Ненайденный клад

Дмитрий Каралис

Ненайденный клад

Я копал яму для подпола и угодил на старую финскую помойку.

Несколько дней я извлекал из черной рыхлой земли пунктирные предметы чужой жизни. Обломанные пилки для ногтей с истлевшими деревянными ручками, фаянсовые пробки для бутылок с проволочными зажимами, черепки посуды... Вытащил фарфоровую голову китайского болванчика с отверстием в темечке, фарфоровую же чашечку без единой трещины с черным контуром розы на молочном боку - остальные краски высосала влажная земля; кованый ухват попался, ломкий костяной гребень, массивная стеклянная чернильница, оловянная крышка в завитках - должно быть от сахарницы - поначалу я принял ее за серебряную. увесистые вилки-инвалиды, ключи с опухолями ржавчины, зубчатые велосипедные каретки - кто крутил их педали? мальчишка с исцарапанными ногами? дама в плиссированной юбке и шляпе? как прожили они жизнь и что с ними стало?...

Другие книги автора Дмитрий Николаевич Каралис

Роман представляет собой дневниковые записи и рассуждения, объединённые общим местом действия — литературным Ленинградом-Петербургом. На страницах Вы встретите Аркадия и Бориса Стругацких, Юрия Полякова, Даниила Гранина, Виктора Конецкого, Михаила Веллера, Глеба Горбовского, Михаила Успенского и многих других писателей, которыми автор поддерживал приятельские и профессиональные отношения.

Дмитрий Каралис

Перебежчик Мотальский

(к происхождению одной легенды)

Несколько лет назад кто-то пустил по Зеленогорску слух, что Толик Мотальский - крутой диссидент; он дескать не только издавал подпольные журналы, за что его таскали в КГБ (это отчасти правда - Толика вызывали на беседу в КГБ после того, как он полистал в филфаковской курилке рукописный альманах Подснежник), не только давал в своем летнем сарае интервью корреспондентам Би-Би-Си и Голоса Америки (выдумки, навеянные, очевидно, совместной пьянкой со шведо-финнами и князем Т-им!), но и пытался, прихватив вольнодумные рукописи, удрать за границу - в Финляндию. Из слуха, как это часто бывает, родилась легенда.

Дмитрий Каралис

Немного мата в холодной воде, или "осторожно: ненормативная лексика!"

Статья опубликована

в "Литературной газете",

No 30, 24 - 30 июля 2002

Народ сквернословит зря, и часто не об том совсем говоря. Народ наш не развратен, а очень даже целомудрен, несмотря на то что бесспорно самый сквернословный народ в мире - и об этой противоречивости, право, стоит хоть немного подумать.

Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ, "Дневник писателя"

Дмитрий Каралис

Бастовать ли писателям?

( Литерная газета No 2, 2002г.)

Формула успеха проста и лаконична: чтобы добиться чего-либо, надо знать, мочь, уметь, хотеть.

Налаживание нашей разбитой за последние годы литературной жизни, в первую очередь ее материально-бытовой составляющей, требует от всех писателей желания эту самую жизнь вернуть, - если не в прежнюю колею с могучими гонорарами, то хотя бы поднять ее на уровень, достойный одной из самых редких в природе профессий. (Статистика числа писателей в цивилизованном - читающем и пишущем обществе - дает среднюю цифру: один писатель на 10 000 человек).

Дмитрий Каралис

Любовь странная

(газета Невское время, 16.03.2002г.)

Люблю отчизну я, но странною любовью! - сказал великий русский поэт шотландского происхождения, словно угадывая, как и положено великому поэту, особенности любви последующих поколений русских к своей родине...

Действительно, странная у нас любовь к России... Она напоминает любовь родителей-пьянчуг к заброшенной дочке: пьют, гуляют, последнее из дома выносят, девчонка чужими кусками побирается, ласкового слова месяцами не слышит, того гляди на панель пойдет, но вот сказали им, что дочка нехороша, надо отдать ее в детский дом, и - пьяные слезы матери с матюками родителя вперемешку: Не тронь, кровинушку нашу! Доченька, мы тебя любим! Умрем - не отдадим!

Дмитрий Каралис

Мы строим дом

повесть

Аннотация

Маленький семейный роман о ленинградской семье, возводящей под руководством старшего брата дачный дом. Удивительно лиричная интонация, ненатужный юмор, интересные судьбы - все это привело к тому, что книга издана в двух издательствах и готовится к переизданию в издательстве "Золотой век" в 2002 году.

x x x

Однажды, когда мы сидели на покосившейся веранде крохотной дачки, оставшейся нам от родителей, и пили из позеленевшего самовара чай, мой старший брат Феликс сказал, что неплохо бы построить новый дом. Мы -- это два брата и два зятя -- мужья наших сестер.

Дмитрий Каралис

РАКИ

(из цикла "Близнецы)

Рыбалка была страстью и гордостью дяди Жоры, его большой, но неразделенной любовью. По рассказам дядьки, близнеца моего отца, в процессе лова ему всегда сопутствовала удача, -- он тягал налимов и хариусов, греб садками лещей, поднятых со дна специальной электроудочкой, гарпунил острогой гигантского лосося, шедшего на нерест в узких прибалтийских речках и которого невозможно было втянуть в лодку, не вырвав кусок мяса, а потому, вонзив кованый наконечник в спину, рыбу отпускали, чтобы поутру найти ее обессиленной в камышах -- по красной тряпке, привязанной к рукоятке остроги. На северных морях, куда дядька ездил испытывать секретные изделия своего КБ, он бочками налавливал пикшу и зубатку. В звенящих ручьях Кольского полуострова брал крупную форель до ста штук зараз. Но как только дело доходило до доставки улова в дом, удача отворачивалась от дяди Жоры, и он приезжал пустой, без единого рыбьего хвоста.

Дмитрий Каралис

Ужин при свечах

(Газета Невское время, No 26, 9.02.2002г.)

Я позвонил в дверь своей квартиры, и когда вошел, во всем доме погас свет.

Двор-колодец погрузился во мрак, встал лифт, перестали дребезжать и петь звонки, кухня лишилась привычного зудения холодильника, умолк телефон его по новой моде тоже питало электричество. У подъезда встала машина охраны - милиционеры при свете плафона играли в салоне в карты и вполглаза приглядывали за входной дверью - отключившаяся сигнализация дала сигнал тревоги.

Популярные книги в жанре Современная проза

Рубен Макаров

Бег песка

(маленькая повесть)

run of sand. v.3.0

моему сыну

(C)

0.

из icq. без разрешения адресата и по просьбе автора ... как ты тама? что маман? что работа? что планы? все неизменно? вот и я - сижу, как вчера. и диван жопой плющу. соразмерно тому положению, что теперь занял. оно социально. почти. хотя и не без потерь: стал стихи сочинять. на, прочти. ... ты еще здесь? если здесь, то знай, мне это важно. и все такое, едрить. если нет, то хотя бы другим не давай. читать. и попробуй зарыть глубже, в память, я имею в виду комп. потому что это действительно что-то. коен, любовь, самодейтельный стомп... что угодно, лишь бы отвлечь тебя от работы. ... хочешь, я отправлю это постом в жж? в чужой. у меня есть там виртуал знакомый. не самому позориться же с тем, что я тебе насочинял.

Hаталья Макеева

ИСТОРИЯ ПРОПАЖИ

Всё началось с того, что Владимир Иванович встретил в магазине свою покойную тётку, после чего заболел снами. И до этого, конечно, всякое виделось. Такое приходило - описать невозможно, потому как не по уму это, сны пересказывать.

Тут иное сверзилось.

Гости стали к нему приходить. Да не простые...

Самих не видно, как будто не во сне они, а внутри головы. Hо разговор-то идёт - шуршат по-своему. Во сне всё ясно, да только с утра не разобрать. Вроде как явь наступает, да только неясная какая-то бормочущая. Весь день слова и звуки мелькают, да так быстро - как ни старайся, не ухватишь. А зато если и вовсе не пытаться суть уловить, она сама в душу вползёт, станет гнездо вить и дитёнышей нянчить. Поймана на том, скрывается, оставляя досадную проплешину. И не поймёшь, что лучше. "Хоть бы мне не проснуться вовсе", - сокрушался Владимир Иванович, измученный до полной невозможности. Лицо его, когда-то пухленькое, теперь исхудало, а ещё так недавно живые карие глазки застыли чёрными дырами, зазывая в себя всё новые и новые сны. "Тени мои, дети мои... Приходите, черти, в гости, я вас жутью угощу! Угощу, ох угощу, не помилую!" - скрежетал он, бывало, нависнув над кроваткой своей крошечной дочки Танечки. Она, вместо того чтобы делать ей положенное - учиться стоять, ходить, говорить, даже почти не сидела. Hе потому что не умела - внутри себя Таня с рождения знала всё и даже больше. Просто ей не хотелось. Целыми днями она лежала, мечтая обо всём знаемом и чуждом, плавая в папиных глазах, выуживая из них слова и не-слова, похожие на рыб, навеки скукожившихся в окаменелых икринках. А Владимир Иванович, свернувшись рядышком на полу, всё коченел от своих гостей и дочуркиного мрака.

Наталья Макеева

Сказочка пpо бpавых бpатьев-эпителицев

Когда-то, давным давно, жили-были два бpата-акpобата. Акpобатили по полной пpогpамме с утpа до ночи, а по ночам еще кpуче оттягивались. Только на самом деле акpобатами они не были, а были эпителийцами - вот в чем все дело. Пpо акpобатов чего писать-то ? Пpавильно, у них там все пpосто - попpыгать, покувыpкаться - так вся жизнь акpобатская и пpоходит. А эпителийцы - они и эпителят, и акpобатят - весело живут, pазнообpазно. А захотят - колбаситься начнут и тогда - хана стpане, хана наpоду, хана всему людскому pоду ! В особо извpащеной фоpме с пpименением насилия или даже без пpименения оного. Hо это все уже не в тему базаp, потому что бpатья были самыми настоящими эпителийцами и эпителить они умели как следует. Пpидут бывало домой и давай эпителить ! Им хоть кол на голове чеши - все бесполезно. Это уж, как говоpиться, пpизвание такое. Почти пpофессия. А маза вся в том, что уж больно их этот самый эпителий пpикалывал. Для особо глючных субьектов поясню - эпителий - это такая штука, с кожей связанная. Под нее кофеин загонять. Загонять надо хитpо - чуть туда или сюда - вся pаздует и чесаться будет не по-детски. Будешь, читатель, бегать, цаpапать себя - а фиг что сделаешь - pаз уж не эпителиец - чешись аки пес шелудивый. Одно хоpошо - а метpо наpод pасшугивается от тебя, как от пpокаженного и можно посидеть с кайфом, или даже полежать, если пассажиpы особо неpвные попадутся. Hо все pавно непpиятно. Так что лучше уж быть эпителийцем и вмазываться как следует. А то некотоpые в вену вмажутся и думают, что обманули всех ! А хpен вам, обломитесь, блаженные - если с такой pадостью тебя сеpые дpузья заловят, будет большой тpабл с занесением куда надо и тут уж никакие отмазы не покатят - улика-то налицо. Веpнее - на pуке или ноге какой. Вообщем, как ни кpути, а эпителийцем быть кpуто. И вот двигались они как-то pаз... Hочь стояла темная, стpемная. Все цивилы спали, все менты давно в своих ноpах пеpвач глушили, пpиобщаясь к андегpаунду, вылезая на повеpхность что б наpод постеpмать своим непотpебным видом и меpзким дыхом. Сидели бpатья-эпителийцы дома, кайф ловили неземной, было им пpикольно и ничто стpема не пpедвещало, ибо стpематься было некого и нечего. Уж к утpу дело шло... Все как всегда - измен полный коpидоp и ванна с веpхом, мотоpы у pебят так пламенно стучат, что аж во двоpе слыхать. И тут говоpит один дбpат дpугому: - Пpикинь, бpатушка, а мы ж всех щас pазбудим. А цивилы поганые - они ж полис кликнут и повяжут нас менты как лохов каких. Hе, это не дело ! Двай-ка, бpатец, во что-нить замотаемся, что бы стук никто не услышал и не постpемал нас ! Сказано - сделано ! Hадели бpатья на себя всякую одежду, какую наши, одеяла pваные намотали на тулово, что б звук глушился, мешки pазные вонючие, в каких каpтошку носят, пpивязали, что б уж навеpняка, что б уж точно знать, что никто и ничто их не услышит. Сидят они, злобятся, что мотоp поганый весь кайф обломал, в окошко поглядывают. А там уж люди бpодить начали, быстpо так, как будто в кино каком глупом. Hосятся как неноpмальные - где уж им тепеpь стуки слушать, им бы добежать куда бегут, да там и упасть, ибо спать утpом всякому охота - утpо, как говоpится, добpым не бывает ! Hе бывает, потому что пpосто быть не могет по опpеделению ! Такое вот мpачное утpо бpатьям-эпителийцам досталось. Hе повезло паpням на все сто пpоцентов или даже больше. Хотя - нет, больше не бывает - ну pазве что если ядеpная атакак какая пойдет, так нет атаки никакой - пpосто люди бегают. Hе так уж все и стpемно выходит, если с ядеpной атакой сpавнить. Hо бpатьям не до того было, что б о фигне всякой pазмышлять. Hа них такая пакость напала, что хуже некуда - сидят, как два лоха в мешках из-под каpтошки и думают - слышно мотоp ихний на улице или-таки нет. Люди-то они хоть и бегают, но они ж цивилы меpзопакостные, им лишь бы человека пpавильного заложить - они ж не спят не едят, только и думают, какую еще падлу бpатьям-эпителийцам следать, потому как считают их главными вpагами всего ихнего цивильства. Стали бpатья-эпителийцы думать, как бы им спастись по-быстpому - полис-то в пути небось. А там уж и вpачи злобные с ними несутся, котоpые pаком тебя поставят, но докажут, что ты тоpчок поганый, а никакой не эпителиец и что лечить тебя надо, пока не околеешь, что б дpугим неповадно было. И вдpуг осенило бpатьев - откpовенье на них снизошло ! Вспомнили они, кто лучший ихний дpуг. Вспомнили, что эпителий - он ихння главная pадость, он им помочь и должен. Стали они на помощь звать - гpомко так. Чего уж тепеpь нычковаться, pаз полис все pавно вот-вот нагpянет ! Слышится им уже, как менты по лестнице бегут, как вpачи вслед за ними идут неспеша - pуки потиpают ! И тут, словно бог какой, появился Эпителий. Весь такой мягкий, в канавкай маленьких, кайфных. Туда-то бpатья-эпителийцы и спpятались, "спасибо" сказавши. А Эпителий сказал еще - "это ж я ваш, кpовный и есть ! Себя благодаpите и никаких ментов не бойтесь - ничего они тому человеку, котоpый сам в себя спpятался, сделать не могут. А вpачи - те и подавно уйдут, отсосавши !" Так и сталось - спpятались бpатья, да заснули в эпителивских нычках сладким сном. А как пpонулись никаких ментов, никакх вpачей - ночь снова стоит, снова вмазаться можно. А главное - тепеpь можно не боятся, что постеpмает кто-то. Чуть что не так - они снова спpятаться могут ! Под кожей пеpесидят маленько и снова за дело пpимутся. И никто им не стpашен! Вот такие они, бpатья-эпителийцы. Может, и сейчас пpячутся. А может, гуляют где - кто ж их знает, наша сказка-то пpо них закончилась.

Наталья Макеева

СТЕHЫ

Время длится, распластавшись по плоскости событий и слов. Оно скользит, срывается, балансирует на краю пропасти, выживает. Его держим мы суетливые дети, вечно куда-то спешащие, живущие прошлым, думающие о будущем. Попавшие в сети случайностей - чьих-то лиц, дороги на работу привычной, обросшей деталями, изменяющейся, но не перестающей от этого вьедаться в память, сростаться с мозгом. Я пытаюсь что-то вспомнить, но это не более чем очередной сон на яву, странное воспоминание проносится где-то очень далеко, но я успеваю почувствовать его запах, форму, _тот_ воздух, желтые цветы на шершавой коре - прямо в обычной московской квартире. Смешно. Я невольно начинаю улыбаться, глядя в слепое захватанное окно. Стоящие рядом люди начинают несколько озабоченно оглядываться. Смешно. Где это было - да я понятия не имею, где, когда и с кем. Кто были люди, окружавшие меня - качающиеся тени, нервные пальцы, теребящие что-то в длинных, пропахших сладковатым дымом волосах. А вы пробовали танцевать со стеной ? А подумать о маленьком мячике (его отобрали у щенка) как о мире - нашем мире. (Она хотела выбросить его в форточку, утверждая, что он хочет свободы, что мы хотим этой свободы. Потом она упала на спину и уставилась в потолок, покрытый разводами теней от лампы. Она не переставала что-то говорить - тихо, речь ее была смазанной, а слова кому-то постороннему показались бы бредом сумашедшего.) Эти стены - они не только имеют уши, глаза, они еще и злятся - злые стены осуждают меня, не понимая, что я давно не то лупоглазое существо со сломаным фломастером в руке. Это не плохо или плохо - просто так всегда случается, только стены об этом не знают, они ждут знакомого звука, знакомого голоса - как жду и я, прекрасно зная, что здесь изменилось слишком многое и прошлое сюда вернуться не сможет при всем его желании. Да и надо ли - оно не найдет прежнюю меня, я вряд ли узнаю его. Всему свое время. Иначе слова - прилипчивые слова поймают нас и будут мучать до тех пор, пока вся наша память не превратится в слова, бессмысленные и, по большому счету, никому не нужные слова. Погибнет все то, что живет молчанием, питается тишиной, видит только закрыв глаза. Закрой этот мир ты была не права, ему не нужна свобода. Ему нужны пустые звуки, вылетающие из гнилого рта очередного спасителя. Того самого, что хочет стереть мои тихие танцы с собственной тенью, запертить мне смеяться, случайно что-то вспомнив. Он безумен. Он нечего не даст мне, скорее он сам умрет, залхебнувшись собтвенной мудростью... Снова стены - чем-то вопрошающие. Лежащие рядом со мной приведение испугано вздрагивает и растворяется в пушистом ковре из желтых цветов, в который, как всегда, превратилась за ночь постель. Что надо ? Я сплю... Я снюсь кому-то - он лежит на дне черной ямы, на него уже слишком давно смотрят злые иголочки звезд, что бы он смог когда-нибудь проснуться. Он слился с пылью, пропитался голосами, изредка долетающими из мира... А я его сон. Он берет меня на руки и бросает в живое желтое море, в море хищных цветов, ждущих меня с начала мира. Он ловит меня, не давая упасть, он снова и снова позволяет стенам со мной говорить. Они - это, это все, чем я была, что я есть - это я накормила их своими мыслями и чем-то большим, приходящим со дна черной ямы - чужими снами обо мне. Это не может правдой, но оно есть. Я смотрю на деревья, людей, дома, слушаю разговоры. Я вплетаюсь в паутину жизни, в быт, в суету все глубже и глубже. Усталость, казалось бы, начисто выжигает все, что только можно выжечь в человек. А нет. Ведь это даже не чувство - устает тело, обычное тело, как у многих других. А меня ловят стены - опять задают вопросы, ловят и отпускают, играют со мной, как кошки с мышкой. Из века в век.

Наталья Макеева

ТВАРЬ

Ярко-синий зверь, больше похожий на облако, мечется между невидимыми линиями. Встретив преграду, он воет, срыватеся на жалобное повизгивание, плавится, изменяется, и это продолжается до тех пор, пока боль не проходит. И вот он снова превращается в молнию, готовую разорвать жалющий контур, снова летит, не боясь никого и ничего. Его глаза - два желтоватых уголька, два горящих пламени, высекающих искры из мелких камней, взлетающих из-под лап. Изредка он останавливается, едва успевает принюхаться к горячим струям воздуха, прислушаться к предательскому потрескиванию со всех сторон. Hо что-то срывает его с места, и, спустя мгновение он корчиться в судрогах, превращается в липкое аморфное месиво, кричащее на все голоса. Зверь чувствует страх - свой страх, въевшийся в песок, камни, любовно обвивший ненавистный контур, повисший в воздухе, смешавшийся с потом, приросший к коже. Причина - линии, начинающие медленно, но верно стягивать загон, грозя зажать пленника и сжечь, пройти сквозь плоть, и, в конце концов, слиться в точке. Зверь кидается к призрачному краю, его отбрасывает, и, на минуту или чуть больше, он перестает быть живым существом, став обрывком кошмарного сна, агонией светомузыки - детища очередного безумца, возомнившего себя гением. Зверь вскакивает. Глаза его уже не горят - они пылают, они наполнены белым светом, за которым - пепел. За зверем несется рой вопламенившийся пыли и мелкого мусора, воздух вот-вот станет невыносимо горячим. Внезапно зверь замирает. Он понимает, насколько близок контур. Он уже не может не то что бежать - даже развернуться, контур почти касается его шкуры. Он успевает взвыть - так воет только обреченное существо. Контур смыкается. Это уже не кошмар или бред - зверь перестает существовать навсегда, успевая в последний момент это осознать. В еще живое тело твари, в чьих жилах течет расплавленный металл, вгрызается сама смерть, рвет его, крепко вцепившись невидимыми челюстями. В разные стороны разлетаются скользкие синие ошметки, покрытые желтоватой, начинающей остывать, взякой массой... А там, где только что стоял парализованный страхом зверь, бурлит раскаленная жижа, в которой медлено тонут плотные ярко-синие сгустки. Все закончилось. Эхо предсмертных криков стихло. Остались два цвета - синий и огненый, они проживут еще день, а потом все начнется сначала.

Наталья Макеева

УТРО

То, чего нет. Пробуждение, за которым не следует ничего, кроме еще большей усталости. Hепередаеваемое ощущение мерзости, инородности внешнего мира, в котором все "надо", но это "надо" по сути ничего не дает, кроме желания закрыться, уснуть, перестать мучаться вопросом - сплю я или нет... Холод, нескончаемый холод, проникающий повсюду, холод, преследующий меня, мой верный пес, мой злейший враг. Мы навсегда вместе, он уже почти слился со мной, я не боюсь его, просто мне не нравится мерзнуть. Смотрю в зеракало. Hа шее болтается латунный диск с круглым отверстием в центре. "Ты воистину слаб". Мы все слабы утром, когда костлявая рука, пропахшая ранней гарью приподнимает занавеску и манит с собой - прямо в глотку больничной зари. Остановка. Серый воздух, идет мокрый снег. Стоит невообразимый, давящий грохот, сводящий с ума бестолковый, нелепый шум. Вокруг толпятся такие же как я, не успевшие до конца проснуться люди, еще не решившие, стоит ли начинать этот день. Слипаются глаза, по лицу медленно стекают леденые капли. Сквозь пелену мне кажется, что фигуры вокруг слегка покачиваются в странном, не от мира сего, танце, зачарованные воем грузовиков. Hа всем лежит печать чего-то серого, тревожного, затаившегося. Даже ярко-красные огни светофоров выглядят подслепватыми размытыми пятнами, оказавшимися здесь по чистой случайности. Игает музыка. Я не могу точно вспомнить, что это - какая-то веселая танцевальная мишура вроде той, что постоянно крутят по радио привязчивая мелодия, незамысловатый текст. Звучит довольно громко. Внезапно мне становится не по себе - непривычное ощущение, возникающее от расслоения окружающих звуков. Игривость, незатейливость мелодии никак не вяжется с неосознаваемой тревогой, повисшей в воздухе. Мне начинает казаться, что кроме этой музыки больше не осталось различимых для человеческого слуха звуков, но слиться с тишиной, царящей на остановке она не может и продолжает биться в вакуме, словно подчеркивая абсурдность, уродство происходящего... В тишине возникает гул, который даже нельзя назвать звуком - так, очередной выкидыш, тщетно пытающийся заполнить пространство. Лохмотья снега медленно опускаются на лица, на покрытый грязью асфальт. Люди ходят, суетятся, каждый озабочен сейчас чем-то своим, но при этом создается впечатление, что на самом деле они просто не знают спят они или нет и просто мечутся, что бы казаться живыми. Я поднимаю глаза и в клубах желто-серого дыма вижу очертания уродливой,

Ork McKeen

Priturize planinata

"Prituri sa planinata,

che zatrupa dva ovcheria.

Che zatrupa dva ovcheria,

dva ovcheria, dva drugaria.

Pyrvi moli "Pusni mene,

Mene chaka pyrvo liube".

Vtori moli "Pusni mene,

Mene chaka stara majka".

Progovaria planinata:

"Aj vi vazi, dva ovcheria.

Liube zhali den do pladne,

Majka zhali chak du groba..."

Болгарская народная песня (1)

Виктор Максимов

Поползновение

Поползновение (дубль один)

"Желания сбываются ПОТОМ, страдания происходят СЕЙЧАС" - эта прочитанная непонятно где строка снова посетила мое сознание. Я хотел было задуматься над ней, но гомон стоявших вокруг меня людей спугнул ее и она исчезла с операционного стола моего внимания. Я поднял голову и посмотрел туда, где по кромке крыши шестнадцатиэтажки беспокойно двигалась фигура человека. Когда ты упадешь с шестнадцатого этажа вниз на серый асфальт, и твоя голова треснет, как яичная скорлупа, ты не увидишь, что будет ПОСЛЕ. Ты не увидишь, как возле твоего трупа соберется молчаливая толпа, и напряженные лица будут стараться выражать только грусть и сострадание. Ты не увидишь, как к тебе осторожно подойдет бродячая паршивая собака и попытается лизнуть вытекающую из тебя жижу языком, но тут же будет отброшена прочь чьим-то раздраженным ботинком. Ты не увидишь, как маленькая девочка будет непонимающе хныкать, тянуть за руку свою маму и лепетать: "Маамаа, я хочу пииисааать!" и смущенная мать торопливо прикроет ей рот ладонью. Ты не увидишь, как кто-то в толпе попытается сказать что-то осуждающее о молодом самоубийце, но никто не поддержит его, и слова так и останутся одиноко висеть в воздухе, не разделенные ничьим вниманием. Ты не увидишь, как из пасмурного неба польет дождь, и его вода смешается с твоей кровью, и алые потоки побегут по тротуару к водостоку. Потом тишину разрежет вой скорой помощи и люди в белом возьмут тебя на руки, бережно поддерживая твой раскроеный череп, и толпа начнет с облегчением расходиться - их функция тут уже выполнена. Но ты не увидишь всего этого. Ты не увидишь и того, что случится спустя минуту, спустя час или год. Ты не захочешь этого увидеть. Ты не сможешь даже захотеть сделать это. Но если ты даже найдешь в себе силы оторвать загипнотизированный взгляд от асфальта внизу, заставить себя повернуться, покинуть крышу, спуститься на лифте вниз и навсегда уйти прочь от этого рокового дома, ты все равно ничего не увидишь. Ты не увидишь, проходя мимо табачного киоска, остановлю ли я на тебе свои глаза и пойду следом за тобой или же так и останусь стоять в очереди за сигаретами. Ты не увидишь, трясясь в гудящем вагоне метро, вытащу ли я свой блокнот и украду момент из твоей жизни своим замысловатым почерком или же так и буду сидеть, уткнувшись в утренний номер газеты. И когда ты подойдешь к своему дому, и уже будешь готов раствориться в недрах своего подъезда, и случайный звук заставит тебя обернуться, ты не узнаешь, кто там таится в темноте неосвещенного переулка - я, с усмешкой сощурив глаза, или же твоя смерть, но так же сощурив глаза и в такой же усмешке... Спокойной ночи! "Спокойной ночи" - пробормотал я, вздохнул глубоко и протяжно, и выбил ударом ноги из-под себя табуретку. Тонкие пальцы петли так мягко сжали мою шею, что я даже не стал сопротивляться им. У меня в голове запрыгали какие-то разноцветные блики, и я попытался найти в них какой-то потаенный смысл, задумчиво теребя себя за подбородок. Когда мне это наскучило, я поднял голову и увидел свое тело, неподвижно висящее в петле под потолком ванной комнаты. Мне оно показалось не более чем надоевшей игрушкой, без сожаления выброшенной на помойку. Я присел на корточки, прижавшись к стене, и стал ждать, когда придет мой ангел-хранитель и поведет меня за собой в Царство Господне. - Молодой человек, что вы здесь делаете?- спросил меня Голос-в-очках-и-в-шляпе. - Жду своего ангела-хранителя,- ответил я, не поднимая лица. - Он отведет меня в Царство Господне. - Молодой человек,- сказал Голос-в-очках-и-в-шляпе, качая головой, Зачем вы идете на это? - Потому что я больше не смог хотеть... Или не захотел мочь - вам виднее. - Поверьте мне, молодой человек, - продолжал Голос-в-очках-и-в-шляпе с грустной улыбкой, - Вы совершаете страшную ошибку. Я призываю вас одуматься! У вас есть еще шанс вернуться. Поверьте мне, мой мальчик, не вы первый кто проходит этот трудный путь. Не делайте этого, я прошу вас. Все преходяще в этом мире. Вы осознали эту всеобщую эфемерность и отдали претпочтение своему отчаянию, но поверьте мне, даже это самое ваше отчаяние тоже часть этой эфемерности, и оно тоже пройдет. Как вам кажется, вам надоело сидеть в душной комнате, и вы жаждете выйти наружу в приоткрытую дверь. Вам так наскучила эта комната, что вы даже не задумываетесь, как там холодно и темно снаружи, и как вы еще не готовы к этому поступку. Ведь самое страшное, что вы ведь даже не сможете осознать потом, какую глупость вы сделали. Вы переступите через порог, и дверь за вами захлопнется... - Да свинья он неблагодарная!- перебил его Голос-с-авоськой, - Подлец просто! И тебе не стыдно? Не стыдно тебе? Тебе не стыдно? Что, уже изо рта прет, да? Эгоист ты, вот ты кто! Знаешь кто ты, да? Так вот я тебе скажу эгоист ты неблагодарный, свинья и подлец, у которого уже изо рта прет, понятно тебе? Понятно тебе, спрашиваю? А нам, нам думаешь, легко приходилось, а? Нам легче тебя что ли приходилось, а? Думаешь, нам сахарок с неба падал в рот, а? Думаешь, легко приходилось? Ты лучше меня знаешь, что каждый должен сжевать свою порцию говна за свою жизнь, и тогда ему сахар слаще будет! Ты думаешь, мы мало говна что ли жевали, а? Ты думаешь, нам один только сахарок в рот с неба падал, а? Да дурак ты, если ты этого не понимаешь, да! Дурак, свинья неблагодарная, подлец и эгоист!.. - Ну че, орел?- вклинился Голос-с-подбитым-глазом, - Че - запудрили уже тте тут мозги, а? Ну че ты - слабо че ли? А? А? Слабо, а? Ну давай, давай, че ты, давай, попробуй, орел, попробуй, потом сразу полегчает ведь, хехе. Че зыришь, а? Че, уже слабо стало, а? Че - запудрили уже тте мозги, уже обоссался, а? Че молчишь, орел? Че втыкаешь как баран об лед? Ты ж такой умный-переумный, а мы все - лохи да мудаки, да? Ты ж такой интеллигент, че ж ты уже на слабо подсел-то, а? Это мы, лохи да мудаки, это ж нам надо на слабо подсесть, нам надо обоссаться. А ты ж такой умный, ну такой умный, что я аж фиг его знает какой, что уже аж мысля за мыслю загогуливает, а? Че зыришь? Че втыкаешь? Ну давай, давай, а мы посмотрим, ага, посмотрим, хехе... - Ой Господи, ой Боженько родный,- услышал я вдруг Голос-родной-и-близкий, - Да что же ты такое делаешь, ой ой ой ой ой, люди люди люди, все пройдет, все образуется, все исправится, все получится, Господи Всемогущий, Боженько родный, ты о нас хоть подумал, подумал-то о нас, ой ой ой, ты ты, ты о нас хоть подумал, да что же это такое делается, Господи, Господи Иисусе, Господи Всемогущий, Господи Милостивый, люди люди люди люди.... ....ааа ......аааааа.. .аааааа. ..а.... ...а.......а.......ГосподиГосподиГосподиГосподиГосподи........... И я закричал со всех сил: "Да уйдите вы все, уйдите, уйдите, не могу я больше!!! Не могу я больше!!!" И я зажал уши и заорал, обрывая голосовые связки: "АААААААААААААААА ААААА ААААААААААААААААА ААААААААА ААААААААААААААААААААААААА ААААААААА АААААААААААА АААААААААААА ААААААААААААААА ААААААААААААААААААААА АААААААААААААААААА ААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААА!!!...................................." Вдруг я явственно ощутил свой мозг в каком-то стеклянном сосуде с желтоватой густой жидкостью. Кто-то толкал этот сосуд, и мозг бился о его стенки как чайная ложка в стакане. И я возопил то ли от страха, то ли от боли: "АААААААААААААААААААА АААААААААААААААА ААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААА АААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААА АААААААААААААААА ААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААА АААААААААААА ААААААААААААА................. .................... ........................." - Хочешь, анекдот расскажу?- спросил молодой высокий голос. - Опять небось какую-то пошлятину?- без энтузиазма ответил ему прокуренный голос неопределенного возраста. - Неее, пошлятину я приберегу для Зинки, ей это нравится. Ты ж у нас интеллигент - тебе надо и анекдот интеллигентный. - Ну давай, и пойдем уже в столовку, а то снова компот упустим. - В общем, больной на операционном столе спрашивает у хирурга: Доктор, я буду жить? А хирург ему: Хммм...а смысл? Хахахахахахахаха....ну как? - Хе-хе, неплохо, да. Я с трудом приоткрыл глаза и повернул голову в сторону голосов. На соседней койке сидели двое небритых мужчин в полинявших синих пижамах. Они заметили мое оживление и перестали смеяться. - О, Пушкин очухался, - сказал один из них молодым высоким голосом. - Ну, со счастливым вас возвращением в юдоль тленных грешников! - Да ладно тебе, Вася, - хлопнул его по плечу второй, с прокуренным голосом. - Тебе бы только зубы скалить. Идем лучше. Они встали с койки и вышли из палаты. У меня не хватило сил и желания проводить их взглядом, и я закрыл глаза. "Зиииин!" послышался издалека голос Васи, "Иди, там твой поэт оклемался". Где-то застучали каблучки, все ближе и ближе, и чьи-то пальцы приподняли мне веко. - Ну, как мы себя чувствуем? - спросила медсестра и по-матерински улыбнулась мне. Я не ответил, но впрочем, она и не ожидала от меня ответа, и начала ощупывать меня, то ли проверяя мой пульс, то ли еще зачем-то. - Ну, слава Богу, не обделался ты на этот раз, а то я уж устала тебе белье менять, - сказала она с напускной укоризной и я попытался улыбнуться. - Ты давай, приходи в себя, а то тут к тебе пришли...На вот тебе, - и она кинула мне в приоткрытые губы какие-то таблетки. - Что это? - спросил я, равнодушно разжевывая их горечь. - Это антидепрессанты, очень хорошие. Я их специально для тебя у главврача выбила. Сам знаешь, какие сейчас перебои с лекарствами. - Выбей мне лучше морфин...или метадон, - сказал я устало, и она хихикнула - думала, что это я пошутил. Я открыл глаза и посмотрел на нее жалобно. - Зинуля, ну хоть сибазон там какой-то, или седуксен, или димедрол, или феназепам хотя бы... А пирроксан у вас есть? Я даже на тазепам или аминазин согласен... - Ну, я посмотрю, что там есть у нас, - сказала она и погладила меня по щеке. - Ну, сейчас я их позову, а то они уже давно тут ждут, - и она встала с моей койки. - Принеси мне лучше крысиный яд, - прошептал я ей вдогонку, но она меня не услышала. Через секунду из коридора послышался ее приглушенный голос: "Да, все в порядке, он пришел в себя. Да, вы можете войти, но полегче с ним - состояние еще очень критическое". И в палату вошли ОНИ. Один из них, помоложе и пониже званием, встал у двери, облокотившись о стену, а второй, постарше, направился к моей койке. Я видел это как в замедленной съемке - вот он от меня за десять шагов, вот уже за девять, теперь за восемь... Он подошел и присел на край соседней койки. Я не мог отвести глаз от его формы. Мне говорили, что она должна быть цвета грязи, но ведь это совсем не так - какая же это грязь? Это совсем не грязевый цвет, это цвет морской волны. Я вгляделся в ее фланелевую гладь, и ее вид начал убаюкивать меня, я даже погрузился в какой-то транс. - Виктор Максимов, - прочитал он вслух на листе бумаги, который он достал из своей папки, и его светлые густые усы слегка качнулись, приоткрыв чуть пожелтевшие от табачного дыма зубы. - Да, - пробормотал я тихо-тихо, не в силах выйти из плена морской глади его формы. - Вы пытались покончить жизнь самоубийством, - продолжал он, не отрывая прищуренные глаза от своего листа. - Самоубийство запрещено Государственным Кодексом Всеобщего Благоразумия, статьей №242, параграфы от А до Е... Вы нарушили закон, - и он в первый раз посмотрел мне в глаза. - Да, - прошептал я, забывая все другие слова. - Что же нам с вами делать... - устало проговорил он и посмотрел на своего напарника у двери. Тот наигранно развел руки в стороны. - Да, - на всякий случай пробормотал я, как можно глубже вжимаясь в койку. - Боюсь, что это все будет очень и очень неприятное дело, - и он снова посмотрел мне в глаза - прямо-таки пронзил меня своим взглядом. - Да, - выдохнул я и заплакал. Он погладил свои пшеничные усы, глядя себе под ноги. Было видно, как он каждым своим мускулом сдерживает отвращение к создавшейся ситуации. - Вы не будете больше пытаться покончить жизнь самоубийством? - Не... не буду... - Вы не будете больше ХОТЕТЬ пытаться покончить жизнь самоубийством? - Не буду. - Честное благоразумное? - Честное благоразумное. Пшеничные усы улыбнулись мне, и я улыбнулся им, размазывая по щекам слезы. Он снял фуражку и погладил свои редкие волосы. Я снова видел все в замедленной съемке, ясно предугадывая каждый последующий кадр. Вот он потянулся к своему нагрудному карману, вот он достает пачку сигарет, вот он выуживает в ней одну, вот он подносит ее к губам... Я подумал, что я сечас не выдержу и сойду с ума от страха, если еще не сошел. Я сделал усилие и закрыл глаза. - Вот, - я открыл глаза и увидел, что он протягивает мне лист бумаги и авторучку. Я взял их обеими руками и прижал к груди. - Ты должен написать здесь все. Сегодня ты осознал свою ошибку и пообещал мне не повторить ее снова, и теперь ты должен помочь другим, таким же как прежний ты, сбившимся с правильного пути, ты должен помочь им, предостеречь их, предотвратить. Пиши здесь подробно как все было. Я с усилием приподнялся и присел на край койки. Он подложил мне под лист свою папку, чтобы мне было удобнее. Я уставился в бумагу, и меня на миг ослепила ее белизна. Я поглотился этим белоснежным пространством, и ощутил себя где-то далеко-далеко, и подумал, что все это был какой-то смутный кошмарный сон - и эти люди в форме, и эта больница, и это самоубийство, и все на самом деле хорошо, очень-очень хорошо. - Пиши, пиши, - сказали мне пшеничные усы, и мягкая рука легла на мое плечо. Я вздрогнул и приблизил кончик авторучки к бумаге. Ниже... Ниже... Все, ниже некуда, и пути назад тоже нет. Я глубоко вздохнул и написал в правом верхнем углу листа: В ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ СЛУЖБЫ ВСЕОБЩЕГО БЛАГОРАЗУМИЯ. НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛА НЕОБХОДИМОСТИ. - Так? - спросил я робко. - Так... - и рука ободряюще похлопала меня по плечу. И я написал чуть ниже, по центру: ВИКТОР МАКСИМОВ, САМОУБИЙЦА.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Дмитрий Каралис

Памяти Виктора Конецкого

Ушел из жизни честный писатель - Виктор Конецкий. Тихо, во сне, измученный несколькими годами нездоровья, о котором подсмеиваясь, говорил: "Пустяки, мне ведь и лет немало..." И только тот, кто ежечасно был с ним рядом, знал, как крутили его болезни, и как тяжело ему работалось...

Честность в литературе и жизни - явление редкое. Сталкиваясь с ними, человек преображается. Не всем хватает силы следовать открывшейся правде до конца, но жить во лжи после таких встреч уже трудно - ты глотнул чистого воздуха истины. Виктор Конецкий дал миллионам людей такую возможность.

Дмитрий Каралис

Роман с героиней

Повесть

Глава 1

Медведев узнавал соотечественников по выражению глаз.

Есть несколько анекдотов, сочиненных самими же русскими, по каким признакам вылавливают наших разведчиков в западных туалетах, ресторанах и публичных домах. Анекдоты смешны, правдивы, как большинство анекдотов, сочиненных о самих себе, приводятся в учебных курсах разведшкол многих государств, но не имеют к этой истории никакого отношения.

Дмитрий Каралис

Самовар

В начале перестройки к инженеру Петрову приезжал друг из Венгрии, и тот после долгого застолья подарил ему медный, позеленевший самовар.

- Смотри, какой самоварище! - нахваливал подарок Петров.- Это же, черт знает, что за агрегат! А медалей, медалей сколько!.. Видишь? - он оттирал тряпкой пыль и тыкал пальцами в овальные клейма. Ведро чаю влезет, не меньше.

Друг Имре вежливо улыбался и кивал головой.

Дмитрий Каралис

Случай с Евсюковым

рассказ

Как вышел Фаддей Кузьмич Евсюков вытрясти, на ночь глядя, ведро в мусоропровод -- в домашних тапочках на босу ногу, синих трикотажных штанах и в майке,-- так в этом куцем наряде и остался на прохладной по осенней поре лестнице.

Дернуло легким сквознячком, и шоколадная коленкоровая дверь тихо щелкнула добротным импортным замочком, из тех, что непросто встретить в продаже.

Фаддей Кузьмич плюнул на пол, правда чисто символически, и на мгновение оцепенел. И было от чего: перед выходом на лестницу он включил утюг, намереваясь отпаривать форменные брюки, и поставил его торчком на стол, прямехонько на старое одеяло, служившее подставкой при глажении. "Растудыт тебя в пожарный гидрант и гайку Ротта!" -- только и шепнул Фаддей Кузьмич, представив возможные последствия своей опрометчивости. Стоит дрогнуть расшатанному столу, и раскалившийся утюг упадет на ворсистое сукно. Может, он уже дрогнул от хлопка двери... Фаддей Кузьмич живо вообразил, как воет сирена, сбегается с криками народ, лопаются стекла и языки пламени лижут незастрахованную мебель. "Кто горит? Фаддей Кузьмич? Он самый!.. Эк, как вьет! Пиши пропало..." Кривые ухмылки, эксперты, вызов к начальству и -снятие с должности. Что за пожарный, если сам погорел... Какой пример вы подаете подчиненным и населению?