждом живущем на Земле? Человек должен. жить не одну сотню лет, а несколько... Так размышлял будущий Мирвлади. С тех пор эти мысли вершили его судьбой. Они заставляли исступленно работать, думать, искать и работать... Но какое-то внутреннее беспокойство слишком уж часто посещало его, заставляя вспоминать минувшее. И чем отдаленнее было прошедшее, тем отчетливее и острее оно всплывало в памяти. Он не всегда осознавал причины этой ностальгии. Порой воспоминания были столь тягостны, что вынуждали его кудато идти, хвататься за любое дело: лишь бы приглушить боль.

Белла Жужунава

Когда расцветают розы

1

- Владимир Петрович, идите к нам! - позвала Зина. - Сейчас, сейчас, - ответил он, заполняя быстрым мелким почерком очередную историю болезни. Все уже были в сборе. - Может, покушаете с нами, а, Владимир Петрович? - весело спросила Зина, придвигая ему стакан крепкого ароматного чая. Ему еще нравилось, когда его называли по имени-отчеству. От еды он, как всегда, отказался, а чай пил с удовольствием, расслабившись и вполуха слушая болтовню. - Только я пришла, подходит Семенова из седьмой палаты, - сказала Светочка. - Эта, с холециститом. Просит перевести ее. Трясет жирами, ничего толком объяснить не может. Прямо чуть не плачет. Ну, думаю, ладно. Что мне, жалко, что ли? Места-то есть. Перевела. - И куда? - В пятую. Там народу больше, и кровать на проходе, а она так обрадовалась - побежала, как молоденькая. Что это с ней? - Опять поди ругаются. В седьмой Генеральша лежит, никому житья не дает. - Да? Слушайте дальше. Только я Семенову определила, является эта самая Генеральша. Как всегда, вся из себя наштукатуренная, в этом своем халате с попугаями. На лбу лейкопластырь. Передайте, говорит, врачу, что я прошу срочно меня выписать. Что такое, спрашиваю, что вам не лежится? Обстановка, отвечает, неподходящая. При моей болезни волнения противопоказаны. Волнения, говорю, всем противопоказаны;, даже здоровым. А в чем дело-то? Палата хорошая, народу мало, под окном зелень. Ничего не слушает, на том и расстались. Владимир Петрович, это ваша палата, между прочим. - Ну и бог с ней, пусть уходит, всем спокойнее будет,- сказала Зина. - Это точно. Только чего это они, не пойму. - Чего, чего... Будто не знаешь,- подала голос тетя Паша.- Я сама в этой палате полы больше мыть не буду. - Как это? - А вот так. Пока ЭТА там лежит, и близко не подойду. - Да что за "эта"? - А я знаю, про кого вы говорите. Про Борину, да? - Фамилию я не знаю, ни к чему мне она. Рыжая, у окна лежит. И глаз черный, тяжелый. Как посмотрит, я сразу задыхаюсь. - По-вашему, тетя Наша, эта наглая Генеральша, которая воображает, что она пуп земли и все должны вокруг нее прыгать, боится какого-то глаза? - Ясное дело. Соображает, значит. Глаз, он ведь не разбирает, генеральша ты или, как вот я, с тряпкой ползаешь. - Да что она может сделать? - А что хочешь. Не дай бог, на кого разозлится - беда. Владимир Петрович не выдержал. - Ну что вы такое, извиняюсь, несете? А все и уши развесили. Что за "глаз" такой? Симпатичная молодая женщина, лежит, никто не трогает, а тут уже бог знает что про нее наплели. Стыдно! - Ишь -"симпатичная"...- со значением повторила тетя Паша, и все засмеялись. - А что это вы покраснели, доктор? Что же, ваше дело молодое, а только это еще хуже. - Вы, вы! -Он не находил слов.- Вы невозможная женщина! Что это вам в голову взбрело? И что значит "хуже"? - А то, что, если у кого с ней будет любовь, тому вообще не жить. - Нет, это невыносимо! - Владимир Петрович вскочил.- Что вы себе позволяете? И прекратите эти разговоры насчет того, что убирать там не будете. Из-за ваших глупостей в палате грязь будет по колено, так, что ли? - Сказала - не буду! А станете ругаться, завтра больничный возьму, у меня давление. Владимир Петрович выскочил в коридор, хлопнув дверью. Вот вредная старуха! И ведь правду говорит, ничего с ней не поделаешь, санитарок по-прежнему не хватает. Давление у нее. Пить надо меньше! Он спустился в подвал, на ходу доставая сигарету.

— Робин, лови! — крикнула девочка и кинула мяч. Двухметровый робот по имени Робин вскинул руку-манипулятор, и мяч словно прилип к его гибким титановым пальцам.

— Теперь ты мне, — хлопнула в ладоши девочка. — Ну же, бросай!

Робот осторожно послал мяч навесом по плавной дуге. Бросок был несильным, но как раз в этот момент из-за облака вынырнул солнечный луч, ударился об отполированную до зеркального блеска нагрудную пластину Робина и, отскочив назад и в сторону, как раз угодил девочке в глаза. Девочка зажмурилась, и мяч, пролетев между ее растопыренными руками, упал на травянистый склон и, набирая скорость, весело поскакал вниз к реке. Он благополучно домчался до берега, высоко подпрыгнул на кочке, плюхнулся в воду и поплыл. С того места, где стояла девочка, было хорошо видно, как солнце, окончательно высвободившись от объятий облака, блестит на его мокрых и гладких боках.

Веками и тысячелетиями алхимики пытались разгадать тайну "философского камня", тайну превращения любого вещества в золото. И вот эта тайна разгадана — в России, в наши дни. Но события принимают неожиданный оборот...

Контейнеровоз завис на высоте полусотни метров, и в брюхе его с громким хлопком открылся овальный люк. Поражая глаз разнообразием сочных красок, шурша, побрякивая и позвякивая, из люка хлынул мусор. Контейнеровоз был огромен, и мусор изливался из него, казалось, бесконечным потоком.

Широкоплечий, огромный, здорово смахивающий на гориллу винарин по имени Лек напряженно разглядывал выросшую неподалеку и быстро увеличивающуюся гору отходов. Вот наконец он облегченно улыбнулся и сообщил:

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Долгое время в древнем храме хранился драгоценный камень «Заря Востока», по легенде это был золотой опал из креста самого апостола Петра. Сокровище много раз пытались украсть, но камень всегда чудом возвращался. Однажды он пропал окончательно, и его следы появились в холодной северной стране… Случайная встреча в кафе с бывшей однокурсницей Алисой Журавлевой, которая теперь стала женой бизнесмена Канарского и проживала ни много ни мало на Лазурном Берегу, добавила в жизнь только вздохнувшей с облегчением после истории с сапфиром «Сердце Запада» Агате Иволгиной драйва. Дома у Алисы Агата обнаружила труп ее мужа и автоматически стала свидетелем по делу о его убийстве. А ведь Алиса знала, что незадолго до своей смерти Канарский купил очень древний драгоценный камень…

Продолжение романа Натальи Александровой «Таинственный сапфир апостола Петра»

Sustenance © 2011 Bryan Smith

Перевод: avvakum [fantlab]

Pizza Face © 2011 Bryan Smith

Перевод: avvakum [fantlab]

«Легенда о Смерти» — центральное произведение крупнейшего бретонского писателя, исследователя культуры и истории Анатоля Ле Бра (1859-1926). Это сборник старинных народных преданий, раскрывающих тему Смерти. Короткие рассказы, написанные просто и увлекательно, полные мистики, яркой образности, сохраняют глубинную связь с кельтскими традициями. Эти легенды — плод народной веры и богатейшего воображения — передают живую интонацию устного повествования и погружают читателя в атмосферу таинственности и «сладкого ужаса».