Недолгий век зеленого листа

Повесть о первой любви.

Отрывок из произведения:

Ткала ковер Русанда…

И снует, и беснуется, и свищет челнок, а она все молчит, молчит, молчит. Да и какое тут, господи, пение!

Когда она была еще маленькая, бабушка ее поучала — люди, мол, страдают из-за своих долгов. А если б они не одалживались, то спали бы вволю, пекли каждую субботу плэчинты и вообще жили бы припеваючи. Так говорила бабушка, а она, дурочка, слушала ее разинув рот и потом неслась во весь дух к подружке отдать взятую на днях промокашку я удивлялась, что ее будят ни свет ни заря, а о плэчинтах нет и помину. И вот за всю свою жизнь — а Русанде уже семнадцать, и если ей чуточку меньше, то скажите, пожалуйста, кому какое дело? — она ни у кого ничего не занимала. А то еще сама другим дает — во всем селе только у нее есть розовые нитки, и она раздает их всем, кто попросит. Ну а что толку? Долгов у нее нет, но сколько у нее горя, господи, сколько у нее разного горя!

Другие книги автора Ион Пантелеевич Друцэ

Христианская эпопея в двух частях. Опубликована в журнале «Континент» №101

Повесть о сельском учителе. Впервые опубликована в журнале «Юность» в 1973 г.

Во второй том избранных произведений И. Друцэ вошли два романа: «Белая Церковь» и «Бремя нашей доброты». Действие романа «Белая Церковь» развертывается в основном в Молдавии во второй половине XVIII века во время русско-турецкой войны. Роман «Бремя нашей доброты» — о жизни молдавской деревни, действие романа начинается в 1914 году и завершается в 60-е годы нашего столетия.

Повесть-баллада об уходе Л. Н. Толстого из Ясной Поляны.

Настоящий том "Библиотеки советского романа" объединяет произведения двух известных современных молдавских прозаиков: "Белую церковь" (1981) Иона Друцэ - историческое повествование о Молдавии времен русско-турецкой воины второй половины XVIII в и роман Иона Чобану "Мосты" (1966) - о жизни молдавской деревни в Великую Отечественную войну и первые послевоенные месяцы.

Во второй том избранных произведений И. Друцэ вошли два романа: «Белая Церковь» и «Бремя нашей доброты». Действие романа «Белая Церковь» развертывается в основном в Молдавии во второй половине XVIII века во время русско-турецкой войны. Роман «Бремя нашей доброты» — о жизни молдавской деревни, действие романа начинается в 1914 году и завершается в 60-е годы нашего столетия.

Рассказ о молдавском селе первых послевоенных лет, 50-х и 60-х годов нашего столетия.

Рассказ о молдавском селе первых послевоенных лет, 50-х и 60-х годов нашего столетия.

Популярные книги в жанре Советская классическая проза

Тонкий мальчик стоял без улыбки, чуть согнув ноги в коленях, — не потому, что дрожал, а потому, что привык карабкаться и гнуть ноги в горах, — отведя плечи и локти за спину, бледный и неподвижный, в куче крестьян.

Все они, парни и седобородые, старались для него целый месяц, от души старались, а сейчас, когда дело удалось, в глазах их, вместе с преувеличенным доброжелательством, светилась зависть. И голоса выходили из глоток тонкими, как ниточки.

Зовут меня Сусанна Ивановна. Два месяца назад мне стукнуло пятьдесят девять лет. Когда в нашем городе стало тревожно, многие забрали деньги и семейства и повыехали на юг. Наша семья, — то есть незамужняя сестра моя, два моих деверя да дочь Люба, уже третий год вдовеющая, — сперва никуда не трогалась. Но, как стало слышно стрельбу, не спеша двинулись и мы.

На юге России был у нас и приют готовый — родительский дом-особнячок, где я и родилась и выросла, откуда и замуж вышла. Там доживали свой век старенькие родственники. Когда мы приехали, они отвели нам полквартиры.

Два товарища жили вместе в одной комнате. Одного из них звали Андрей, а другого — Игнатий. Оба были студентами, только Андрей учился медицине, а Игнатий — архитектуре. Их сблизил совершенно случайно третий общий знакомый, который, впрочем, не дружил ни с Андреем, ни с Игнатием и в рассказе нашем не играет никакой роли. Обоим студентам нужен был «сожитель», и, когда случай свел их вместе, они наняли подходящую комнату, отвели друг другу по углу для занятий и сделали все, что от них зависело, чтоб приспособиться к совместной жизни.

Зубной врач Тарасенко, шедший на амбулаторный прием, — а кто станет спешить на амбулаторный прием? — ноги передвигал медленно, глядел вокруг внимательно, энергию расходовал экономно. Взглянув себе на сапоги, он заметил, что они грязны.

«Надо почистить», — подумал он, главным образом, потому, что это отодвигало на десять минут амбулаторию.

— Ну-ка, восточный человек, зарабатывай гривенник!

Восточный человек молча указал на деревянную подставку. Зубной врач поставил на нее сапог и от нечего делать стал наблюдать. Черномазый чистильщик сидел на скамеечке, имея возле себя шкафчик и вешалку. На вешалке было аккуратно развешано множество шнурков разного цвета; в шкафчике вдоль по полкам стояли банки с кремом, вакса, резиновые кружки, стельки, инструменты. Чистильщик не спеша открыл ящик и вынул из него метелку. Обчистил сапог, сковырнул, где грязь затвердела, поднял носок и заглянул даже на подошву. Поискал между баночками, открыл одну-две-три, — выбрал из них самую подходящую, мазнул в нее щеточкой и принялся смазывать сапог с таким вниманием, словно от этого зависело спасение его жизни.

Дочке Петра Петровича, Русе (или Марусеньке), было четырнадцать лет. Она училась в театральной школе, и интересы ее сильно страдали от болезни отца. Ее отпустили на каникулы. Пономарев, учитель декламации, задал ей ужасно трудный урок; без папы ей ровно ничего не понять, а папа лежит, как египетская мумия, и ни о чем не заботится. Наконец она не выдержала, пробралась к больному и уселась возле него на кровати.

Руся была до смешного похожа на отца, тоненькая, веснушчатая, длинноногая; только глаза у нее были большие и темные. Она ходила в косице, и на голове у нее красовался голубой бант.

Иван никогда не видел моря, но оно приснилось ему, во сне обрадовало его синевой, и он стал проклинать прожитую жизнь, тяжкую работу, что выпила соки, беду, что передушила всех детей, а теперь зарится на его старуху, на внука Анисима и хочет, чтоб он, Иван, остался один, как ветла при дороге, как перекати-поле, нет, хуже: перекати-поле катится по ветру, шелестит да шуршит, а ему, старому, придется под окнами гнуть спину и вымаливать милостыню.

По залитой светом месяца степи шатаются ветерки.

Далью ползет не то туман, не то дым. Оттуда доносятся перекличка перепелов и надсадный хрип дергачей:

— Дррр-дррр…

Шалаш пялится черными прорехами в простор. Остатки костра синими волокнами вплетаются в свет месяца.

В загоне клубятся всхрапы быков, тяжелый хруст, чавканье и дремотные вздохи. И все это-ночная жизнь загона, голоса комаров, шорохи-по ветерку плывет на посеребренный месяцем колодезный журавель.

До замужества Варвара жила среди сосен и берез. Дым завода, пыль и грязь слободки, одинаковые заборы, скучные дома ошеломили ее, но Егор был дороже полевых ветров, синевы и приволья. Она как бы сплелась вокруг него, вбирала в себя силу его зашершавленных железом рук, расцветала и жила только им и для него. До гудка готовила ему завтрак и выряжала на работу; думая о нем, шла на базар; стряпала, мыла, чистила и нетерпеливо поглядывала на будильник. Егор платил ей тем же: носил после работы воду, в получку припрятывал несколько рублей, чтобы обрадовать ее подарком, по вечерам водил за насыпь, на дачи, в цирк. Ее все радовало, она всему улыбалась, пела песни, прислушивалась к себе и ждала новой, еще большей радости. Дни летели, бежали, потом пошли шагом, начали плестись, ползти, а то, чего она ждала, как бы убегало от нее и терялось вдали. Вешками к нему были сшитые рубашонки, одеяльце, простынки, свивальник. Она перебирала их, тосковала и часто по-деревенски, с приговорками, плакала.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Сыновья выросли, покинули отчий дом и не заглядывают в родную деревню даже осенью, в пору гостеванья. Старик-отец решает: «Если осенью дети не едут к родителям в гости, тогда родители сами едут к ним» — и отправляется навестить детей…

Очерк о путешествии по Советской Прибалтике.

Зарисовка быта румынских войск на Восточном фронте второй мировой войны.

Рассказ о молдавском селе первых послевоенных лет, 50-х и 60-х годов нашего столетия.