Неизменность форм

Смерть оборвала загадочную жизнь мистера Седли Крейдена, владельца усадьбы Крейден Хилл. Мягкий и безобидный, он стал жертвой непонятной мании. В течение последних двух лет он ни ночью, ни днем не покидал своего кресла. Таинственная смерть или, вернее, исчезновение его старшего брата Джеймса Крейдена повлияло, очевидно, на его рассудок, потому что признаки этой мании стали обнаруживаться именно после этого события.

Мистер Крейден никогда не давал объяснений относительно причин своего странного поведения. Физически он был совершенно здоров, и в умственном отношении врачи также находили его нормальным, если не считать повышенной возбудимости. Его постоянное пребывание в кресле было актом вполне сознательным и добровольным. И теперь, когда он умер, тайна по-прежнему остается неразгаданной.

Рекомендуем почитать

Летняя равнина, ограниченная с востока известняковыми холмами, покрытыми травой, а с запада лесом. Ближний холм заканчивается скалой, в которой почти на уровне земли вырублены четыре пещеры с низкими и тесными отверстиями. Перед пещерами, в сотне футов, большой, плоский валун со следами крови; на нем острые кремни. Между валуном и пещерами на груде камней восседает мускулистый волосатый человек. На коленях у него толстая дубинка, сзади прижалась к земле женщина. Справа и слева от него двое таких же мужчин с дубинками в руках. Поодаль, ближе к валуну, с полсотни пещерных жителей; сидя на корточках, они громко переговариваются между собой. Спускается вечер. Того, кто восседает на груде камней, зовут Ак, имя его подруги — Ала, тех, что по бокам, — Ок и Ан.

Он лежал навзничь. Его свалил такой крепкий сон, что ни топот лошадей, ни крики возчиков, доносившиеся с перекинутого через речку моста, не разбудили его. Телеги, доверху нагруженные виноградом, бесконечной вереницей тянулись по мосту, направляясь к долине, в винодельню, и каждая телега, проезжая, словно взрывом сотрясала дремотную тишину послеполуденных часов.

Но человек не просыпался. Голова его давно скатилась с газеты, заменявшей ему подушку, и в нечесаные, всклокоченные волосы набились колючки и стебельки сухого пырея и репья. Вид у него был далеко не привлекательный. Он спал с открытым ртом, и в верхней челюсти вместо передних зубов, которые ему когда-то вышибли, зияла пустота. Человек дышал хрипло, с присвистом, временами мычал, стонал, словно что-то мучило его во сне. Он метался, раскидывал руки, судорожно вздрагивал и ерзал головой по колючкам. Что его мучило? Это могли быть и душевная тревога, и солнце, бившее ему в лицо, и мухи, которые с жужжанием садились на него, ползая по носу, по щекам и векам. Да им больше и негде было ползать, потому что остальную часть лица закрывала густая, свалявшаяся в войлок борода, слегка уже тронутая сединой, выцветшая от непогоды, грязная.

Стол был из строганных вручную еловых досок, и людям, игравшим в вист, часто стоило усилий придвигать к себе взятки по его неровной поверхности. Они сидели в одних рубахах, и пот градом катился по их лицам, тогда как ноги, обутые в толстые мокасины и шерстяные чулки, зудели, пощипываемые морозом. Такова была разница температур в этой маленькой хижине. Железная юконская печка гудела, раскаленная докрасна, а в восьми шагах от нее, на полке, прибитой низко и ближе к двери, куски оленины и бекона совершенно замерзли. Снизу дверь на добрую треть была покрыта толстым слоем льда, да и в щелях между бревнами, за нарами, сверкал белый иней. Свет проникал в окошко, затянутое промасленной бумагой. Нижняя ее часть с внутренней стороны была тоже покрыта инеем в дюйм толщиной — это замерзала влага от человеческого дыхания.

Моргансон съел последний кусок бекона. Никогда в жизни он не баловал желудка. Желудок — это было нечто, мало принимавшееся в расчет и мало его беспокоившее, и еще меньше он сам беспокоился о нем. Но сейчас, после долгих лишений, кусочек бекона, вкусный, подсоленный, приятно утолял острую тоску желудка по вкусному.

Тоскливое голодное выражение не сходило с лица Моргансона. Щеки у него втянулись, скулы торчали и казались слишком туго обтянутыми кожей. Бледно-голубые глаза смотрели беспокойно; в них застыл страх перед неизбежным. Дурные предчувствия, сомнение, тревога читались в его взгляде. Тонкие от природы губы стали еще тоньше; они то и дело подергивались, словно вожделея к начисто выскобленной сковородке.

На лице Фредерика Траверса лежала печать порядочности, аккуратности и сдержанности. Это было резко очерченное, волевое лицо человека, привыкшего к власти и пользовавшегося ею мудро и осторожно. Морщины на его чистой и здоровой коже не были следами порока. Они свидетельствовали о честно прожитой жизни, о напряженном, самоотверженном труде, и только. Ясные голубые глаза, густые, тронутые сединой каштановые волосы, разделенные аккуратным пробором и зачесанные вбок над высоким выпуклым лбом, — весь внешний облик этого человека говорил о том же. Он был подтянут и тщательно одет; легкий, практичный костюм как нельзя лучше шел этому человеку, находившемуся в расцвете сил, но в то же время не был крикливым, не подчеркивал, что его обладатель является владельцем многих миллионов долларов и огромного имущества.

Рассказ от имени слабоумного в лечебнице.

Джозия Чайлдс был обыкновенным процветающим дельцом с самой заурядной внешностью. Он носил шестидесятидолларовый практичный костюм, приличные, удобные ботинки по моде, его галстук, воротнички и манжеты были именно такими, какие носят все процветающие деловые люди. Единственной экстравагантной деталью его костюма был котелок. Город Окленд (Калифорния) не какой-нибудь сонный провинциальный городишко, и Джозия Чайлдс, один из самых крупных бакалейщиков этого бурно растущего западного города с населением в триста тысяч человек, жил, действовал и одевался соответственно своему положению.

…Мне хорошо в приюте. Мне бы совсем не понравилось там, на воле — я же был там немножко: убежал — и вернулся…

Другие книги автора Джек Лондон

Двое путников двигаются на юг, они бегут от холодных объятий Зимы, и от смерти которую она несёт. И когда один из путников подворачивает ногу, его сотоварищ бросает спутника на произвол судьбы.

Но бедняга твердо намерен выбраться и выжить несмотря ни на что, ведь его любовь к жизни так велика.

Рассказ, написанный Джеком Лондоном в 1903-м году.

Человека невозможно смирить.

Жажду свободы невозможно уничтожить.

Такова основная тема почти неизвестного современному отечественному читателю, но некогда необыкновенно популярного фантастического романа Джека Лондона, герой которого, объявленный сумасшедшим, в действительности обладает поразительным даром усилием воли покидать свое физическое тело и странствовать по самым отдаленным эпохам и странам.

Ему не нужна машина времени – машина времени он сам.

Бренная плоть может томиться за решеткой – но разве это важно, если свободны разум и дух?..

Перед вами книга из серии «Классика в школе», в которой собраны все произведения, изучаемые в начальной, средней школе и старших классах. Не тратьте время на поиски литературных произведений, ведь в этих книгах есть все, что необходимо прочесть по школьной программе: и для чтения в классе, и для внеклассных заданий. Избавьте своего ребенка от длительных поисков и невыполненных уроков.

Повесть Джека Лондона «Зов предков» и рассказы «Белое безмолвие», «На берегах Сакраменто» и «Любовь к жизни» входят в программу по литературе для 5–7-х классов.

Он был только мальчонкой, жил вместе с отцом на заброшенном руднике и присматривал за вагонетками, переправлявшими когда-то золото через ущелье.

Однажды его соседям понадобилось срочно перебраться на другую сторону. Надвигалось ненастье, отец надолго ушел из дому… Кто поможет?

Роман известного американского писателя Дж. Лондона (1876 — 1916) `Лунная долина` — это история жизни молодого рабочего, побежденого `железной пятой` промышленного города — спрута и обретающего покой и радость в близкой к природе жизни на калифорнийском ранчо.

Конец XIX века. Элам Харниш по прозвищу «Время-не-ждёт» — успешный предприниматель, заработавший своё довольно большое состояние на золотоискательстве на Аляске. Со временем он всё больше и больше становится циничным и бессердечным по отношению к другим людям. Находясь в цивилизованных городах Окленд и Сан-Франциско, он всё равно продолжает жить и действовать по «Закону джунглей», как и в своё время на Аляске, о которой он часто вспоминает. Одновременно он ухаживает за своей секретаршей Дид Мэссон...

Давным-давно у самого Полярного моря жил Киш. Долгие и счастливые годы был он первым человеком в своем поселке, умер, окруженный почетом, и имя его было у всех на устах. Так много воды утекло с тех пор, что только старики помнят его имя, помнят и правдивую повесть о нем, которую они слышали от своих отцов и которую сами передадут своим детям и детям своих детей, а те — своим, и так она будет переходить из уст в уста до конца времен. Зимней полярной ночью, когда северная буря завывает над ледяными просторами, а в воздухе носятся белые хлопья и никто не смеет выглянуть наружу, хорошо послушать рассказ о том, как Киш, что вышел из самой бедной иглу note 1

История превращения сан-францисского литератора и художника в золотоискателя, история настоящей дружбы и любви рассказанная легко, занимательно и с чувством юмора. Джек Лондон снова в хорошо известной среде искателей приключений, но суровая действительность уступает здесь место идеализированным, увлекательным, порой опасным, но всегда счастливо оканчивающимся приключениям.

Популярные книги в жанре Детективы: прочее

Пост у полкового знамени, хотя его принято называть почетным, на самом деле весьма беспокойный и нудный.

Знамя стоит в штабе полка в стеклянном ящике. Днем его подсвечивает лампочка, ночью её гасят. Часовой здесь не может расслабиться, походить, размять ноги. С утра до вечера он вынужден стоять столбом, потому что по штабному коридору все время ходят офицеры. А попробуй не вытянись так, чтобы походить на картинку часового, нарисованную в уставе караульной службы. Любая штабная зануда, а их там пруд пруди, сделает втык командиру батальона, тот воткнет ротному, ротный втулит начальнику караула, и уже тот разложит свою долю накачки на всех караульных поровну.

В России сотни городов, больших и маленьких. Везде кипит жизнь, такая непохожая на свои европейские и заокеанские аналоги.

Город — это живой организм, у которого есть свое нутро. Вы когда —нибудь прислушивались к голосу своего города, видели его глаза?

Вон та нищая старуха, которая день деньской греется на солнце возле небольшой церкви, она видела лицо города, и знает его нутро. Она сама стала частью городской жизни.

Русские не живут сегодняшним днем, чтобы там не говорили. Они пьют, гуляют, радуются и плачут, их мысли витают в облаках и бьются о стены вселенной. А ты, читатель, часто покидаешь свою мечту? Никогда? Я тоже.

Денис Шевченко

Рыбка золотая

Полночь и приличное количество выпитого спиртного брали свое: Александр медленно погружался в состояние сладостного сна. После нескольких бессвязных минут перед глазами поплыли разноцветные зайчики, весело перескакивающие с места на место, и как бы олицетворяющие собой всю прелесть теплого июльского спокойного сна. Александр заворочался с боку на бок. Что-то в этом сне было не так. Толи тучи, медленно надвигающиеся с запада, толи зайчики были слишком уж красного, кровавого цвета.

Станис Шрамко

ВЕРА

Hе нужно быть ни гением, ни телепатом, чтобы уметь чувствовать шкурой, что пришли за тобой. Двое спортивного вида молодых людей в длинных кашемировых пальто еще только выходили из задней и передней дверок "ситроена", когда я сообразил, что бежать бесполезно. Да, я мог рвануться мимо них по улице и с профессиональной сноровкой смешаться с праздной толпой на улице братьев Гнесиных, но это был бы жест отчаянья.

Потому что я прекрасно знал машину Шефа и помнил одного из этих симпатичных светловолосых парней.

Варвара Синицына

Муза и генерал

ВПЕРВЫЕ В РОССИИ - ЖЕНСКИЙ РОМАН ОБ АРМИИ

СОДЕРЖАНИЕ

ГЛАВНОЕ МУЖСКОЕ ДОСТОИНСТВО

ГЛАВНОЕ ДОСТОИНСТВО ДЕВУШКИ

ПОТЕШНОЕ ВОЙСКО

ШАХМАТЫ, БОТТИЧЕЛЛИ И КРИПТОГРАММА ДЬЯВОЛА

РЫ-РЫ-РЫ, МЫ ХРАБРЫЕ ТИГРЫ

КАРМЕН НА ПЕНСИИ

ЛОХМАТЫЙ МАЛЫШ И ДЕВОЧКА МАША

ОПТИМИЗМ ПРИВОДИТ К ПОТЕРЕ БДИТЕЛЬНОСТИ

ЧЕРНАЯ КОРОЛЕВА

СОБАКА, КОТОРОЙ КРУТИТ ХВОСТ

Генри Слизар

ВОПЛЬ ИЗ МАНСАРДЫ

Угораздило же этого подонка Кумса назначить встречу на сегодняшний вечер. Чет Брандер плотнее обмотал шею шарфом и засунул руки поглубже в карманы, но это не спасло от холода. По обледенелым дорогам в клубах белого пара медленно ползли редкие машины. Чет содрогался при каждом порыве пронизывающего ветра. Очень хотелось забыть о встрече и вернуться домой, но он не мог себе этого позволить. Он был на мели, и деньги, которые брал у него в долг и наконец пообещал вернуть Фрэнк Кумс, будут очень кстати. Когда Брандер в очередной раз был готов махнуть рукой и отказаться от встречи, ему улыбнулась удача. В нескольких десятках футов остановилось такси, из которого вылезла дородная краснощекая женщина. Он едва не сбил ее с ног, торопясь забраться на заднее сиденье. Чет назвал водителю адрес, и через десять минут вылез из машины. Погода за эти четверть часа еще больше испортилась. Он побрел ко входу в здание, борясь пронизывающим ветром, дувшим с реки. И, только войдя в теплое паредное и закрыв за собой дверь, перевел дух. В многоэтажном доме, где жил Кумс, было что-то жуткое. Из-за толстых ковров, устилающих полы и поглощающих все звуки, в доме царила гробовая тишина. А может, ему было не по себе, потому что половина квартир в этом громадном доме пустовала. Задолго до торжественного открытия, состоявшегося пару месяцев назад, в прессе была развернута шумная рекламная кампания. Однако ожидаемого нашествия жильцов, одержимых стремлением купить или снять квартиру, почему-то не последовало. Больше половины квартир стоимостью в сто тысяч долларов до сих пор не были заняты. Но это не помешало Фрэнку Кумсу влюбиться в дом с первого взгляда и стать одним из первых здешних квартиросъемщиков. Причем снял он не какую-нибудь стодолларовую квартирку, а целую мансарду. Чет Бандер сел в автоматический лифт и отправился на самый верх. Восемь последних этажей были необитаемы. Вспомнив, что свою роскошную квартиру Кумс снял на занятые у него деньги, Чет сделался мрачнее тучи. Выйдя из лифта, он нажал кнопку звонка и с отвращением пробормотал: - Тоже мне большая шишка! Фрэнк Кумс открыл дверь, и продрогшего гостя обдало теплом. С виду Кумс казался добряком и радушным хозяином. С его лица не сходила улыбка, но стоило вам зазеваться, и вот уже его лапа у вас в кармане. - Честер! - воскликнул Кумс с такой радостью, будто к нему пожаловал родной брат, с которым он не виделся лет десять. - Молодчина, что не испугался погоды. Входи, дружище! Брандер снял в прихожей пальто, прошел вслед за хозяином в просторную гостиную и огляделся. Его ноги чуть ли не по щиколотки утопали в коврах, глаз отдыхал на роскошной обивке дорогой мебели из красного дерева. Стены были отделаны дубовыми панелями, а окна закрывали плотные атласные шторы. Хозяин выглядел сообразно обстановке: прилизанные напомаженные волосы, персиковые щеки, куртка из серого бархата и дорогая трубка. Выпустив к потолку облако дыма, он вынул трубку изо рта и со снисходительной улыбкой обвел жестом комнату. - Ну, что скажешь, Чет? Ты не находишь, что эта квартирка лучше моей старой берлоги? Как только я услышал о заселении этого славного домика, то сразу помчался снимать квартиру... - Что-то я не заметил у дверей давки желающих снять тут жилье,- проворчал Брандер.- Половина квартир до сих пор пустует. - Незаселенными остались только верхние этажи, потому что они дорогие.- Он взял у гостя пальто, шляпу и шарф и показал на шкаф.- Пойду повешу. Не хочешь снять пиджак? У меня тепло. Когда Кумс обнял гостя, тот стряхнул его руку и покачал головой. - Нет, я, пожалуй, лучше останусь в пиджаке... Царские чертоги, Фрэнк. На какие шиши? Ты уверен, что можешь позволить себе такое жилье? - Не беспокойся о старом Фрэнки! - Кумс весело рассмеялся.- Я не врал, когда говорил тебе, что знаю толк в акциях и ценных бумагах. Вот увидишь, Чет, ты не пожалеешь о том, что одолжил мне денег. - Значит, дело выгорело? - Давай сначала выпьем, дружище,- Фрэнк Кумс вдруг закашлялся. - Нет уж, Фрэнк, давай лучше выпьем после того, как покончим с делом. Я приехал за деньгами и не собираюсь опять уходить с пустыми руками. Надеюсь, ты не обманешь моих ожиданий? Кумс налил себе виски и тремя большими глотками осушил бокал. - Не обману, Чет. Я держу слово. Сегодня получишь все свои денежки до последнего цента и с процентами. - Какие еще проценты? Хозяин вновь рассмеялся и, слегка покачнувшись, шагнул вперед. - Увидишь, Чет, скоро увидишь... Послушай, а я и не знал, что ты так любишь деньги. Довольно о презренном металле. Неужели ты забыл, что мы когда-то были друзьями. Я хочу показать тебе свою уютную норку... - Я ее уже видел. - Но ты не видел самого главного.- И Кумс с загадочной улыбкой показал на шторы.- Там трехсотфутовая терраса, и она вся, до последнего дюйма, принадлежит мне. С террасы открывается потрясающий вид на город...- Он подошел к двустворчатым дверям и распахнул их, впустив в гостиную холодный воздух. - Эй!..- возмутился Брандер, еще не успевший согреться. - Иди сюда. Не бойся, не замерзнешь. Ты только посмотри, какая отсюда открывается панорама! Готов спорить, тебе еще не доводилось видеть ничего подобного... Брандер неохотно встал. Сквозь открытые двери мерцали огни Манхэттена. Вид был на самом деле потрясающий. Огни большого города, как опустившиеся на землю звезды, всегда манили его. Кумс раздвинул шторы, чтобы Брандер мог увидеть как можно больше. - Ну как? Правда, дух захватывает?- И Фрэнк театрально дотронулся до груди, украшенной его вышитой монограммой. - А решетки для чего? - поинтересовался Чет. - Решетки?- хозяин захихикал.- Ты же меня знаешь, Чет. Я никогда никому не доверяю. Мансарды притягивают воров будто магнитом. Поэтому-то я и поставил на все окна решетки. И стальную дверь. Не хочу рисковать... Нука, иди сюда, приятель! Брандер, как зачарованный, вышел на террасу, позабыв о холоде и ледяном ветре. Его манило раскинувшееся море ярких огней. Зрелище, представшее его взору, было так прекрасно, что у Чета захватило дух. - Ну, что скажешь, Чет?- Фрэнк Кумс снова рассмеялся.- Думаю, такой и должна быть настоящая жизнь! - Наверное, ты прав,- выдохнул Брандер. - Полюбуйся видом, парень, а я пока смешаю коктейли.- И с этими словами Кумс скрылся в гостиной. Чет Брандер, наверное, с минуту любовался огнями большого города, прежде чем до него дошло, что он страшно замерз. Он вышел на террасу в одном пиджаке. Таких холодов в Нью-Йорке не было уже семь лет. Решив, что пора возвращаться в тепло, Чет повернулся и увидел, как хозяин неторопливо закрывает двери на задвижку. - Эй, открой, Фрэнк!- попросил Брандер.- Хватит дурачиться! Он видел за небольшим толстым стеклом улыбающееся лицо Фрэнка Кумса. Кумс поднял стакан, как бы провозглашая тост за здоровье Чета, и сделал большой глоток. Потом спокойно отвернулся и направился в глубину гостиной. - Эй!..- гаркнул встревоженный Брандер и изо всех сил дернул ручку двери, которая даже не пошевелилась.- Впусти меня, Фрэнк! Здесь чертовски холодно!- Сейчас он не видел Фрэнка, но знал, что тот стоит где-то в гостиной и наслаждается своей злой шуткой. Побарабанив несколько секунд кулаком по маленькому оконцу, Чет заметил тонкую сетку, делавшую стекло сверхпрочным. Ударив пару раз в дверь ногой, он вспомнил, что она стальная, и махнул рукой.- Фрэнк, ради Бога, перестань дурачиться! Пошутил, и хватит! Всему есть предел. Впусти меня! Но, когда в мансарде погас свет, Честер Брандер понял, что это не шутка. Кумс не собирался открывать двери и впускать его в теплую комнату ни через минуту, ни через час. Скорее всего, он вообще никогда не откроет двери... - Фрэнк!..- в отчаянии закричал Брандер. Ветер подхватывал слова и уносил их прочь. Орать было бесполезно, Чет едва слышал себя.- Впусти меня! Трудно сказать, сколько Чет простоял у дверей, отказываясь свыкнуться со страшной мыслью, что он заперт на террасе и не может вернуться в теплую комнату. Он отошел от дверей и попытался ощупать окна, но наткнулся на железные решетки. Похоже, ему никогда не попасть в квартиру, где было так тепло, сухо и уютно. Он остался один на жутком холоде и прдувающем насквозь ветру. Холод! Что он знал о холоде? Первые минуты после того, как Кумс запер его на террасе, Чет не чувствовал холода и колотил в стекло. И только сейчас стужа железными когтями впилась в него. Мороз и воющий ветер навели Чета на мысли о могиле. Последгие сомнения отпали. Фрэнк Кумс не шутил. И этот вечер для встречи он выбрал не случайно. Кумс ждал холода и ветра, чтобы выставить своего гостя на террасу и заморозить его. Вот, значит, как он намеревался вернуть долг! Теперь Чету стало ясно, о каких процентах говорил Кумс. Но как Фрэнк объяснит его смерть? Что он скажет, когда полиция найдет в самом центре города замерзшее тело Честера Брандера? Недоуменно пожав плечами, Брандер подошел к ограде террасы и посмотрел в черную темноту, отделяющую его от земли. - Помогите!- закричал он.- Помогите! Ветер моментально уносил слова. Чет вновь позвал на помощь, хотя и сознавал всю тщетность своих усилий. Между мансардой и заселенными квартирами было восемь пустующих этажей. - Меня никто не услышит,- проговорил он дрожащим от рыданий голосом.Никто не узнает, что я замерз здесь...

МАРИЯ СОКОЛЬСКАЯ

ЧТО МОЖНО УВИДЕТЬ СО СТАРЫХ КАЧЕЛЕЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Стояла превосходная погода. Недавно начавшаяся золотая осень сменила сухое и жаркое бабье лето. Редко проливавшиеся дожди не приводили в уныние, наоборот, порой хотелось выйти на улицу и, обратив лицо к небу, плотно зажмурив глаза, стоять, чувствуя удары капель по щекам, обжигающие кожу подобно рассыпающимся искрам...

Только становилось все холоднее и холоднее. Уже давно температура не превышала пятнадцати градусов; приходилось по полчаса, а то и более одеваться, примеряя все новые и новые наряды, доставаемые из объемистого шкафа.

Владимир Солодовников

ПРИНЦИП КРИНИЦИНА

Часть III

Ожидание старого учителя

Последний луч закатного солнца позолотил черепичную крышу небольшого старенького двухэтажного домика недалеко от центра города и скользнул к верхним этажам соседних высоток. Мы с городостью стоим в десятке шагов от фасада этого дома. Для нас, сотрудников частного детективного агентства "Поиск" и приглашенных гостей, это был не просто домик - это был офис! Мы прикупили здание, предназначавшееся, было, под снос, у Сергея Курочкина, удачливого бизнесмена, банкира и хорошего знакомого Валерия Русинова. Цена оказалась почти символической. По сути, мы заплатили лишь за стоимость земли, на которой и разместилось это строение. Оно, хотя и старое, ремонта требовало сравнительно небольшого: кое-где надо было перестелить паркет, заменить батареи отопления, ну, и - побелить-покрасить: Для всех этих работ мы наняли "своего" человека - Петра Николаевича Варенцова из села Ильинского, моего дальнего родственника. Дядя Петя - человек надежный, он халтурить не умеет. Мы с Валерием помогали ему, как могли: обои клеили, раствор цементный замешивали, кафельную плитку подносили мастеру. За неделю и управились, а дядю Петю не обидели: он, по крайней мере, был доволен. Осталась самая малость - укрепить табличку рядом с входной филенчатой дверью. Эту ответственную операцию мы поручили Егорию Васильевичу Попову, нашему "нештатнику". Егорий пока не решился оставить судебномедицинскую практику, надеясь получать свою долю от наших общих прибылей, оставаясь работать еще и на базе одной небольшой городской больницы. Главой "фирмы" оставался я - Иван Андреевич Криницин, бывший инженер, а теперь, волею Судьбы, частный детектив. Егорий Васильевич с пыхтеньем установил все же табличку шурупами и сполз с табурета, на котором стоял для увеличения роста. Фу-у.. Вот, теперь все готово! Первыми в наш офис вошли Петр Николаевич с супругой Нюрой, мы пригласили их на открытие и празднование этого знаменательного события из высочайшего к ним уважения. За ними вошли Егорий Васильевич с лаборанткой Леночкой. На Леночку Макрутину, работавшую лаборантом-гистологом в отделении у Егория Васильевича, у меня были определенные виды, а именно, хотелось перетащить ее в будущем работать в нашем офисе. А как же? - дело-то расширяется. Следом прошли Валерий Русинов и, ставший с недавних пор нашим общим приятелем, Кирпичников Александр Александрович, врач-психиатр. Сан Саныч оказал мне значительную услугу, растолковав суть моих ночных кошмаров. Как оказалось (с его точки зрения, с его, а не с моей), это у меня вовсе не кошмары были, а провидческие сны. Ну и ну! До сих пор не верится, что я во сне способен предвидеть ход расследований или какие-то необычайные события, которые еще только должны будут со мной или с кем-то из моих друзей и знакомых произойти. Я бы и хотел махнуть рукой на эти небылицы, да как, если Кирпичников самым, можно сказать, супернаучным образом проанализировал мои сны. Взять, хотя бы, мой ужасный кошмар - чудище, пожирающее еще нерасцветший бутон кактуса: Наконец, я и мой отец, археолог Криницин Андрей Петрович, завершили процессию. Мама вот моя, Зинаида Александровна Криницина, бывшая давно в разводе с Андреем Петровичем, отказалась присутствовать на столь знаменательном событии, сказавшись больной. Я ее понимаю: не болезнь тут причиной была, а мой отец, ее бывший муж. Но мне не хочется сегодня думать о грустном, да и вправду - событие-то какое! Мы заранее сдвинули два стола и накрыли их скатертью, столы сервировали Нюра и Леночка, им с подхалимажем подсоблял Егорий. Вечер в честь открытия офиса и начала новых совершенно потрясающих успехов открыл вступительным словом мой отец. Он начал скромно, но закончил на высокой ноте: -Я верю в вас, друзья мои. Я верю в то, что вы не забудете в вашей погоне за большими заработками маленьких и беззащитных людей, так ждущих помощи и защиты. И этот принцип: защита оскорбленных и униженных, - должен, на мой взгляд, главенствовать в деятельности вашего агентства. Все зааплодировали: это было правильно и целиком отвечало нашим интересам и характерам. Вино полилось рекой, закусок вскоре оказалось недостаточно, и их недостаток кое-кто компенсировал усиленным возлиянием алкоголя. Я имею в виду, прежде всего, Егория. После явно излишней дозы он вовсю приставал к Леночке с весьма откровенными предложениями. Я громко, нимало никого не стесняясь, остановил его приставания: -Леночка, а что бы тебе не пойти к нам секретаршей работать? С твоей фигуркой и многообещающими глазками ты смогла бы быть лицом нашей фирмы. -Я подумаю, - томно произнесла Леночка Макрутина. А вот Егорий обиделся, посчитав, что я посягнул на его собственность. Дело даже и не только в этом. Леночка слыла прекрасным лаборантом, и без нее лаборатория у Егория явно бы осиротела. Мое предложение, между прочим, поддержал Валерий. Но в отличие от меня, преследовавшего благородные цели вкупе с низменными (я как-то провел одну бурную ночь с Леночкой и вспоминал об этом с удовольствием, жаждя повторения), Валерий смотрел на Леночку серьезно и задумчиво. Я знал о том, что семейная жизнь у моего приятеля не сложилась, и искренне сочувствовал ему. Ну, если у Валеры с Леночкой образуется что-то серьезное, то я ради этого готов буду отмести все свои низменные чувства. Я даже мысленно поставил их рядом и искренне восхитился своим воображением: пара была бы замечательной. Я, видимо, тоже хватил лишнего, потому что неожиданно провозгласил: -В честь нашей удачливой деятельности в прошлом, настоящем и, я надеюсь, в будущем, предлагаю тост: за дружбу, верность и достоинство сотрудников детективного агентства "Поиск"! Кроме того, я предлагаю отметить наши успехи совместным недельным отпуском - походом на плоту по речке Черной, от села Ильинского и до устья речки. Сам поражаюсь - как такое могло прийти мне в голову? Удивительно, но мое предложение было встречено всеобщим восторгом, даже Леночкой, которая пока еще и не была членом нашего "братства". Она, насколько я мог заметить в этаком-то хмелю, тоже с некрываемым интересом поглядывала на Валерия. Интересное у меня наблюдение. На меня она за весь вечер не взглянула ни разу, я обиделся даже слегка - такого мужчину игнорировать! А одновременно порадовался взаимному их интересу. Ладно, у меня ведь ничего серьезного в отношении Леночки не было. Я страстно ждал свою пассию - Эдиту Лик. От нее не было ни слуху, ни духу уже - дай, Бог, памяти - более полугода! Уехала в Санкт-Петербург с обещанием самым серьезным, что после ее возвращения (через пять месяцев) мы поженимся. А сама уже более полугода в Питере (а может, и в другом каком месте) и даже весточки не подала. Наш торжественный банкет по случаю вселения в новое помещение и по случаю же "расширения штатов" закончился ближе к полуночи, веселы были все, и не хотелось расходиться. Первым ушел доктор Кирпичников, который перед уходом занятно рассказывал о своих встречах, своих больных и наблюдениях, интересных не только специалистам, но и прочей немедицинской публике. В частности, он высказал свое предположение, что у больных шизофренией начинают "мыслить" оба полушария головного мозга. Дескать, у нормальных людей интеллектуальные центры, такие, как центр письма, речи и др., находятся в каком-то одном полушарии, чаще в левом, а вот у больных шизофренией задействованы сразу оба полушария. Отсюда и раздвоение личности. Интересное явление! -Саша, это не твоя ли точка зрения?- спросил его Андрей Петрович. -Моя-с, - с легким смешком и несколько дурачась отметил Сан Саныч и продолжал, а вот еще наблюдение, связанное со сном: Один мой больной, очень в жизни своей человек порядочный и чрезвычайно одаренный, но ужасно неудачливый - а кто, позвольте спросить, у нас из простых людей удачливый-то уж больно будет? - обратился ко мне с таким вот страданием: Каждую ночь снился ему один и тот же сон о том, какой он знаменитый, удачливый и гениальный ученый. В каждую следующую ночь сон имел продолжение с того места, на котором закончился в ночь прошлую. Ну, и пусть бы себе, но в жизни реальной этот человек становился все более нервным и путался даже, представляясь иной раз коллегам, друзьям или просто едва знакомым людям, гениальным ученым:Ха-ха-ха: Он ведь неумышленно так представлялся, а сотрудники уже его в "шизики" зачислять стали. Вот и обратился ко мне с таким страданием. -Так Вы его, Александр Александрович, вылечили-с? - "подначился" к речи Кирпичникова мой отец. -А как же-с? Да: А вот и сынок Ваш, Андрей Петрович, как-то ко мне обратился со своим страданием по поводу снов. Но у него картина другая, сны у Ивана Андреевича, как порой бывает у людей одаренных в нашей непростой жизни, пророческие. Да-с! - и Александр по-учительски воздел вверх правую руку с торчащим указательным пальцем, настолько дурашливо при этом изрекая свои "истины", что несколько напоминал этим Акакия Акакьевича. Кирпичников мне нравился. Он был приятелем Егория Васильевича со студенческих лет. В минуты откровения Егорий нашептывал мне, что у Сан Саныча самого от общения с психическими больными и по складу своего характера тоже "сдвиг по фазе" серьезный намечается. А я так ничего подозрительного не замечал, да я-то не специалист в болезнях психики, как, впрочем, и в других болезнях. Но, повторюсь, мне Саша Кирпичников нравился. Резонер, конечно, но нравился. Да пусть себе глаголет - не по злобе ведь? - нет! Так вот, первым с вечеринки "по поводу" удалился, слегка пошатываясь, Кирпичников. За ним отправился Егорий: этот пошатывался изрядно. Ему я вызвал такси. Только навряд он домой поедет, не иначе к какой-то своей "прихехешнице" закатится, например, к Венерочке. У этой его Венеры задница была шире, чем баня у дяди Пети Варенцова. Так я однажды Егорию и высказал в сердцах, когда он пожаловался мне на периодически возникающую половую слабость, рассматривая при этом пристально свое малое мужское "достоинство". Горе луковое, а не Егорий! Прости меня, Господи! Чтоб той жирной Венерке удовольствие доставить, знаете - какое "достоинство" иметь надобно? И чего Егорий на нее "запал"? Нашел бы себе какую поплоше да посподручнее, так и сила мужская нерегулярностью бы не страдала. Мне-то Егорий говорил, что у него эта болезнь от переживаний и умственного перенапряжения, но Кирпичников, взявшийся, было, за лечение Егория, скоро махнул рукой: редкий случай абсолютно-неэффективного лечения в практике Сан Саныча. По мне, так, вся причина в слабости у Егория лежит в его бытовом пьянстве и в физическом несоответствии и неудобствии от соединения жирного брюха Егория Васильевичаи с необьятностью телес и задницы его пассии Венерочки. Криницин Андрей Петрович сам вызвал такси, чтобы отправиться домой, а с ним заодно и мы с четой Варенцовых увязались. Я уговорил Нюру и Петра Николаевича переночевать у меня, а уж наутро они домой отправятся. Варенцовы любезно согласились. Мы все уже уходили, как Валерий Русинов, слегка покраснев, попросил у меня ключи от офиса. Сам, дескать, закроет фирму. Но за его спиной, чуть поодаль, скромно потупившись, стояла лаборантка Леночка. Ну, и пусть себе остаются. А что остаются они не затем только, чтобы уборку со стола произвесть, а и с интимными планами, меня тоже только порадовало - дело это богоугодное, если по взаимному согласию и с дальним прицелом: "Плодитеся и размножайтеся:". Переночевать у меня? Да мы еще с Варенцовыми расположились на кухне в моей квартире хрущевского типа и славно посидели. Нюра пила только чай, веселила и печалила нас с дядей Петей своими рассказами о соседях и знакомых из села Ильинского. Мы-то с дядей Петей еще "добавили", но понемногу, хотя и часто, не злоупотребляя, однако, чтобы Нюру не сердить. -Зинаида у нас, соседка, рядом живет в Ильинском, так прямо горе у нее: Сынок у ней - Филя, а родила его Зина одиночкой, бросил ее ухажер, когда Зиночка еще беременной была. Рассказ Нюры изобиловал словечками, которые многим показались бы ненормативной лексикой. Я привык к сельскому и яркому, на мой взгляд, разговору Нюры и ее земляков, но не всем может глянуться простая русская речь, еще нередкая в сельской глубинке, и я в упрощенной форме попытаюсь выразить Нюрин рассказ: Зинаида рожала в муках, она всеми силами сдерживала крики и стоны, но боль пронизывала ее, а от крика становилось полегче: Лет пятнадцать, как Зинаида Груздева болела ревматизмом. Беременеть ей врачами было запрещено категорически, но она решилась родить для себя: муж ее, так себе и не муж, а сожитель, смазливый гулящий Николай, любитель выпить и потрепаться, на деле оказался и совсем ненадежным мужиком, и ко времени родов уж пару месяцев, как скрылся неизвестно куда. Поначалу Зинаида попыталась было его разыскивать, да отступилась. Чего разыскивать, если не хочет мужик с нею жить: насильно мил не будешь. По правде сказать, разговор у Зинаиды с Николаем состоялся, когда Зина уже беременная была. Николай просил ее сделать аборт любыми путями, а тогда обещался жить с Зинаидой и даже расписаться честь по чести в местном районном загсе. Зинаида уж и так его ублажала, и этак. Говорила, что ребеночек-то семью их только укрепит и радость великую принесет им, но Николай ни в какую не соглашался. А потом вдруг через какоето время, все больше молчать стал, вроде бы и согласился с доводами Зинаиды. А как Зинаиду в роддом на сохранение взяли, он и ушел: Не ушел - скрылся. Был он не местный житель, приехал на заработки в Ильинский лесхоз из города областного. Зина и не спрашивала его о других причинах приезда в Ильинское. А надо бы - чего бы это вдруг он в село-то из города громадного приехал, где и работы знатной было куда как больше? Это уж теперь она догадываться стала, что, видать, и в городе у него какие-то дела сердечные неудачные были, от которых он в село скрываться приехал. Оно и вообщето шила в мешке не утаишь, а на селе - тем более! Мать Зинкину, ныне покойную, да и Зину тоже, люди на селе все знали, как людей работящих и честных, а все равно разговоры помимо Зины шли всякие. Как увидали ее брюхатой, тем больше разговоров стало: как это Зина, значит, гулящая такая стала. Может, и не было бы у нее такого случая, чтобы нерасписанной жить с непутевым мужиком, каковым оказался Николай. Да ко времени их встречи осталась Зинаида сиротой совсем: умерла ее мать, Зоя Ивановна, не было и контроля, некому было присоветовать Зинаиде. В одном только она Николаю и была благодарна, что ушел неожиданно, без предупреждения, и тем избавил ее от излишних душевных мук. Да, к слову сказать, ушел бы он или не ушел, а рожать она решила твердо: так ей хотелось ребеночка. А уж поскольку решилась она на роды и врачей не послушалась, так рекомендовано было ей сделать кесарево сечение, чтобы разрешить ее от бремени без большой нагрузки на сердце. Несколько месяцев до родов она получала лекарства, потому как сердце ее стало давать сбои: на каждые два приличных сокращения было еще одно без очереди, а потом наступала гнетущая Зинаиду пауза, и это замирание сердца вызывало у нее жуткое ощущение страха смерти и тошноту. Лежа сейчас в ожидании родов на больничной койке с продавленной ослабевшей сеткой и проссанным слежавшимся матрацем, Зинаида то мечтала о том, как она будет нянчиться со своим ребеночком и как беззаветно будет любить его, то вдруг ее охватывал панический страх. А вдруг она умрет в родах, а ребеночек останется живой сиротой в чужих нелюбящих и неласковых руках? Лежит Зинаида, ждет то с тоскою, а то с тревожною радостью своей участи, а рядом на койке храпит роженица с огромным животом, расставив неприлично-широко свои ноги, согнутые в коленях. -Ей все нипочем,- с завистью подумала Зинаида. И вправду, соседка уж пятого собралась рожать, ей родить - что стакан воды выпить. Зинаиду что-то кольнуло внизу живота, потом стало изредка схватывать и потянуло "на низ", а под ягодицами стало неожиданно и неприятно мокро. От ощущения, что она обмочилась со страху, стало ей стыдно ужасно. Схваткообразные боли стали давать себя знать все чаще, и Зинаида вдруг четко и ясно осознала: то, чего она так ждала и так боялась, началось, начались роды. Она стала звать акушерку или нянечку, но и без того слабый ее голос заглушал храп соседки: как ни кричала Зинаида о помощи, но помощи все не было. "Вот ведь расхрапелась, скважина",- непривычно для себя зло опять подумала она о соседке. Акушерка пришла-таки: то ли крики Зинаиды услышала, то ли сама проведать рожениц шла, а как увидела, что меж ног у Зинаиды уж головка плода начала врезываться, так ее как ветром сдуло - мигом сбегала за врачом. Доставили Зину в родзал, и, понятное дело, кесарево сечение, рекомендованное докторами, делать уже было поздно. Зинаида рожала в муках, она всеми силами сдерживала крики и стоны, но боль пронизывала ее, а от крика становилась полегче. И потом она так устала сдерживать себя за такую еще короткую свою жизнь, что, наконец, напрочь забыла о своей выдержке и кричала, как Бог на душу положит: Что-то делали с Зинаидой врач и акушерка, но она ничего из их действий не ощущала. Слышала только, как врач, акушер-гинеколог Анна Ивановна с немецкой фамилией Кох, самыми распоследними словами "чехвостила" акушерку, молоденькую еще совсем, только что закончившую медучилище. Кох орала отборным благим матом: "Растудыт твою туды в душу мать:". Такого забористого мата Зинаида, не в парниковых условиях взращенная, и от самых ругливых мужиков в жизни своей не слыхивала. Кох - высокая, под два метра, женщина с не по-женски крепкими руками, сама белокурая, с лицом (когда ругалась) некрасивым, от злости - перекошенным. Схватки у Зинаиды, хоть ты тресни, совсем стали слабыми, а ребенок ни туда-ни сюда. Уж почти вылезшая мордашка, и без того нерозовая, и совсем синеть стала. Наложили Зинаиде на живот бинт широкий, а акушерка и нянечка под команды врача - ну давить на Зинкин живот в начале каждой слабой схватки. Акушерка Люба и нянечка Маня, стоя по бокам Зинаидиного живота, из сил выбились, помогая родиться ребеночку, но все без толку. Оттолкнула локтем в сердцах Анна Ивановна акушерку, сама вместе с Маней давить стала. А акушерке говорит еще: "Смотри, сопля, как давить надо". Акушерка была и вправду худенькая и бледная, в чем душа только держится. Ну, все, пошел, пошел, милый. Мальчик! Похлопали его тут и там, ожил, заверещал слабо поначалу, а потом закричал громко и басом. Понятное дело - мальчик он и есть мальчик! Кох как выслушала сердце у измученной Зинаиды, так и глаза вытаращила: куда и экстрасистолы делись! Ровнехонько сердце бьется, шум только, ну, а куда же шуму деться, если больна Зинаида ревматизмом уж пятнадцать лет и у нее порок сердца? -Молодец, Зиночка, сама родила, успокойся теперь, милая, - ласково шептала ей Анна Ивановна Кох,- все хорошо будет, даже без разрывов почти родила, а разрывы эти мы сейчас тебе так заштопаем, что ничего и не видно будет, хоть снова девочкой тебя сделаем. Зачарованно смотрит широко открытыми глазищами своими акушерка Любочка на работу Анны Ивановны, а у той проворно порхают ставшие вдруг нежными пальчики, зашивающие Зинкины разрывы. И Зинаида беззвучно плачет, хотя и не замечает этого, и Анна Ивановна плачет, и Люба-акушерка плачет, нянечка хлюпает носом, и новорожденный мальчишечка ревмя ревет. Но все - скорее от радости: кто осознанно, кто нет. А Люба, еще недавно оскорбленная доктором Кох, теперь смотрит на умелые ее руки с восхищением и почтением, с этой минуты и до конца своей жизни не забудет теперь она своего доктора, любимого своего доктора Анну Ивановну, она теперь для Любы - не то доктор, не то божество. -Ну, как тебе акушерство с приложениями, небось, это первое твое дежурство? Эх, сама-то дитя еще. Ты извини меня за грубость, милая, всякое, знаешь ли, бывает. Ребенок как? -Ой, Анна Ивановна, заячья губа у него, а сам беленький, хорошенький. -Заячья губа - это плохо, но зашьем, все будет нормально, если только дело в заячьей губе: Удивительное дело: успокоенная Анна Ивановна с лицом прекрасным и усталым, смотрела широко раскрытыми голубыми с лукавинкой глазами. Господи, как же переменчивы люди! А через пару дней старый уже хирург Пал Палыч сшил разошедшиеся половинки верхней губы у Зинаидиного младенца. Анна Ивановна была первой, кто оценил творчество Пал Палыча. Глянула и слегка обомлела: -Палыч, ты что же, пень старый, с похмела был, никак? Что же ты губу-то неровно сшил? Верхняя губа у мальчонки и вправду была сшита неровно, выглядела она ломаной линией, то есть, левая половинка была выше правой, и в этом открышемся уголочке видна была розовая десна. Палыч и сам пригляделся с одного бока да с другого, разглядел, конечно, свой грех, но виду особого не подал. -Если и есть немного чего не так, то со временем затянется. А Зинаиде уж и не терпелось покормить своего малыша. Ребеночку, видать, больно было пока сосать грудь, но с голодухи он пил и причмокивал, только излишки молочка тоненьким ручейком стекали на полную Зинкину грудь из слегка раззявленного его ротика. В палате, где после родов лежала Зинаида, было еще три родильницы. Каждая из них вслух расхваливала своего ребеночка, а втайне, исподтишка, приглядывала за соседскими и в чем-то нет-нет да завидовала кому-то из них. Только Зинкиному ребенку никто не завидовал в виду его, значит, уродства. Толстая женщина, что не давала Зинаиде думу думать перед родами своим мощным храпом, была в одной с Зиной палате, теперь толстой она не выглядела и оказалась, к тому же, развеселой собеседницей. Всем она представилась Катериной, но Зинаиду она сразу особо отметила и с ней только и общалась в любую свободную минуту, а свободных минут пока у них хватало. А вот что будет, как выпишут, какие проблемы встанут перед Зиной - Бог знает. Думать было о чем. Зина уж года два, как была сиротинушкой: отца своего она помнила хорошо, только и всего, а задавило его бревном на лесоповале, когда Зинаида еще малышкой была. Мама ее, бедная да работящая, всю жизнь на Зину свою положившая, умерла от рака уж почти что два года тому назад. Зинаида и десятилетку закончила, даже, как говорил ей учитель математики, ее классный руководитель, Александр Максимович Заботин, хорошо училась и место ей в институте, но учиться не пришлось. Причины самые что ни на есть простые: средств для учебы не было, да и мать ее, к тому времени уже болевшая, требовала к себе ухода. Так мечта ее и осталась только лишь мечтой. Да и у самой Зинаиды здоровье было некрепкое. Домик у них небольшой, он остался Зинаиде от матери в наследство, да огород, где они с матерью высаживали в основном картошку - вот и все богатство. Перед родами Зинаида работала лаборанткой в школе, куда устроил ее все тот же сердобольный Заботин. Зарплата в школе и у учителей не ахти какая большая, а у лаборанта какие деньги? Теперь, когда у Зины появился малыш, надо было думать о пропитании. Родственников в Ильинском у Зинаиды не осталось, близкая знакомая, даже и родня какая-то дальняя баба Настя из деревни Выселки, да в городе областном сестра живет с мужем и двумя их детьми. Муж у сестры мужик мастеровой, но изрядно пьющий. И приходилось рассчитывать лишь на себя. И потекла жизнь: И трудно было: И сердце прибаливало, и мальчишка рос шаловливым, озорным, да еще и, как выяснилось однажды, вороватый. С небольших-то доходов Зинаиды стал Филя приворовывать у матери то пять копеек, то десять. Иной раз, при удобном случае, и рубль украсть мог. Поначалу-то Зина и не замечала, но впосдедствии, когда стали и рубли исчезать из дома, где они только вдвоем с Филей и жили, вывело это ее из душевного равновесия окончательно. -Не ты ли деньги у матери своей, из семьи своей крадешь, мерзавец несравненный? И не оправдывайся, некому ведь больше. Что же ты так к матери своей болезной да любящей этак относишься? Люблю ведь тебя, вона - в каких муках тебя выродить сподобилась, - уже заплакала, не выдержав напряженности момента, Зинаида, а затем и вконец разрыдалась в голос. Филя испугался не обвинения, а того, что в рыданиях и страдании мамка его умрет, потому - сердцем больная. И он сам, не в силах сдерживаться, зарыдал, упав на пол перед Зинаидой и прося прощения, что никогда больше не украдет у нее и копейки. А вырастет вот, да и будет ее кормить и холить. Мать уж сама-то за Филю испугалась: как бы умом парень не тронулся от этакого переживания. И как отрубило! - не стал больше Филька ни воровать, ни озоровать. Учился остатние годы в школе отлично, а учителя на его талант только что не молились. Поступил Филя в медицинский институт, да только исключили его с первого еще курса за безобразную выходку. Чистил с другими студентами на анатомии кости для учебного процесса, выносили их для просушки на крышу пятиэтажного учебного корпуса, а Филя возьми да и брось вниз одну косточку (и небольшую косточку-то - бедренную, одну только). Косточка та на голову профессору случайно и упала. И надо было ему, профессору, то есть, не ко времени туточки проходить! Профессора - в больницу с сотрясением, а Филю - хорошо не в тюрьму, а в армию. -Это я к чему все вам рассказываю? - девушка ведь у Фили, что из деревни Березовка, в нехорошую компанию в вашем городе попала, а Филя, поди, прознал все о ней. Как бы чего не случи-илося! Очень убивается Зинаида и за Филю, и за девушку его, Вику. В городе вашем поступала в медицинский институт, да по конкурсу не прошла. Без экзаменов ее в медицинское училище и приняли, а там на безденежье-то (какие у родителей в деревне доходы?) и попала она в эту нехорошую компанию. Рассказала нам Нюра такую печальную историю и замолчала, подперев ладошкой усталое свое лицо. Я Нюру очень хорошо понимаю. Это редко у кого такое сердце есть, что чужое горе за свое принимает. До утра уж и немного времени осталось, как мы, наконец, улеглись. Дуська, моя кошка, скорее всего - абиссинской породы, улеглась у меня в ногах. Меня-то она любит и даже обожает, но паров алкогольных не выносит на дух. Был бы я трезв, так она улеглась бы на моей подушке, поближе к моему лицу, чтобы чувствовать мое дыхание. Не кошка у меня, прямо-таки, а человек в кошачьем обличье. Все понимает. Только вот не уберег я ее, видать. Животик у кошечки моей растет не по дням, а по часам. Вот ведь заботушки у меня будет! - с котятами-ребятами! Я засыпал, когда вдруг ни с того, ни с сего мне остро вспомнился рассказ Нюры про Зинаиду и ее сына, Фильку. С чего бы это? - но тревожно стало на сердце. И спал я тревожно:

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Джек ЛОНДОН

НЕУКРОТИМЫЙ БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

Пока чернокожий человек черный, а белый человек белый, они не поймут друг друга, - так сказал капитан Вудворт.

Мы сидели в кабачке у Чарли Робертса и стаканами тянули "Абу-Хамед", приготовленный хозяином, который пил с нами за компанию. Чарли Робертс утверждал, что раздобыл рецепт этого напитка непосредственно у Стивенса, прославившегося изобретением "Абу-Хамеда" в то время, когда жажда гнала его отведать воду Нила, у того самого Стивенса, который сочинил "С Китченером к Хартуму", а потом погиб при осаде Ледисмита.

Джек ЛОНДОН

НОЧЬ НА ГОБОТО

1

На Гобото собираются торговцы, прибывающие сюда на своих шхунах, и плантаторы с диких и далеких берегов, и все надевают здесь башмаки, облачаются в белые полотняные брюки и прочие атрибуты цивилизации. На Гобото приходит почта, оплачиваются счета, и здесь почти всегда можно получить газету не более чем пятинедельной давности, ибо этот крохотный островок, опоясанный коралловыми рифами и имеющий удобную якорную стоянку, стал, по существу, главным портом и своего рода распределительным центром всего архипелага.

На заре существования государства корейского, когда благодаря царящим в нем миру и тишине оно могло быть справедливо названо своим старинным именем «Чосен» note 1, в нем жил государственный деятель по имени И Цин Хо. Это был человек способный и — кто знает? — быть может, умом не слабее заморских политиков. Но не в пример своим собратьям из других стран И Цин Хо был лишен свободы. Он сидел в тюрьме не за то, что по неосторожности присвоил общественные деньги, а за то, что — опять-таки по неосторожности

Литературный ремесленник, тот, кто до конца дней намерен заниматься поставкой халтуры, пусть не читает этой статьи: он только напрасно потратит время и испортит себе настроение. Она не содержит советов о том, как пристроить рукопись, как обработать материал, не содержит она и анализа капризов редакторского карандаша и замечаний об извечном коварстве наречий и прилагательных. Неисправимые «борзописцы», она написана не для вас! Статья предназначается тому писателю (пусть даже он пока поставляет посредственную продукцию), у которого есть идеалы, писателю, который стремится к настоящему искусству и мечтает о времени, когда ему не надо будет больше обивать пороги сельскохозяйственных газет или «семейных» журналов.