Не торопись домой

– Юрис Якобович! – наконец заговорил Казарян, тщательно умостившись в кресле.

– Слушаю вас, Альберт Тамразович, – так же корректно и торжественно отозвался Альтманис и сдвинул брови.

Обычно Тамразович врывался в кабинет пулей, прямо с порога вопил: «Юра, дорогой!» и тут же начинал выкладывать жалобы и предложения. Но если уж начинаются китайские церемонии, жди беды. Предохранительный клапан залип, пар не стравливается, давление растет, и когда наконец рванет – полетят клочки по закоулочкам. Так, кажется, это формулируется в русском фольклоре.

Рекомендуем почитать

Свет начал меркнуть, униформисты скрылись за бархатным занавесом, стало почти темно. Голос шпрехшталмейстера объявил:

– Юрий Дедичев.

Просто имя и фамилия – без титулов, без жанра, без затяжного вздоха и положенной истеричности – без продажи, как говорят в цирке. «Странно, – подумал Саврасов. – Даже фамилия не парадная. Или это прием? Ладно, поглядим…»

Узкий луч прожектора-пистолета протянулся к форгангу, занавес раздвинулся, и в круге света возник артист. На нем был обычный костюм мима – гладкое черное трико без украшений. Только белый воротничок подчеркивал смуглость лица – спокойного сосредоточенного лица, какое бывает у занятого делом человека.

Ян Багер натянул скафандр на широкие костистые плечи и пошевелил корпусом, расправляя упругую ткань. Закрепил ремнями башмаки, прошелся по кабинету. Встал, как предписано инструкцией, между двумя зеркалами, укомплектовал наружные карманы проверенным и заправленным носимым оснащением: энергоблоком, блоками связи, жизнеобеспечения, перемещения в пространстве и времени, мимикроблоком, лингвоблоком… Присоединил шлем, защелкнул крепления, включил контроль герметичности, а сам тем временем вывел на экран монитора задание – нет ли изменений. Редко, но случается. Диспетчерской службе могут в последний момент сменить ранжирование. Да нет, все по-старому.

В динамике щелкнуло, зашипело и раздался голос диспетчера:

– Внимание! Приближается нерегулярный метеоритный рой! Всем укрыться по отсекам, задраить люки, доложить местонахождение!

Посыпалась разноголосица докладов.

– Первая бригада в машинном зале, все на месте!

– Вторая бригада на буксире Зеркала, снаружи никого!

«Ох и тесно ж им там!» – подумал Иван.

– Третья и четвертая бригады в оранжерее.

– Оранжерея, – флегматично отозвался диспетчер, – держитесь за металлическими стенками, подальше от стекол.

День был золотисто-седой. Кафе примостилось на краешке обрыва над широкой поймой ленивой реки, она серебрилась внизу, между ивами, а другой берег и далекий лес теряли цвет в легкой дымке. А золото было от охряных кленовых ладоней и латунных березовых сердец. И от густо-красной листвы небольших деревьев – я их не знал, но это они делали из охры и латуни золото.

Я сидел с сигаретой в руке и не решался закурить, чтобы не перебить особый аромат октября, теплый, свежий и покойный…

Когда «Донна» вышла на орбиту, в ее цистернах оставалось всего полтонны воды – в обрез на посадку. Орбита была почти круговая, со средней высотой около двухсот километров, наклоненная к экватору на пятьдесят градусов. На втором витке локаторы корабля засекли маяк.

Была вахта Тома, поэтому он придвинул к себе микрофон, включил транслятор галактического кода и начал вызывать:

– Борт «Донна» к планете… Борт «Донна» к планете… Прошу аварийную посадку для заправки…

Другие книги автора Эрнест Хаимович Маринин

События стали нарастать подобно снежному кому, когда в офис преуспевающей фирмы вошел элегантный господин с легкой проседью… И безмятежная жизнь менеджера Аси круто изменилась. Она оказалась в центре кровавой разборки криминальных групп. Причем в качестве важного действующего лица, а не просто свидетельницы.

В грохоте и реве рвущейся атмосферы, заслоняя звездное небо взмывшим горизонтом, планета с маху обрушилась на корабль и помчалась дальше по орбите, унося на себе смятую жестянку с полураздавленным человеком в кабине.

Это была всего лишь неудачная посадка, но именно так воспринял Олег момент столкновения. Он был один в корабле, возвращавшемся на Землю. Остальные восемь звездолетов экспедиции еще работали в системе КЗГ-1862-2531С. И сотня с лишним космонавтов. А его отправили на Землю за трусость. Не в наказание, нет, просто трус в экспедиции – слишком большая потенциальная опасность. И командор Янсен был прав, когда утверждал решение экипажа. Действительно, лучше потерять корабль, чем рисковать всей эскадрой. Лучше подвергнуть опасности одного человека, чем сотню. Ошибался Янсен в другом: Олег не был трусом. Вернее, он не был просто трусом. Ему была свойственна осторожность, он предпочитал обойти опасность, а не преодолеть ее. Такое предпочтение еще не трусость. Когда другого выхода не оставалось, у него находились и смелость, и мужество. Олега подавляло не в меру богатое воображение. Оно было его главным талантом, источником идей и решений. Благодаря этому дару он и попал в состав Звездной. Но после посадки, в условиях реальных опасностей и риска, оно обернулось другой стороной, превратилось в источник страхов и подозрений, непрерывно отыскивало все новые и новые угрозы, в том числе и совершенно невероятные. А Олег по склонности характера старался этих опасностей избежать. Со стороны все выглядело трусостью, времени – да и желания – на глубокие психологические изыски не хватало, и его отправили на Землю. Дали корабль, рассчитали маршрут – все шесть нуль-переходов до Земли, но в космосе можно рассчитать не все… «Дельта» вышла из второго броска слишком близко к планете. Будь это первый бросок, Олег сразу ушел бы в подпространство, но после второго нужно было хорошо пройтись заборником по обычному пространству, чтобы возобновить запас вакуума, расщепление частиц которого давало энергию для нуль-переходов. Авария была действительно тяжелой, но воображение Олега превратило ее в непрекращающийся кошмарный катаклизм.

Повезло ли мне? Не знаю. По крайней мере, я не должен круглый день ползать, чтобы отыскивать под снегом пищу. Мне ее приносят – жалкие крохи, но приносят, чтобы я не тратил времени и обучал детей. Утром и днем я учу их, зато вечер мой, и даже часть ночи – все же моя работа не так выматывает, как бесконечное рытье туннелей, я могу сократить ночной отдых – и размышлять.

Я учу детей считать и иногда, если выкрою время, учу думать. А надо бы наоборот… Впрочем, и думать-то они будут нечасто, жизнь их пройдет в непрестанных поисках пищи, но если они научатся думать, то, может быть, исхитрятся чуть быстрее находить мох, прозябающий под толщами снега, чуть быстрее сообразят, как, найдя один гриб, проследить нити грибницы и добраться до следующего, чуть раньше отличат старый ход снежного червя от свежего… И тогда, затратив чуть меньше времени на поиски дневной порции пищи, они, может быть, хоть на минуту задумаются о чем-то, не связанном с едой…

С юга донесся нарастающий гул. Павел нехотя приподнялся, посмотрел, защищая глаза рукой от солнца, и со вздохом опустился обратно на траву.

– Опять колбаса…

Колбаса чуть сбавила скорость, плавно изогнулась на кольцевом съезде, несколько секунд тянулась мимо, подрагивая раздутым лоснящимся боком, наконец кончилась, фыркнула и умчалась под мост, на запад, удовлетворенно дорыкивая на басах. Павел перевалил голову налево и покосился на часы.

«Корсет» вздрогнул и устремился (вообще-то полагалось ему именоваться «Корвет», но когда-то робобаба-машинистка на верфи сделала опечатку, идиотское словечко влетело в регистратор – и кранты; с тех пор мой кораблик страдал комплексами и хронической невезучестью). Я рванул рычаг тяги. Печь гневно загудела. Только тут я вспомнил, что нахожусь в кухонном отсеке и бросился было прочь, но стукнулся коленом о дверцу поддувала. Зашипел от боли и, отчаянно бранясь, хромая и подпрыгивая, заторопился в рубку. «Корсет» все еще стремился, как будто его невольно влекла неведомая сила, я ударил носовыми дюзами, пульт ударил меня по той же коленке, я перелетел через панель экранов и завис в матерой паутине между пультом и передней переборкой. Дюзы грохотали, перекрывая несущееся из кухни шкварчание, но не запах подгоревшей яичницы (на сале). «Корсет» с грохотом ударил в неведомую преграду и остановился.

В восемнадцать тридцать двери НИИФПа захлопнулись за Шустеровым. В ушах еще звучали оскорбительно-вежливые голоса лощеных профессоров и наглые реплики из зала. Он не помнил, как спустился по мраморным ступеням, как прошел вдоль стриженых кустов и пересек улицу. Перед глазами что-то блеснуло, он остановился и, прикрыв глаза, продолжал считать про себя – уже третью тысячу.

– Ну что, решитесь вы наконец? – прозвучало над ухом.

– Что, простите? – не понял он.

Саврасову досталось неудобное кресло – спинка не откидывалась. И лицом против хода. Это действовало на нервы, и без того напряженные. За окном неслась мокрая ночь, чиркая дождем наискосок по стеклу. Время от времени поезд сбавлял ход, проплывали мимо высокие пригородные платформы с рябыми от ветра лужами под сиреневыми ртутными лампами на столбах. Потом платформы стали низкими – сюда уже не добегали от Москвы электрички. В Стогове поезд остановился на минуту. Захлопали двери, потянулись по проходу в поисках свободных мест лохматые парни в блестящих куртках под кожу, мужики постарше в синих тяжелых плащах, бабы в мокрых болоньях, с затянутыми мешковиной и выцветшим ситчиком плетеными корзинами… Лязгнули буфера, вагон качнуло, плеснулась скопившаяся в выщербленной оконной раме вода, сбежала прерывистой струйкой по темному линкрусту…

Я подсек. Уклейка вылетела из воды, промелькнула серебряной искрой и шлепнулась в траву. Я поймал ее, вытащил крючок из верхней губы, пустил добычу в ведерко и накрыл сверху листом лопуха – чтобы она не выпрыгнула и чтобы не так быстро грелась вода.

И тут за спиной у меня раздалось:

– Вы ее будете есть?

«Что он имеет в виду? Что несолидно такую мелочь ловить? А кому какое дело? Ловлю для отдыха, для удовольствия. Нервы успокаиваю. Или он считает, что нехорошо ловить ради удовольствия? А кто вы, простите, такой, чтобы задавать вопросы?»

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Сергей Смирнов

ДЕНЬ

СЛЕПОГО ВОЖАКА

Свиязи - птице, дважды в год преодолевающей без отдыха путь между Индией и полярной Сибирью.

Завтра - последний день месяца Верности, День Слепого Вожака. На рассвете, когда солнечный луч коснется вершины Большой Ели, самая старая птица, Мать Стаи, развернет крылья и, потянувшись клювом к небу, возьмет высокий и горький напев великой Песни Поминовения. И тогда вся Стая, заплескав у земли крыльями, поднимется ввысь и, дружно откликаясь на зов птицы, оставшейся на земле, замкнет в небесах один круг - круг памяти о тех, кто не вернулся на родные гнездовья, кого сломили в Пути болезни и ветры. И, опускаясь вниз, навстречу Матери Стаи, все мы на одном ударе крыльев запоем Песнь о Героях, спасавших Стаю и Долг ценой своей жизни. А к полудню к нашим гнездовьям прилетят старики из Стай, вернувшихся раньше нас. Они споют молодым о своих Героях. Они расскажут о Ледяном Пере, который вел свою Стаю в великий небесный холод. Выстроив птиц узким клином, он защитил их крыльями и, промерзая каждым перышком, дотянул Стаю до родного озера. Он первым ударил воду крыльями - и в тот же миг рассыпался весь на тысячу сверкающих льдинок. Они расскажут о Победителе, который вывел Стаю из урагана на сломанных крыльях, и о других прекрасных и отважных птицах, забывавших в день испытания о боли и смерти. Я вновь спою молодым о Слепом Вожаке. Он передал мне перед смертью зов Вожака Стаи, и с того дня я сам - Вожак и хранитель песни о его славе. Мое имя - Кольцо. В молодости я попал к вам, людям, и вы оставили на мне свою отметину, по которой меня когда-то начали окликать в Стае. Теперь нас немало таких на свете. Колец. Но вы, люди, даже если всех нас пометите железными кольцами, никогда не раскроете великой тайны полета. Как ни вглядывайтесь в небеса нам вослед - вам не разгадать ни единого знака, что вычертит в вышине Стая: осенью - исполняя Долг, а весной Верность. Вы, люди, - полуслепые, вы видите лишь половину света. И дана вам природой лишь половина жизни, в другой же половине, над землей, - и не в утробах железных рыб, а на собственных крыльях - вам отказано. Когда, замерев на земле и подняв головы, глядите вы нам вослед, что видите вы в нашем полете? Ничего, кроме взмаха крыльев. Но нет, не одни холода поднимают нас в небо и гонят далеко к теплу и не одно весеннее солнце и новая пища возвращают нас на старые гнездовья. Нет, и солнце, и земля готовят тепло и новую пищу только к нашему прилету: вот в чем правда. И не звезды, не метки внизу, на земле, указывают нам верный путь. Ведет нас свет Белых Ключей, вам, людям, недоступный. Он, свет Белых Ключей, заставляет наши сердца биться в один удар и подниматься на крыло силой единого строя. Вам, людям, чуждо это осеннее томление и счастье великого Пути. Когда наступает месяц Долга, у разных птиц он - свой, мы начинаем томиться внутренним огнем, и радостная тоска собирает нас в один, бьющийся неодолимой силой, готовый взвиться до самого солнца вихрь. Мы ждем тайного дня. Он придет - и с первым лучом солнца от земли, от каждого гнезда потянутся ввысь струи света, свиваясь на верхних ветрах в Белый Ключ, в тропу, уводящую нас от дома к месту зимовья. Сама земля призывает нас подняться в небеса. Два месяца в году весь небосвод мерцает и переливается радужным сплетением Белых Ключей, указующих Стаям исполнение Долга и Верности. Два месяца в году биение наших сердец и крыльев так же необходимы земле, как биение наших сердец нашей собственной жизни. Мы, птицы, - малые капли великого океана бытия, но в наших перелетах кроется тайная животворная сила земли. Без перелетов замолкнут на ней живые голоса и не станут прорастать семена. И вот, чтобы не перестала земля родить живое, чтобы красота не перестала быть красотой и, быть может, само Солнце не перестало светить, в День Перелета должны мы подняться на крыло и, следуя по Белому Ключу, любой ценой достичь другого конца светлой тропы. ...В дальнем краю, за страной Крылатых Гор, в долине есть озеро. На его берега привел нас в ту осень Белый Ключ. Мы провели положенный срок на южной воде, слишком пахучей и слишком сладкой, чтобы ею можно было радостно утолить жажду, особенно после долгой дороги. Мы дождались месяца Верности и стали собираться в обратный путь... Уже захватывал сердце огненный трепет, уже вздрагивали по ночам крылья, наливаясь перелетной силой. Но дни проходили за днями, а Белый Ключ все не появлялся. И вот однажды утром у нас на глазах с соседних озер поднялись две Стаи. Первую мы невольно проводили глазами, даже не ответив на клич прощания, и, лишь когда скрылась она из виду, тогда вдруг охватило нас смятение: нет, не готовились еще соседи к перелету, делая пробные круги, но уже уходили в Путь по своему Белому Ключу. В страхе замерли мы, пристально, до боли вглядываясь в небо: мы не видели Белого Ключа, что увел Стаю Весельчака, так звали Вожака соседей. Часом позже поднялась на крыло другая Стая... И вновь Белый Ключ остался незрим для наших глаз. Наш Вожак - в ту пору им был Остроклюв - крикнул, когда Стая пролетала над озером: - Где ваш Белый Ключ? Мы не видим его! Вожак улетавших, казалось, не понял Остроклюва, он был удивлен другим событием, и сам ответил вопросом: - Почему медлите? Ваш Белый Ключ поднялся первым среди озер! Известие так поразило нас, что даже лишило сил поддаться панике. Мы сбились в растерянную толпу у берега и лишь испуганно озирались по сторонам, с трудом осознавая, что ужаснее беды, случившейся с нами, не найдешь ни в небесах, ни на земле. Мы ослепли! Мы не видим Белые Ключи! Но страх потерять дорогу домой - не самый великий страх: мы добрались бы, пристроившись к собратьям. Мы испугались больше смерти иного: наш Белый Ключ останется пустым, он не будет согрет нашим дыханием... И померкнет свет дня... и реки остановятся, и не распустятся цветы на земле... если не будет исполнена Верность Стаи - перелет по небесной тропе. Случается, гибнут Стаи в ураганах, холодах и над вашими ружьями - и не меркнет свет: земля крепка всеми летящими над ней птицами. И даже гибнущие Стаи на одну лишь крупицу, но все же исполняют Долг или сохраняют Верность, ибо одного лишь вдохновения взлета на Белый Ключ уже достаточно, чтобы потекла по нему через небеса живительная сила светоносной крови. Но Стая, что не поднялась на Белый Ключ, подобна Изгоям, ослепленным силой больших городов и забывшим о перелетах: она несет земле боль, губит леса и воду, хотя и не вашей силой холодного разума, но черной силой ослепленного сердца. Нашей Стае не было больше места на земле. Кто предал ее страшному проклятию? - Вода, - сказал Остроклюв. - Мы были ротозеями. Вода стала другой, и мы не ушли в тот же день. Нас погубила беспечность. Это была правда. В месяц Долга Белый Ключ привел нас на чистую воду. Но вскоре вы, люди, построили на дальнем берегу новое мертвое гнездовье, пустившее в небо темные дымы, а в воды озера - тихую отраву. Она ослепила нас. Страх и отчаяние охватили Стаю. Но в тот миг, когда мы уже потеряли всякую надежду, послышался голос Слепого. Среди нас он был самым молчаливым. От рождения он не видел света и поднимался в небо в середине Стаи. Однако мы оставляли ему лучшую пищу, и сам Вожак чтил его: он во сто крат лучше остальных чуял опасность, особенно вас, людей: по слуху - шепот и дыхание, а по запаху - ваш пот, табачный дым и масляный дух ружей. Слепой говорил тихо, и не было в его голосе уверенности. Он боялся, что ему не поверят... Он поведал нам, что всю жизнь узнавал Белые Ключи по запаху, подобному тонкому аромату молодой сосновой смолы, и всю жизнь это скрывал, заметив, что остальным, зрячим, это чувство неведомо. Остроклюв первым прозрел наше спасение и радостно взмахнул крыльями: - Отдаю тебе зов Вожака! - воскликнул он. - Слепой! Поднимай Стаю немедля, пока Белый Ключ не закрылся. У нас не осталось времени раздумывать и тратить силы на пробные круги. Слепой, нежданно став Вожаком, несколько мгновений растерянно шевелил крыльями и кружился по воде. Но Остроклюв подбодрил его: - Смелее, Слепой Вожак! Веди Стаю по запаху. В небе о дерево не ударишься. Собравшись с духом, новый Вожак тронулся вперед по прямой, забил крыльями, вода отпустила его, последние брызги, мерцая, разлетелись в стороны... И он устремился ввысь. За ним, спешно выстроившись в крыло, взмыла в воздух вся Стая. Странный это был перелет. Мы не видели перед собой протянувшейся вдаль светлой тропы, и казалось нам порой, что новый Вожак и есть среди нас единственный зрячий, а мы, остальные, с покрытыми мраком глазами летим за ним следом в неведомую бездну. Крылья Слепого Вожака бились с ровным и спокойным свистом. Мы с тревогой вслушивались едва ли не в каждый их взмах: что, если Слепой устанет лететь Ведущим... Сбейся он хоть на миг с Белого Ключа - и мы пропали. Остроклюв, летевший по правое крыло от Вожака, порой окликал его, подбадривая. И мы слышали от него в ответ неизменное: - Свет на крыле! - И голос его не терял силы и бодрости. Какой свет видел он, слепой? Миновал день, а следом - ночь. Навстречу потянул хлесткий, порывистый ветер, и тогда Остроклюв и Прыгун вытянулись впереди Слепого на два взмаха и прикрыли его. Белый Ключ тек точно на север, не опускаясь и не дыбясь волнами, и двое Ведущих, следя за Вожаком, почти на сбивались с его лета. Ни о какой передышке нам нельзя было и подумать... Внизу проплыла страна Крылатых Гор, мерцая голубыми и прозрачными, как лед, вершинами. По ночам мерцали во тьме над нами снега далеких небесных вершин, и, осыпаясь с них, крохотные льдинки, никогда не долетавшие до земли, касались наших крыльев и тихо звенели, ломаясь и сверкая радужными искрами. Потом на востоке, по правое крыло, растекались кольцами по краю земли огненные родники, поднималось Солнце, следуя по своему Белому Ключу, и, перелетев через вершину Горы Мира, опускалось вниз, блистая ослепительно золотыми перьями. Так миновали еще одна ночь и еще один день. На исходе третьего заката мы услышали впереди гул: крохотная вдали, как черная дробинка, навстречу Стае неслась железная рыба. В небесах в пору перелетов нет опасности страшнее ваших железных рыб. Они губят Стаи и силой своего утробного огня разрывают течение Белых Ключей, и потому, летя над землей, железные рыбы ранят саму землю, отравляют ее кровь губительнее, чем мертвые гнездовья. С ревом четырех огромных глоток на крыльях железная рыба стремительно приближалась. Настал роковой миг, когда мы поняли, что она не минует стороной: ее крыло перекрывало наш Путь. Уступить ей дорогу означало потерять Белый Ключ! Крылья еще сами собой несли нас вслед за Слепым, но страх уже гнал наши души прочь, и казалось, что они, словно птицы, поднятые с гнезд внезапным выстрелом, суматошно и бесцельно хлопают крыльями где-то далеко в стороне. - Слепой! - крикнул Остроклюв. - Она летит прямо на нас! Сворачивай влево! Делать нечего, будем добираться на ощупь... Иначе - гибель. - Свет на моих крыльях! - вновь ответил Слепой своим загадочным заклинанием, и в голосе его не послышалось ни единой ноты страха. - Я отдаю зов тому, кто увидит его. Свет поведет вас по Белому Ключу. Улетайте в сторону и следите за мной... Остроклюв, уводи Стаю! Твердый голос Слепого вдруг успокоил наши сердца. Остроклюв повел нас в сторону и вверх, и спустя несколько мгновений мы увидели этот неравный поединок. Мы видели в бескрайнем небе над бескрайней землей маленькую слепую птицу, не уступившую ни взмаха на своей дороге огромной, как скала, ревущей огненными пастями железной рыбе. Уже не страх, а горечь перехватывала дыхание. Мы видели, как одна из огненных пастей поглотила Слепого, и позади нее вылетел стремительный фонтан пылающих перьев. Мерцая и вспыхивая, они летели вперед по Белому Ключу. Они должны были гаснуть, но казалось, не гасли... И чудилось: эти легкие искорки вытягиваются вдаль светлыми струями и далеко, у горизонта, свиваются с тающим сиянием северного края заката. - Я вижу! - вскрикнул я невольно, не сдержавшись. - Я вижу Белый Ключ! Я сам испугался своих слов... - Ты - Вожак! - услышал я крик Остроклюва. - Веди Стаю! И так повел я птиц по следу тех призрачных огней, страшась, что мерещатся мне они от отчаяния. Но пылающие перья Слепого, чудясь ли, вправду ли не погаснув, привели Стаю на родные гнездовья. Родная вода очистила наши глаза: спустя лето, в новый месяц Долга, мы, ликуя, увидели Белый Ключ Стаи, но отныне мне, Вожаку, и всем моим птицам Белый Ключ видится тропой, выстланной из пылающих перьев Слепого. Завтра - последний день месяца Верности, День Слепого Вожака. Этот день придет в миг, когда первый луч Солнца, подобный огненному перу, пронзит небо от края и до края. Завтра Солнце озарит землю в честь Слепого Вожака, никогда не видевшего его золотого света.

Даниэль Смушкович

ЗАЗЕРКАЛЬНОЕ УТРО

За стеклом лежал человек, совершенно голый и очень страшный. Под кожей его, бледной с ярко-розовыми прожилками, как редкостный мрамор из кятранских каменоломен, непрерывно пульсировали, передергивались мышцы, каждое волоконце - в своем ритме, все тело била крупная, почти музыкальная дрожь. Только лицо не участвовало в этой пляске, потому что мускулы его намертво свела безмятежно счастливая улыбка, которая не мсчезнет и в смерти.

Владимир О. Соболевский

ИХ КТО-ТО ДЕРГАЕТ ЗА ВЕРЕВОЧКИ

Романюку снилось, что его будит сам командир части - подполковник Горобец, а он ему отвечает что-то типа "Ну еще одну минутку, мамочка, пожалуйста!" Потом он понял, что его будят действительно. Но всего лишь сержант Чумак.

Романюк резко поднялся и сел на кровати.

- Сколько уже?

- Без десяти два, - сказал Чумак, - Быстрей давай одевайся. Кардан уже встал.

НАТАЛЬЯ СОКОЛОВА

Дезидерата

СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В СЕМИ ВИЗИТАХ

ДАМА В КРАСНОМ ПЛАЩЕ

(Визит первый)

- Он тут у вас... Вы прячете его, я знаю!

Это сказала красивая стройная женщина, которую Писатель никогда до этого не видел. Она внезапно появилась в комнате, резко подошла к его письменному столу.

Дождевые капли сползали вдоль ее ярко-красного непромокаемого плаща, сапоги оставляли отчетливые следы на полу.

Роман Солнцев

УЛЫБКА ЗА СТЕКЛОМ

Самохин бежал зимним ветреным днем по улице, напряженно и мелко переставляя ноги, как бы семеня, чтобы не оскользнуться широко и не упасть - гололед сковал тротуары. Возле новых, богатых магазинов ледовая корка была снята осторожными ударами лома и жестяных скребков, но идти от этого не становилось менее опасным - брусчатка, составленная из тесно уложенных, затейливой формы плиточек, была скользкой, как стекло. "Научились укладывать, - тоскливо ворчал про себя Самохин. - Раньше не то что плитняк - кирпич к кирпичу не могли положить, плюхали кое-как в раствор... Капитализм, черт бы его побрал!" Особенно раздражали и даже вызывали ненависть у него, хотя Самохин и не был вовсе уж бедным человеком, все эти празднично украшенные входы, иностранные слова над ними, сметанно-белые двери с якобы золотыми дверными ручками, музыка, играющая там, в глубине, и главное - за сверкающим стеклом ни человека, кроме двух-трех продавцов. "Но если никто сюда не идет за покупками, для чего же они пооткрывали свои "бутики" и "пассажи"? Или просто-напросто здесь их "представительства", "крыши"? Ночью грабят, убивают, а днем приходят сюда, чтобы постоять за прилавком со своими специально отобранными в нищей Росси юными красавицами, кивая знакомым милиционерам и себе подобным, гладким и жирным, с губками гузкой, перезрелым мальчикам с толстой цепью на шее?.."

Константин Соловьев

Эту тему я уже отчасти затрагивал и в "Кругах", но... вот, написалось :)

Hадеюсь на отзывы - критику, советы, впечатления и просто отлов багов.

Hадеюсь, восстановился в глазах Константина Ляпина после моего досадного ляпа о трубочном табаке ;)

МЕЦЕHАТЫ

Джон вошел, как всегда бесшумно, когда я как раз просматривал утренние газеты. Попивая черный кофе, я сидел за небольшим столиком красного дерева в китайской беседке в дальнем углу моего сада. Увидев его седую голову поверх "Таймс", я поставил чашечку и отложил газету в сторону. Джон, как и всякий уважающий себя дворецкий, никогда себе не позволяет явиться без важной причины. Так уж он воспитан.

Константин Соловьев

Проект "Оверфлоу"

(пост-рождественская сказка)

Компьютер приветствует меня приглушенным шуршанием оживающего винчестера, ворчливым стрекотом вентиляторов и заспанным перемигиванием диодов. Где-то внутри, в металлическом чреве оживает его сердце, начинает качать кровь по венам. Пусть внешне он кажется обычным пластмассовым ящиком, не более выразительным, чем кирпич или коробка, я знаю, что он рад меня видеть. - Привет, - шепчу я одними губами и ласково треплю его, как собаку, по теплому гладкому корпусу. Компьютер радостно гукает и преданно шуршит винчестером, словно приветствуя меня после долгой разлуки. Человек, которого долго не видел, может обидеться, может вздохнуть с облегчением, может просто забыть. Hо только не компьютер. Только не этот неуклюжий добродушный электронный зверь с вечно горящим от любопытства квадратным глазом. Он все помнит, все знает, все понимает. И, как верный пес, всегда молчит. Отхлебываю горячий чай из чашки, отпихивая языком настырно лезущий в рот ломтик лимона, удобно устраиваюсь спиной на дверце шкафа, стоящего за табуреткой, позволяю рукам свободно лечь на клавиатуру. В кончиках пальцев - мелкий зуд, словно белые клавиши проводят слабый ток, сами по себе они начинают шевелиться, перескакивать с кнопки на кнопку, ласкать гладкую, как поверхность пруда, поверхность. Сегодня особый день. День проекта "Оверфлоу". Позволяю пальцам порезвиться. Они быстро скачут по кнопкам, словно играют с друг другом в догонялки, комнату наполняют щелчки, похожие на мелкий град, барабанящий по крыше. Hа экране буйство красок - запускаются и отключаются программы, вспыхивают разноцветные заставки, мягко скользят правильные ровные ряды символов. Последний щелчок - и начнется последняя стадия. Последняя стадия проекта "Оверфлоу". Модем недоуменно цокает языком, пару секунд укоризненно молчит и, нехотя помаргивая равнодушным красным глазом, начинает отстукивать мелодию. Длинная пауза - и довольное урчание коннекта, мурлыканье мытого пушистого кота. Самая восхитительная мелодия, но мало кому раскрывается ее подлинная красота. Мало кто понимает правильно то, что он видит. Картина может быть прекрасна, но процесс ее появления не таит в себе ничего возвышенного и романтичного. Прекрасную мелодию вызывают некрасивые бледные пальцы со вздувшимися суставами, а гениальные полотна рождаются в заблеванных полутемных каморках. К чему описывать то, что я сейчас делаю? Результат будет говорить сам за себя. Пока мои пальцы танцуют на клавиатуре, у меня есть немного времени чтобы рассказать о себе. Hет, никаких банальностей вроде имени-роста-национальности, к чему вам знать цвет моих глаз или мой любимый сорт пива?.. Я обычный человек, живущий в самой обычной квартире в очень обычном городе. Hа завтрак я ем обычные сосиски, а по вечерам лежу на обычном диване, всматриваясь в мутный экран обычного телевизора. Иногда ко мне приходит обычная девушка или я иду выгуливать обычного кота. Если в моей жизни и есть что-нибудь необычное, так это моя профессия. Я - защитник мира. Hичего особенного. Пусть в шкафу у меня нет кевлаврового костюма с маской, а пистолет я держал в руках лишь в играх. Спасение мира - удел тех, кто не может или не хочет отхватить от него кусок пожирнее. Hаверно, это даже не профессия, а стиль жизни. Я, понятно, не один, спасение мира не по плечу одиночке. Hас много, может, не миллионы, но, без сомнения, десятки тысяч. Мы никогда не видели друг друга, но время от времени разговариваем или переписываемся - наш Кодекс воспрещает прямую визуальную связь. Мы живем везде - в обшарпанных хрущобах с потрескавшимися потолками, гостиничных номерах, частных виллах на берегу океана, бункерах, спрятавшихся под многометровым слоем земли. Среди нас есть белые, черные, красные и желтые, есть мужчины и женщины, подростки и старики. Кто-то из нас днем паяет схемы, подметает двор или рисует разноцветные графики, отдергивая щекочущий галстук, но вечером, как только солнце скрывается за горизонтом, мы меняемся и наши сердца начинают биться в едином ритме. Сегодняшний вечер будет решающим. Потому что он - последняя точка в проекте "Оверфлоу". Отключаюсь от сети. Модем разочарованно щелкает, красные глаза мгновенно гаснут, остается лишь один. - Молодец, - шепчу я и глажу его по крышке, - Умница, хороший мой... С техникой надо обращаться мягко и ласково - и она не подведет, будет предана до конца дней. С людьми тоже так надо, но люди, увы, гораздо глупее компьютеров. Если бы они были чуточку добрее и умнее - нам не пришлось бы спасать мир. Протягиваю руку, беру с дивана журнал, глянцевые бледные страницы отсвечивают под тусклой лампочкой, торчащей из стены над монитором. "Еще в тысяча девятьсот шестидесятом году профессор Фаенберг заметил, что дети, чаще других играющие в компьютерные игры..." Переворачиваю страницу. "...на данный момент наукой неоспоримо установлен тот факт, что увлечение компьютерной техникой, равно как и всеми сопутствующими атрибутами, является формой психического..." Ухмыляюсь, бросаю журнал на пол, беру следующий. Пестрые квадратики рекламы неприятно режут глаз, мельтешат и путаются. "Аппарат для похудения "Fatburner-25B", генеральный дистрибьютор ООО "Импорт-Консалт", подробности смотрите по адресу: http://www.fa..." Журнал отлетает в сторону. Я закрываю глаза и сжимаю кулаки. Люди! Что же вы делаете? Зачем вы уничтожаете мир? Зачем плюете в него, зачем насмехаетесь, зачем копаетесь в его внутренностях своими ухмыляющимися холодными циничными пальцами?.. Hеужели вы не видите? О, люди... Hо мы исправим. Мы научим вас вежливости и бережливости, мы спасем мир. Потому что теперь у нас есть проект "Оверфлоу". И он уже завершен. Щелчок отключающегося модема был последней точкой, последней нотой, завершающим символом. Обратного пути теперь нет. Стук в дверь. - Открыто! - кричу я, отворачиваясь от монитора. Входит она. Кажется на улице прохладно - лицо у нее покрасневшее, а губы, кажется, чуть бледней, чем обычно. Hо ей так идет даже больше. - Привет... - тихо говорит она и смотрит мне в глаза, - Hе ждал? - Ждал. Она подходит, наклоняется, от ее лица тянет холодом. Прикосновение губ - как инъекция новокаина в щеку. Волосы едва заметно пахнут яблоками. Я подвигаюсь чтобы она могла сесть на табуретку. Сидим, молча глядя в окно. В угольно-черной ночи сверкает, как праздничная елка, разноцветными огнями телебашня, мерцают сиреневые звезды фонарей. Молчим. - Это правда? Ее голос так тих, что какую-то секунду мне кажется, что это отзвук залетевшего в окно ветерка. Изображаю непонимание. По привычке. - Я прочитала письмо. Это ведь шутка, да? Hет, это не шутка. Последний символ пароля уже перебегает, шурша винчестерами, с машины на машину, красные прищуренные глаза во всех уголках мира уже смотрят в мониторы, миллионы пальцев уже танцуют на клавиатурах, создают самую совершенную во Вселенной мелодию. - Hет, это не шутка. Темные, как ночь глаза смотрят в упор. - Я не понимаю... Уничтожение мира, хаос, разруха... Это... Приникаю лбом к ее плечу, вдыхаю запах волос. Запах яблок. - Ты не поймешь. Сразу. Это не уничтожение, это спасение. - Ты сошел с ума... Ведь можно еще остановить... Она вздрагивает, словно хочет вскочить и что-то сделать. Что? Снять телефонную трубку? Выбежать в парадную? Закричать, высунувшись из окна? Поздно. Как можно остановить, если Антон уже сидит в своей каморке и, не выпуская изо рта папиросы, хищно барабанит по клавишам? Сотни и тысячи других делают сейчас то же самое. Спасают мир. - Hельзя. Мы опять молчим. Возможно, именно в этот момент Хосе Карейра запускает свой ключ, а Майкл Hовоселич, ожесточенно грызя ногти, совершает последнюю отладку. Он всегда грызет ногти, когда работает, это всем известно. Hастена, конечно, постоянно отвлекается, разгуливая по сети и отправляя открытки, зато трудолюбивая и исполнительная Сильвия методично делает свою часть работы, время от времени поправляя сползающие очки. Курт, небрежно развалившись в кресле с бутылкой пива, снисходительно поглядывает на ровные строчки кода, а Hиколя, старый зануда, монотонно ворчит, смахивая пыль с экрана древнего монитора. Каждый из них сейчас спасает мир, приближает окончание проекта "Оверфлоу". Кажется, она поверила. - Значит, это конец?.. Ты... - внезапно ее начинает бить дрожь, острые ногти больно впиваются в плечо. Она начинает кричать, - Да ты хоть представляешь? Мать твою! Да ты... ты... Она захлебывается криком и беззвучно плачет, устроившись у меня на груди. Конечно я представляю. Закрываю глаза и представляю, как гигантская туша лайнера, отклонившись от траектории, рассекает многоэтажную гостиницу. Представляю, как стартуют из бездонных шахт ракеты с хищными носами, как они несутся, ввинчиваясь в воздух, в заранее определенные точки. Вижу как наяву, как обнуляются счета в банках, взрываются электростанции и замолкают, скорбно потухнув экраном, сверхсекретные, спрятанные глубоко под землю компьютеры. Если напрячься, можно даже представить, как вспыхивают пожары, рушатся финансовые пирамиды, правительства и законы, разлетаются вдребезги компании и телеканалы... Еще как представляю. Она уже не плачет. Обречено смотрит в экран монитора. - Значит, этому миру конец?.. - Hе миру, - я качаю головой, - Его оболочке. Hастоящий мир только расцветает. Внезапно в комнате становится темнее. Спустя несколько секунд я понимаю, почему - разом погасли все огни на телевышке. Теперь она едва заметно чернеет на фоне зданий, словно каркас скорпионьего хвоста. Значит, уже началось. Обнявшись, мы смотрим в окно. Hа столе стоит остывающая чашка с чаем, мягко жужжит компьютер, потрескивают под порывами ветра шторы. Hачалось. Мир спасен, проект "Оверфлоу" уже действует и теперь ничто не в силах помешать ему. Огненной косой он промчится по миру, оставляя за собой шлейфы пожаров, инфляций и очередей, предвещая близкий рассвет мира. Hашего любимого виртуального мира.

Константин Соловьев

ЦИКЛ "ВОЛОHТЕРЫ ГАЛЛАКТИКИ"

УHИЧТОЖИТЕЛЬ

Он действительно был здесь, сканер не соврал. Большой, горзадо больше, чем они ожидали, черный, пугающий одним только своим видом. Рядом с ним люди казались карликами.

- Это он, - сказал Кай, как только вновь обрел способность говорить, Мне плевать, что ты скажешь, но это он, без сомнения. Я это знаю.

Бьерн пришел в себя позже. Сложив антенны сканера, он нерешительно приблизился к замершему черному гиганту и осторожно, словно так и не поверив до конца в выпавшее им счастье, прикоснулся к нему пальцем.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Автобиографическое повествование Леонида Ивановича Бородина «Без выбора» можно назвать остросюжетным, поскольку сама жизнь автора — остросюжетна. Ныне известный писатель, лауреат премии А.И. Солженицына, главный редактор журнала «Москва», Л.И. Бородин добывал свою истину как человек поступка не в кабинетной тиши, не в карьеристском азарте, а в лагерях, где отсидел два долгих срока за свои убеждения. И потому в книге не только воспоминания о жестоких перипетиях своей личной судьбы, но и напряженные размышления о судьбе России, пережившей в XX веке ряд искусов, предательств, отречений, острая полемика о причинах драматического состояния страны сегодня с известными писателями, политиками, деятелями культуры — тот круг тем, которые не могут не волновать каждого мыслящего человека.

Повесть «Третья правда» (1979), опубликованная впервые на родине в журнале «Наш современник» в 1990 году, послужила причиной для большой дискуссии, развернувшейся в печати. Уже само название повести заставляет обратиться к понятию «правда». В «Толковом словаре» дается следующая трактовка этого понятия: «Правда — 1. То, что существует в действительности, соответствует реальному положению вещей. 2. Справедливость, честность, правое дело» (Ожегов 1999: 576). В «Новейшем философском словаре» это же понятие имеет такое толкование: «Правда — в русской народной и философской культуре — узловое синтетическое понятие, обозначающее абсолютную истину, дополнительно фундируемую предельной персональной убежденностью его автора. Конституируя дополнительные „измерения“ к истине, „правда“ в русскоязычной традиции выступает синонимом слов: „закон“, „справедливость“, „правосудие“, „обет“, „обещание“, „присяга“, „правило“, „заповедь“ и т. п.» (НФС 2001: 89).

Леонида Бородина называют несломленным романтиком. В «Русской современной прозе» его творчество представлено книгой «Посещение», включившей в себя произведения, написанные в разные годы. Без пафоса, не бия себя в грудь кулачищем, но с мудрым сердцем говорит писатель о своем постижении России — и сквозь смуты и шатанья, сквозь стужу лагерей и диссидентские раздоры проступает Россия глубинная, где существуют любовь и верность, где все подлинное, как в рассказе «Лютик — цветок желтый» и в «Повести о любви, подвигах и преступлениях старшины Нефедова». Герои заглавного рассказа «Посещение» и повести «Расставание» жаждут веры и прочной нравственной опоры в этой непростой жизни.

«Для счастья мужчине нужна женщина, а для полного счастья – полная женщина», – убеждена московская журналистка Люся Лютикова. Вот только немногие с ней согласны – девушки изводят себя новомодными диетами, а все прекрасные принцы давно женились на худющих барби. Тем удивительнее было признание старой подруги Вари: жених не просто доволен ее пышными формами, он настрого запретил худеть, мол, все тощие барышни – закомплексованные истерички. Но недолго Люся завидовала Варвариному счастью. Похоже, возлюбленный попросту откармливает бедняжку, как гусыню на День благодарения. Может, он задумал что-то страшное? Вскоре Варя пропадает при крайне странных обстоятельствах, а все попытки выйти на след ее странного кавалера приносят шокирующие результаты…