Не надо цветов Татьяне

Борис НОСИК (Париж)

НЕ НАДО ЦВЕТОВ ТАТЬЯНЕ...

Поутру мне позвонили на хутор из Парижа, сказали, что умерла Татьяна Алексеевна Осоргина-Бакунина и что завтра будут ее хоронить, и вот я добирался - сперва из Шампани в Париж: потом из Парижа в Арпажон, где крематорий, и поскольку мысли мои были все время про нее, про Татьяну, и я вовсе не замечал на сей раз дороги по сторонам, путешествие получилось долгое и точно бы непрерывное. Я думал о том, что звонил я ей редко, непростительно редко, а в последнее время и она нечасто звонила (стала терять голос), но вот так вдруг сразу пусто стало в мире при этом вовсе не таком уж нежданном (92-ой год ей пошел, а в последнее время еще и рак горла...) известии, и так тянет где-то у сердца пустота, томит... Когда успела она занять место в моей жизни, где почти не появлялось с самого отъезда из России новых людей?.. Удивительный она была человек... Я поднялся на ступеньки крематория, кивнул всем, кого знал, и все, скосив глаза на букет, говорили мне вполголоса, доверительно: - Зачем цветы? Им не нужно цветов... Не положено. Как кому? Ну им... Ну, в общем, масонам... - А она? - спросил я и осекся, вспомнив, что, собственно, и на вопрос этот не положено отвечать, да и вообще, какой-то все абсурд - масоны, итальянцы, эсдеки, синдикалисты, буддисты - какая разница раз человек умер, близкий же человек... Я стоял растерянно со своим неуместным букетом, и какой-то обходительный мастер похоронных дел, видя нелепый мой вид, сразу спросил: "Вам, наверное, к русской даме... Это сюда..." Он толкнул дверь, пропуская меня, я вошел и сразу опустился на стул. Комнатка была тесная, крошечная, и в ней никого не было, кроме меня и Татьяны, лежавшей в гробу. Она прекрасно выглядела, над ней потрудились их мастера косметики (сразу вспомнилась бедная героиня "Незабвенной" Во, которую я некогда перевел в России), и была она, прибегая к выражению столь же точному, сколь и банальному, - "как живая". Она ничего не сказала, когда я вошел, но у меня было сильное подозрение, что она все слышит и вдобавок внимательно слушает, так что я почти сходу начал с ней говорить, как бывало, когда приходил к ней по четвергам в Тургеневскую библиотеку и она бывала свободной: стал рассказывать ей всякие байки, в которых я выглядел еще глупее и нелепее, чем на самом деле (такой уж у нас юмор, тем и отличен от французского или итальянского). Она ахала, принимая сперва все за чистую монету, потом, махнув рукой ("Да ну вас!"), рассказывала мне в сотый раз, какой шутник был Жаботинский, познакомивший ее с одесскими байками про "дюка". Она любила смешное, а мы ей, бывало, все про себя, про свои скучные беды... Как и раньше в библиотеке, монологическая наша беседа затянулась, а тут вдруг созвали в комнатку и всех остальных, накрыли крышкой гроб, стена совсем рядом с нами открылась, и оттуда жарко и страшно полыхнуло в лицо пламенем, в которое эти мастера посмертных дел и сместили одним махом гроб с телом Татьяны... Нас попросили подождать в соседней зале полчаса-час, и мы сидели там растерянно, и тихо плакала Танюша из библиотеки, друг и преемница Татьяны Алексеевны. Потом вынесли и показали нам чашечку с прахом - чтоб все без обмана, - и мы повезли ее хоронить в Сент-Женевьев-де-Буа, где русское кладбище, рядом с которым Татьяна Алексеевна и прожила последние десятилетия, чуть не полвека. Когда мы уже садились в автобус, меня догнал учтивый служитель и вручил мне мой неуместный букет, который я с облегченьем забыл близ Татьяны на стуле. ...Под белыми березками русского кладбища урну с прахом поставили у разрытой могилы Татьяниных родителей, Эммы Николаевны и Алексея Ильича Бакуниных, и я подумал, чувствовали ли они, что происходит, - неужели могли не чувствовать? Мы встали полукругом перед урночкой с прахом, и вдруг, мешая русские слова с французскими, и слезы со вздохами, а также с какими-то неожиданными, горестными и почти детскими всхлипами, заговорил немолодой, симпатичный, лысоватый француз-профессор, месье Дюран. Он стал рассказывать про свою преподавательницу русского языка, которая его, юного студента Эколь Нормаль Сюпернор де Сен-Клу, сделала когда-то не только знатоком и фанатиком этого самого их русского языка, не только неким странным полурусским-полуфранцузским, сентиментальным и мистическим существом (при этих словах он всхлипнул безутешно), но и другом, другом на всю жизнь, дамы и господа, а может, и после смерти... И вот она умерла, прекрасная дама Татьяна, а у него в саду на Дордони в тот самый день неожиданно, чудным цветом расцвел розовый куст - розы из ее сада в Сент-Женевьев-де-Буа... Потом ученица Татьяны стала читать сквозь всхлипы по-французски какой-то отрывок из книги Татьяниного мужа, писателя Михаила Осоргина, памяти которого она была верна больше полвека.. Каюсь, я не слушал сладкозвучного французского текста. Я вспоминал столько раз слышанную мной от Татьяны историю их с Осоргиным знакомства. Это было после революции, и он прятался тогда от очередного ареста в московской больнице ее родителей, в Бакунинской. Татьяне было чуть больше двадцати, и она блистала той самой нежной, духовной красотой, какая пленила когда-то в сестрах мятежного Михаила Бакунина и Грановского, и Боткина, и Белинского, и молодого Тургенева, чьей музой была любимая сестра Михаила - Татьяна. Впрочем, нашу Татьяну, тоже рожденную в бакунинском Премухине под Торжком, назвали не в честь той знаменитой тетушки, а в честь покровительницы московского университета, где учился ее отец и куда в свой срок поступила она, - в честь Святой Татьяны. Едва Татьяна завершила университетский курс истории, как в Бакунинской больнице умер гонимый большевиками патриарх Тихон, и супругам Бакуниным пришлось бежать с детьми за границу, опасаясь мести за проявленный ими внеклассовый гуманизм. По той же причине пришлось бежать и Осоргину, спасавшему тогда от голодной смерти крестьян, за каковое проявление небольшевистского подхода к массам гуманист Ильич предложил интеллигентам на выбор - вечное изгнание или расстрел. В Париже Татьяна Бакунина защитила диссертацию по русской истории XVIII века. Там же вышла она замуж за Михаила Осоргина, который хоть и был ее намного старше, оставался (как часто писали о нем) "самым молодым по духу" русским эмигрантом. Был он вечный энтузиаст, друг молодежи, неутомимый общественник, труженник, страстный библиофил. Кто только ни бывал в те годы у Осоргиных! Кому только ни помогал этот седеющий джентльмен! Близкими друзьями Осоргина были такие известные писатели эмиграции, как Гайто Газданов и Марк Алданов, тоже, между прочим, в разношерстной среде литературной эмиграции известные своим безупречным поведением - джентльменством (качество редкое, ни Георгия Иванова, ни даже Ходасевича никто излишним джентльменством не попрекал). То там, то здесь попадаются в эмигрантских мемуарах намеки на то, что были все трое друзей масонами. Странная история. Разве джентльменство - отличительная черта масонов? Кто они вообще такие - эти загадочные масоны? На этот вопрос ответила Татьяна Бакунина в своем капитальном труде "Словарь вольных русских каменщиков", где собраны имена около 3 000 русских масонов прежних времен (до 1812 года). Татьяна Бакунина рассказывала мне, что она заинтересовалась русским масонством, изучая историю русского XVIII века. Можно предположить, что муж в ней этот интерес поддержал. В 1934 и 1935 годах Татьяна написала и выпустила в Париже две популярные книжечки о русских масонах XVIII-XIX вв. Совсем недавно, в начале девяностых годов, они были переизданы в Москве (издательством "Интербук"), и это неудивительно. Нынешнему читателю, замороченному невежественными митинговыми криками (кстати, и тогдашний читатель был не больно на этот счет просвещенным), тоже было любопытно, откуда ж они взялись, масоны, что за люди? Простой перечень нескольких русских масонов XVIII-XIX века, приведенный Татьяной Бакуниной в своих книжечках, мог повергнуть в ступор не одного только преследуемого призраками врагов патриота: Суворов, Кутузов, Павел Первый, Лопухин, Карамзин, Александр Первый, Грибоедов, Пушкин... И еще, и еще, и еще - и притом, что за люди, слава России, слава ее культуры, слава русского оружия! Из поколения в поколение принадлежали к масонским ложам выходцы из таких славных русских фамилий, как Голицины, Лопухины, Тургеневы, Татищевы, Бутурлины, Гагарины, Нарышкины, Орловы, Трубецкие, Муравьевы... А были еще люди, не входившие в ложи, но близкие к масонам - вроде Жуковского и Державина. Что же тянуло их всех к масонству? Татьяна Алексеевна объясняла мне, что масонство было в ту эпоху школой морального воспитания, едва ли не единственной в России, если не считать религии. Да ведь нравственный идеал масонства, "особенно в эпоху екатерининскую, отождествлялся, - пишет в предисловии ко второй книжечке Татьяны Бакуниной один из Вольных Каменщиков (по всей вероятности, сам Михаил Осоргин), - с чистым христианством". По сообщению того же В.К. (кому и знать, как не ему?), общественным идеалом масонства "была широкая терпимость", а в основе масонского учения "всегда лежала задача "познания тайны бытия", к которому ведет человека просвещение, самосовершенствование и духовное творчество..." По мнению масонов, лишь "посвященные, приобщившиеся к "мудрости веков", смогут "в полной мере развить в себе высокие нравственные качества и "строить храм" будущего человечества, руководствуясь не только опытом, но и мистическим вдохновением, которое... развивается в человеке изучением символов, практикой братских отношений, хранения масонской тайны. Самая "тайна" есть то внутреннее ощущение "посвященного", которое не может быть сообщено "профану", стороннему человеку, уже потому, что этот профан все равно понять его не может, пока, принятый в Братство, сам не пройдет путь познания и посвящения в масонские степени. Сама же масонская организация никакой тайны не представляет... Но ради сосредоточенности своей работы и нежелания допускать к ней людей чужих и неподготовленных, масоны не открывают своих имен, условных знаков и слов, по которым они распознают друг друга". Такие вот объяснения предпослал второй книжечке Татьяны Осоргиной Вольный Каменщик, добавив в заключение, что "по духу масонства - ему чуждо занятие вопросами политики, если случаются в этом отношении уклоны, то они свидетельствуют только о понижении уровня масонства в данную эпоху или в данной стране, что свойственно всякой человеческой организации, но что в среде верных и убежденных Вольных Каменщиков встречает немедленное противодействие". Конечно, Вольный Каменщик, автор предисловия, знал и то, сколь разные люди приходили к масонам и сколь разнообразны были их цели. Насколько помню, эмигрант Роман Гуль рассказывает в своих мемуарах, что вступил в масонское общество, чтобы добыть через высокопоставленных "братьев" французские документы, а не достав, ушел из Братства. "Пути самосовершенствования далеко не всем оказывались одинаково доступными, пишет Вольный Каменщик, - в данном случае оценки стороннего изучателя лишь подтверждают истину о том, что "все люди - все человеки". К тому времени, когда выходили книжечки Татьяны Бакуниной и когда некий Вольный Каменщик писал это предисловие, уже известны были ему все политические игры некоторых современных масонов и немасонов, что никак не мешало его вере в высокое назначение масонства и в его исторические заслуги. Известны были ему и все нелепые тогдашние обвинения против масонства, или как его еще обзывали, чтоб было обиднее, "жидо-масонства". На взгляд Вольного Каменщика, книжечки Татьяны Бакуниной могли дать русскому читателю в ту пору некоторый запас "положительных знаний" о масонстве. "Резким, голословным суждениям, - писал В.К., - не следует ли противопоставить невольного вопроса, как же могли принадлежать к такому "дурному обществу" люди, деятельность которых создала то великое, что мы называем русской культурой..? Уча детей преклоняться перед именем Пушкина и чтить достоинства Суворова, - не лишне знать, что их имена значатся в списках русских Вольных Каменщиков. И не странно ли, что русские люди, исполняя хором прекрасный гимн "Коль славен", не знают, что это - старый масонский гимн, написанный одним из пламеннейших и убежденнейших масонов для братских праздничных обрядов и сделавшийся впоследствии подлинным национальным гимном!" В кратеньких своих очерках о жизни знаменитых русских масонов Татьяна Бакунина прослеживает следы масонских идей в их высказываниях и поступках, и невольно приходит в голову мысль о том, как, в сущности, мало возможностей оставляет реальная жизнь, особенно жизнь "деятеля", для соблюдения любых благородных заповедей, в том числе и масонских. Начать с одного из старейших русских масонов - фельдмаршала Суворова. Он сказал некогда живописцу Миллеру, собравшемуся писать его портрет: - Ваша кисть изобразит черты лица моего: они видимы, но внутренний человек во мне скрыт. Я должен сказать вам, что я лил кровь ручьями. Трепещу, но люблю моего ближнего; в жизнь мою никого не сделал я несчастным, не подписал ни одного смертного приговора, не раздавил моей рукой ни одного насекомого, бывал мал, бывал велик! Необходимость "лить кровь ручьями" оставляет не так уж много возможностей для милосердия. Возникают компромиссные варианты. В завещании Суворова Татьяна Бакунина находит весь его масонский катехизис: "Всякое дело начинать с благословением Божьим; до издыхания быть верным Государю и Отечеству; убегать роскоши, праздности, корыстолюбия и искать славы через истину и добродетель, которые суть моим символом". Конечно, и то уж благо, что безжалостно уничтожая повстанцев, Суворов считал, что не следует убивать тех, кто сдался и сложил оружие (якобинский-то конвент позднее резал всех подряд в целях устрашения и "революционной" педагогики): "Благоприятие раскаявшихся возмутителей пользует более нашим интересам, нежели разлитие их крови". Усмирение крестьянских волнений довелось производить и видному масону Н.В.Репнину. По некоторым сведениям, он проявил устрашающую жестокость. Дневник его рассказывает, как он пытался воздействовать на крестьян уговорами, но не преуспел. Последующие свои действия он сам называет "жестокими". Жестокость эта

Другие книги автора Борис Михайлович Носик

Известный писатель и переводчик, автор знаменитых «Прогулок по Парижу» Борис Носик на сей раз приглашает вас в путешествие вокруг Парижа – по сказочному Французскому Острову (Ile de France), истинному «острову сокровищ». У каждого из этих крошечных живописных городков и местечек, кольцом обступивших Париж (Фонтенебло, Барбизон, Рамбуйе, Сен-Женевьев-де-Буа, Версаль, Марли…), свой неповторимый шарм, свои многовековые тайны, не только французские, но и русские. Эта «историко-культуроведческая прогулка» рассчитана на широкий круг читателей.

Читателю, который раскроет эту книгу, предстоит познакомиться с воистину замечательным сыном XX века.

Доктор философии и приват-доцент теологии одного из старейших европейских университетов, музыкант-органист, видный музыковед и органный мастер в пору творческого расцвета и взлета своей известности сразу в нескольких гуманитарных сферах вдруг поступил учиться на врача, чтобы потом уехать в глухие дебри Центральной Африки и там на протяжении пол-столетия строить больничные корпуса на свои с трудом заработанные деньги, без вознаграждения и без отдыха лечить прокаженных, врачевать язвы, принимать роды.

И при этом он не оставил музыку, не бросил философию, а, напротив, поднялся и в той и в другой области доеще более высокого уровня.

Этот удивительный путеводитель по великому древнему городу написал большой знаток Франции и Парижа Борис Михайлович Носик (1931—2015). Тонкий прозаик, летописец русской эмиграции во Франции, автор жизнеописаний А. Ахматовой, А. Модильяни, В. Набокова, переводчик английских и американских классиков, Борис Михайлович прожил в Париже не один десяток лет, полюбил этот город, его ни с чем не сравнимый дух, изучил его историю. Читатель увидит Париж д’Артаньяна и комиссара Мегрэ, Эрнеста Хемингуэя и Оноре де Бальзака, Жоржа Брассанса, Ференца Листа, великих художников и поэтов, город, ставший второй родиной для нескольких поколений русских эмигрантов, и вместе с Борисом Носиком проследит его историю со времен римских легионеров до наших дней.

Это книга о судьбе знаменитых петербургских художников, которых русская катастрофа разметала по свету, книга о жизнях, которые начинались так славно в довоенном Петербурге, под крылышком петербургской гимназии Карла фон Мая, а завершились на погостах чужбины…

Однако они не умерли в полной безвестности, эти русские гении, а внесли бесценный вклад в мировое искусство. Из этой книги вы узнаете многое о просвещенном фантазере-художнике, мемуаристе и журналисте Александре Бенуа, о гении антрепризы Сергее Дягилеве, об искуснике и пылком женолюбе Иване Билибине, споткнувшемся на мастерице фарфора Шурочке Щекатихиной, о «Клеопатре Невы» Анне Ахматовой, о Дмитрии Стеллецком, Николае Рерихе, Мстиславе Добужинском, о Льве Баксте и Максимилиане Волошине…

БОРИС НОСИК

"КТО ТЫ? - МАЙЯ"

Романтическую "коктебельскую" историю об этой загадочной женщине я впервые услышал на долгой вечерней прогулке в писательском Переделкине. Мы шли по присыпанной свежим снежком обледенелой дороге между деревянными дачами-дворцами, и сильно уже немолодая, но еще со следами былой красоты, ухоженности и богатства писательская вдова, которую я бережно поддерживал под руку, рассказывала мне, несведущему, бесчисленные истории из "их жизни", одна другой удивительней. Про довоенные вечера в Переделкине, когда приставленный к писателям страшный Яша Агранов, друг Лили Брик из ГПУ, вдруг заходил без предупреждения на огонек: "Продолжайте, друзья, продолжайте, о чем вы тут говорили, товарищи?" Когда вон в ту дачу въехал Пастернак, а из той вон только что увезли Бабеля... Ну и конечно, про Ялту, про былые времена, про волшебный Коктебель - ах, Коктебель, затейник Макс Волошин... У Макса жила молодая прелестная Майя, вдова князя Кудашева, и Макс придумал - написать от ее имени нежные письма трем знаменитым мужчинам-писателям: Герберту Уэллсу, Бернарду Шоу и Ромену Роллану. То-то была потеха, все вместе писали, всей компанией... Уэллс и Шоу, правда, не отозвались...

Это книга об удивительных судьбах талантливых русских художников, которых российская катастрофа ХХ века безжалостно разметала по свету — об их творчестве, их скитаниях по странам нашей планеты, об их страстях и странностях. Эти гении оставили яркий след в русском и мировом искусстве, их имена знакомы сегодня всем, кого интересует история искусств и история России. Многие из этих имен вы наверняка уже слышали, иные, может, услышите впервые — Шагала, Бенуа, Архипенко, Сутина, Судейкина, Ланского, Ларионова, Кандинского, де Сталя, Цадкина, Маковского, Сорина, Сапунова, Шаршуна, Гудиашвили…

Впрочем, это книга не только о художниках. Она вводит вас в круг парижской и петербургской богемы, в круг поэтов, режиссеров, покровителей искусства, антрепренеров, критиков и, конечно, блистательных женщин…

Борис Носик известен как биограф Ахматовой, Модильяни, Набокова, Швейцера, как автор популярных книг и телевизионных фильмов о Франции, как блестящий переводчик англоязычных писателей, но прежде всего — как прозаик, умный и ироничный. «Текст» выпускает его четвертую книгу, в которую вошли повести и рассказы, написанные на протяжении тридцати лет. Герои Бориса Носика — люди часто неустроенные, иногда нелепые, но всегда внутренне свободные. Свобода характерна и для авторского стиля — в нем уживаются легкий юмор и едкая сатира, внимание к бытовым деталям и безудержная фантазия.

Русский серебряный век, славный век расцвета искусств, глоток свободы накануне удушья… А какие тогда были женщины! Красота, одаренность, дерзость, непредсказуемость! Их вы встретите на страницах этой книги — Людмилу Вилькину и Нину Покровскую, Надежду Львову и Аделину Адалис, Зинаиду Гиппиус и Черубину де Габриак, Марину Цветаеву и Анну Ахматову, Софью Волконскую и Ларису Рейснер. Инессу Арманд и Майю Кудашеву-Роллан, Саломею Андронникову и Марию Андрееву, Лилю Брик, Ариадну Скрябину, Марию Скобцеву… Они были творцы и музы и героини…

Что за характеры! Среди эпитетов в их описаниях и в их самоопределениях то и дело мелькает одно нежданное слово — стальные. Так может, они и впрямь были такими, эти блистательные предвестницы стального века?

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Александр Александрович Крон

О первой дружбе, о первой пьесе...

Статья

Свою первую пьесу - "Винтовка № 492116" - я написал в 1929 году, сорок лет назад.

Под словом "первая" я подразумеваю первую, пошедшую на профессиональной сцене. Писал я, конечно, и раньше.

На всех изданиях "Винтовки" стоит посвящение: "Памяти дорогого друга Валентина Кукушкина, комсомольца-драматурга".

Мы начинали вместе.

С Валей Кукушкиным мы были дружны так, как дружат только в юности. Братьев ни у него, ни у меня не было, и мы были ближе, чем братья, ибо братьев по крови не выбирают, а наше братство было добровольным. Зародилось оно еще в годы гражданской войны. И Валя и я были в то время питомцами школы-колонии при Биостанции юных натуралистов в Сокольниках. Биостанция существует и поныне, а школы-колонии больше нет. Колония эта, созданная в самое тяжелое для Советской республики время, была учреждением поистине новаторским; я мог бы многое рассказать о том, что дает формирующемуся сознанию ребенка соприкосновение с живой природой, о быте и нравах колонистов, о нашем самоуправлении и о наших педагогах, но не в этом сейчас моя задача. Скажу только, что увлечение биологией и другими точными науками не только не препятствовало, но, на мой взгляд, способствовало тяге колонистов к литературе и искусству. Ребята запоем читали книги - прозу и стихи, многие пели и рисовали, театром же увлекались почти все.

Александр Александрович Крон

О старших товарищах

Статья

Содержание

Режиссер Федор Каверин

Актер Михаил Астангов

Драматург Евгений Шварц

РЕЖИССЕР ФЕДОР КАВЕРИН

Книги и картины всегда переживают своих авторов - одни на годы, другие на века. Автор спектакля в худшем положении. Даже великие спектакли недолговечны. Они оставляют глубокий, но незримый след в культуре народа. Видимые же следы - эскизы декораций и костюмов, фотографии актеров и мизансцен, рецензии и режиссерские партитуры - в большей мере достояние музея, причем музея, рассчитанного на ограниченный круг специалистов. Их хранят, как реликвии, изучают, как древние письмена, но ими не наслаждаются. Они неспособны возбудить и сотой доли тех чувств, которые владели зрителями премьеры. Лишь в самые последние годы появились фильмы-спектакли, фиксирующие на кинопленке выдающиеся явления театра. Но и они не равноценны настоящему спектаклю, чаще всего это художественный компромисс - уже не театр и еще не кинематограф.

Александр Александрович Крон

Ольга Берггольц

Воспоминания о сверстниках

До войны я никогда не видел Ольгу Берггольц и не читал ее стихов. Ее младшая сестра Мария, актриса Московского Камерного театра, была замужем за моим близким другом Юрием Либединским, от них я не раз слышал, что Ляля необыкновенно умна и талантлива, но Ляля жила в Ленинграде, наезжала редко, печаталась еще реже, и теперь мне уже трудно объяснить, почему в те годы я был так нелюбопытен. Но сегодня, перечитывая довоенные стихи Ольги Берггольц и написанную уже в зрелые годы повесть о поэтической юности, слушая записанный на долгоиграющую пластинку голос Ольги, читающей стихотворения разных лет, я твердо знаю: не война сделала Ольгу Берггольц поэтом, дух поэзии жил в ней всегда, война только раскрыла до конца ее большой самобытный талант, придала ее негромкому голосу покоряющую мощь.

Александр Александрович Крон

Смена объектива

Статья

О том, что поэзия, проза и драма, происходя от одного корня, идут различными путями, знали еще во время Аристотеля, однако споры, затрагивающие широкий круг вопросов: в чем же состоит их самое существенное различие и как они взаимодействуют между собой, не утихают и по сей день. В этом нет ничего удивительного, литература - живой процесс, виды, роды и жанры эволюционируют в ходе исторического развития, а вместе с ними эволюционируют и присущие им условности. Мы знаем, что условен всякий, даже самый натуралистический театр, но проза столь же условна, только предварительные условия, которые автор заключает с читателем, иные, чем со зрителем.

Крылов В.Я.

Александр Федорович Можайский

{1}Так обозначены ссылки на примечания. Примечания в конце текста книги.

Hoaxer: книга, как видно из названия, об А.Ф. Можайском. Несмотря на соответствующую 1951 году фразеологию, полезна, являясь наиболее полным биографическим исследованием, посвящённым Можайскому.

С о д е р ж а н и е

От автора

Годы учения

В море

Гибель "Дианы"

На восточном поморье

Кукель Владимир Андреевич

Правда о гибели Черноморского флота

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Автор: Главной целью моих записок является освещение событий, происшедших на Черноморском флоте за последнее время его существования, то есть при падении Севастополя и Новороссийской трагедии, завершившихся полным аннулированием наших морских сил на Черном море. Ввиду полного отсутствия в то время каких бы то ни было точных и пользующихся доверием сведений о внешней обстановке, как военной, так и дипломатической, вызвавших эти события, а также и потому, что когда эти строки в историческом освещении сделаются достоянием широких масс, эта обстановка будет уже точно освещена, я, обходя их, стараюсь изложить лишь ряд тех мелких фактов, настроений и психологии широких масс личного состава флота, кои никогда не сделались бы быть может достоянием широких кругов населения, но тем не менее являются главными факторами тех исключительных условий, при которых закончил свое существование Черноморский флот.

Куманичкин Александр Сергеевич

Чтобы жить...

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Литературная запись Е. Куманичкиной

Аннотация издательства: Героя Советского Союза генерал-майора авиации Александра Сергеевича Куманичкина уже нет в живых: он скончался в октябре 1983 года. В годы войны, будучи летчиком-истребителем, командиром эскадрильи, штурманом 176-го Проскуровского полка свободных охотников, А. С. Куманичкин в боях с немецко-фашистскими захватчиками показал высокую боевую выучку, проявил себя талантливым воздушным бойцом. Войну А. С. Куманичкин закончил в небе Германии, под Берлином. 36 сбитых вражеских самолетов - таков общий боевой счет советского аса.

Уолт Дисней – значительная фигура в истории двадцатого века, совершившая настоящую революцию в анимации и бизнесе. Проделав путь от простого фермерского мальчишки до известного на весь мир предпринимателя, он вывел индустрию развлечений на качественно новый уровень. Чтобы узнать секреты успеха Диснея, историк мультипликации Майкл Бэрьер провел собственное исследование, изучив многочисленные архивы и взяв интервью у коллег и близких художника.

В формате PDF A4 cсохранён издательский дизайн.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Саша Носков

Мелочи

Смотрю. Вы, может быть, чаще слушаете - тогда через несколько минут, подождите, вы услышите, если хотите, как я чешу за ухом, перебирая пальцами шебуршение волос, ожидая нашествия мыслей, надеясь на их шествие. Пока их нет - ни карнавала, ни даже одинокого странника, потерянного в песочных часах... Лишь смотрю. Hа себя, на свою руку, мельче, на ладонь, уже, на ноготь указательного пальца правой руки, микроскопически - на то место, где он неровно острижен, где теряется, рассеивается отражение лампочки, и, значит, ноготь теряет свою цель - ведь, согласитесь, вполне возможно, что он растет, чтобы блестеть светом, это его счастьице. Возможно, вероятно и не для этого - ведь вопрос "зачем?" один из самых неудобных, потому что равно может предполагать, будто цели есть у каждой вещи, явления, процесса - как, например, изготовление спичек или жизнь кого-нибудь, даже и значительного, - или же можно догадаться, что вещи, явления, процессы самоценны, и тогда отрекитесь от предназначений, предначертаний, вообще от этого маразма - когда "пред" относится к будущему - ведь его нет как категории, раз к нему ничто не ползет, не бежит и не течет в будущее ни капли слез, и тишина без смеха... Мелочи, нюансы; морщинки, выбоинки, прыщики и трещинки, родинки и градинки - маленькие аномалии на теле бытия привлекают внимание, топят паровозы мыслей. Оказывается, я еду в маршрутном такси - из Солнцево, номер 60, добраться бы до метро, и домой или не домой - в город, найти себе какое-нибудь дело, чтобы совершаться вне четырехстенка, где курсач недоделанный дамокловым мечом. Это еще впереди, в будущем, которого нет, и, конечно, я еще не знаю об этом, и не думаю даже, потому что смотрю то на буквочки в книге Саши Соколова, то на девушку, которая однажды (... давным-давно жили были...) зашла на какой-то из остановок и напротив меня через ряд села и смотрит в окно, конечно, не смотрит в окно, думает, но кажется, будто что-то выглядывает там... И я тоже - вонзившись, вперившись куда-нибудь не просто так; в тот крохотный, масипусенький промежуточек времени, что меньше мгновения, когда перевожу взгляд с ее глупенького лица на книжный текст, задаюсь себе вопросец "почему я не хочу с ней познакомиться?" В самом деле, отчего же не встретить сперва глазенки, подмигнуть или, может, улыбнуться - если еще не разучился, вроде не должен был - подойти и поскучать вместе до метро легче, на самую чуточку меньше, чем скучаем по отдельности... Только вот есть во мне сейчас небольшая мелочь, дрянь - Саша написал увлекательную и талантливую "Школу для дураков", и я, похоже на меня, не хочу отрываться, чтоб потом обратно прирастать, прорастать, делить слова на буквы, а потом соединять их в предложения, мысли и образы, чувства и галлюцинации. Это мелочь, это нюанс - в хорошей книге всегда остается какая-то часть от читателя: в потертых страницах, загнувшихся уголках, пометках, записанном на последней странице адресе: "119517, ул. Матве...." - ну вы его знаете, вы, вероятно, были и там, но это слишком мелочи, что даже и не про этот рассказ, и тем более не про эту книгу, хотя, конечно, где-то он был записан, прежде чем забыт (а потом было забыто и место, когда адрес был заучен наизусть). Мелочи, прочитанные в виде загнутых уголков страниц есть у меня такая вредная привычка - пока распространились на первую половину и постоянно конкурируют с теми незначительностями, которые норовят уделить от меня больше кусочков на учебу и как можно меньше - на культурное просвещение умными книгами про дураков. Вот так Саша, Соколов - зачем ты увел от меня девушку? Впрочем, конечно, это детсадовский вопрос, очень с простым ответом - затем, что я вовсе не хочу писать о ней, ни капли, ни слова о скучной и скучающей, которую - почему-то я уверен - зовут Людмила или Ольга, и зовут ее по другой, более популярной, чем моя, тропинке. Вот поэтому я смотрю в окно, когда не читаю книжку. "А за окном - белые столбы..." Между ними, толстыми грязно-белыми тумбами, натянуты чугунные решетки, и две вместе эти твердые вещи названы - ограда кладбища. По обе ее стороны, чугунным пунктиром разделенное, диалектическое единство несмерти и (по большей части) нежизни, суеты и покоя, по ту (пока) сторону тихонькие, серым заснеженные, могилки, оградки, деревца, заместители древа познания Д и З; по эту сторону (тоже - пока) - преимущественно спартаковских цветов цветы, здесь торгуемые. Символично: бабульки-продавщицы, зарабатывая (по эту сторону) себе на похороны (по ту), занимаются в том числе и синтезом по Гегелю, продвигают познание Д и З. Торгуют - по замкнутому циклу. Через несколько оборотов - на деньги, на могилы и обратно, на лотки - в цветах накапливается огромное количество памяти, скорби, искренности и обязаловки. Большинство посмотрит, большинство скажет: "Мелочи, что ж поделать". "Да, пожалуйста, вон те хризантемы... сколько? Дороговато, чертпоберипростигосподи..." Hе хватает только одного шага до той грани, когда их, красные и белые - почему-то запомнились именно эти два цвета - начнут давать напрокат, до могилки и обратно. Скорбь арендованная, память в кредит, "ссудите чувствами" - вот теперь можно и бабушку помянуть... Hо, впрочем, это ведь честнее будет память-то тоже мелочится, и нет там того, что выражает "скорбь" (заменена на скарб), "почтение" (на почти-не-ел), уважение (на вождение), хотя сами эти символы, совокупность букв, конечно существуют. Память-мелочица, память-шлюха, от прошлого лишь _общие_ слова, распухшие и до боли чужие, когда все: игры и всерьез, боль правды и восторгии, обмысли и чувства, зимавесналетоосень, рождение и гниение - все это обращается в слова, ну разве не обидно? Hет разницы - на три или на тридцать три буквы уходит? Прошло, стало прошлым - и одновременно обратилось п(р)ошлейшей из сторон, потому только, что слова для одних, для уникальных мгновений и минут - я бы каждое назвал отдельно, но меня спросят "а что это?" и придется объяснить старыми, ношенными, истертыми употреблением в дым словами - подобраны по шаблонам на всех, по какому-то страшному журналу мод, таинственной выкройке или чертежу. Одни (зачастую - правда одни, одиноки, даже одинешеньки - если жалко, если вы еще умеете) запечатали прошлое, заклеймили словами боли, темноты, облепили душу самосозданными горчичниками и жгут, и жгут... Другие совсем люди обрели, хотя точнее - одарились чем-то греющим, часто оно же горячительное. И для всех слова одинаковы, и также неспецифична, аморфна оскорбленная дележом память. Куда-то убежать, куда-то сорваться или, скорее, еще быстрее - поиметь хоть что-то свое собственное дорогое и единственное, как бы личное, как бы не тронь, уйди, как бы "а помнишь наше..." Hаши мелочи, если на двоих еще не общак, когда двое смогут договориться без топоров, старушек и душевных мучений на пустом лобном месте, когда двое по одному едины, когда полюбят, я имею в виду, - вот может тогда возникают мои-наши (неразделимо) - у каждого свет клином сошелся, и забит клин клином в душу, там же и потерян, но есть, есть!, ищи, прошу тебя! Глубже, резче, глубже, сильнее, глубже еще! Hайди!!! ..ииИИ..Ах.. Вот тогда что-то помню, без вас, свое, и словами не опишу, чтоб не утерять. Может, уже и не вспомню твоих губ - только жарко - глаз не вспомню и тела-змеи, змейки, тела-удавки, витков сознания вокруг да около, опять в глубину - призван за огнем, я возьму весь, побегу, полечу, покричу - я, я Прометей! Ты - огонь богов, и я тоже чуть-чуть, моментами, в тебе бог... Пусть и с маленьким буквом "б". Да в общем-то все мое - все мелочи: любое что, всякое где, обобщенное когда... Постой, зачем ты говоришь "мелочи", когда ты ведь сам все придумал, когда все равно в этом воображенном мире, кроме тебя, ничего? Если здесь только я - где возьму масштаб, чтоб узнать те мелочи, отличить гигантоманию величия - нечем и не с чем сравнить. И мелочей нет, хотя и все - мелочи. Рассказа нет. Пока я тут, с тобой, в мелочах - меня тоже нет. Так что? Прощай, я ухожу появляться, я, в очередной раз, я, твой покойный слуга.

Носков Саша

Пламя. (идея - 3 августа, 98)

Жара и духота. В это время на столичных улицах гораздо больше пыли, чем обычно. Любой порыв удушливого ветра рождает миниатюрные смерчи из пыли и мусора, забивающиеся в глаза, проникающие под легкую одежду. Особенное это чувствуется на солнцепеке площади перед Киевским вокзалом. И единственные, кто, кажется, не обращает ни малейшего внимания на Великую Июльскую Сушь, обратившую Москву в гигантскую жаровню, - нищие и попрошайки. Hа первый взгляд все они одинаковы. Hо к некоторым, поверьте, стоит присмотреться повнимательнее. Вот на самом солнцепеке, не имея возможности скрыться в тень, сидит слепец. У него редкие волосы обычного пыльного цвета, кургузыми прядями спадающие на ссутуленные плечи. Hеровно обрезаный кусок брезентовой ткани закрывает не только его пустые глазницы, но и всю правую половину лица, лохмотьями свешиваясь до плеч. Скопище беспорядочных обгрызков ткани - это уже даже не тряпка - превратило его фигуру в бесформенную кучу грязи и пота, и лишь вытянутая левая рука портит по-своему совершенные очертания. Сейчас он лущит семечки, горстку которых бросила в протянутую руку только что прошедшая красномордая хохлушка. Делает рукой резкое движение по направлению к лицу - среди слепленных грязью пучков бороды открывается смардная щель; щелчком большого пальца он направляет туда зернышко. Выплюнутые кожурки путаются у него в бороде и усах, скапливаются в складках тряпья... Он кажется старым и немощным, однако, если вы посмотрите на его руку она молода. Hа ней нет морщин, ногти гладкие, хотя и грязны; к тому же она совершенно не дрожит. Возможно, ему лет 25-30 - не больше. Hеожиданно он странно заваливается на левый бок, тщетно пытаясь удержать себя рукой; затем она подламывается - тепловой обморок. И никому до него нет дела - лишь наглые воробьи, весело чирикая, прилетели подобрать рассыпавшиеся семечки. Сейчас перед его мысленным взором пляшут языки огня - как было в тот раз... Последний раз, когда он видел.

Саша Носков

СЕРЫЙ (идея - 5 апреля 99)

Всем, кто делает мой мир таким

В жизни много-много маленьких удовольствий - только они маленькие, и их трудно замечать, но, пожалуй, они есть. Давайте договоримся, что они есть можно чуть-чуть обмануть себя, ведь все в мирке относительно. Думаю, сегодня можно. Hапример, воздух весеннего Садового кольца свежее и приятнее зимнего. А когда светит солнце - он почти прозрачен, как настоящий. "Welcome to a paradise" - само собой подпевалось Greenday: веселые ребята, веселое настроение, и даже то, что в субботу вставать к первой паре - вполне терпимо, ведь я сегодня добрый, мы же договорились? Стою, верчу головой на перекрестке Садового с Пироговкой, ловлю лучики солнца, такие же заспанные лица - наконец, без обычной зимней скуки, даже парочку улыбок выделил кто-то там, наверху, в этот ранний воскресный час. Верно, в будний день в обычной сутолоке у перехода я бы его и не заметил. Странный парень на другой стороне улицы - тоже ждет зеленого, но это не делает его единым с толпой. Сейчас я готов порадоваться всему необычному. Отвечает на мою искреннюю улыбку - тусклым, пасмурным, осенним каким-то взглядом из-под слегка вьющихся темно-русых косм. Долго, слишком долго, кажется, как обычно, игрушечную вечность, и я демонстративно отворачиваюсь - тоже мне, пуп земли. Однако проиграть в "гляделки" всегда обидно. Садятся батарейки в плеере - очень некстати забыл ночью подзарядить - тягучим басом мычит в уши "paaaaradiiiise.......", и звуки утра голодно врываются в недавно еще запретный круг... А когда зажигается зеленый, я иду, иду со всеми в ритме центра города: в него вписываются и бегающие по продуктовым мамаши, и влюбленные парочки, почему-то посчитавшие Горький Парк хорошим местом для обливания чувствами, и безавтомобильные бизнесмены, и редкие служащие, автоматически уже не первый год переставляющие ноги. Останавливаюсь со всеми пропустить слегка запоздавший троллейбус "пятнашку" - когда он проезжает, что-то резко HЕ ТАК. Hа меня кто-то натыкается сзади, слышится лениво-утреннее "*ля" какого-то работяги. ТОТ парень - он никуда не пошел, стоит как истукан, смотрит на асфальт перед собой, а я знаю, что это все уже было. Дежа-вю - как ящерка пробежала под черепом, разделившись, холодным раздвоенным языком облизнула каждый нерв, хвостом смешав время, и будущее наступает сейчас. Сейчас - я к нему подойду, мне надо сказать пару слов. Hоги кто-то набил ватой, в детскую погремушку превратилась голова, какая-то дрянь лениво плещется в легких, серце секундами кует маленькие гвоздики... - Ты... чего тут? - пилорамой в горле разрезало бревна на досточки слов. - Серый. - Hу да, пасмурный какой-то, неправильный - весна же... - Зовут меня так - выдохнув, слегка раздраженно и устало повторил он. Повторил? кажется, в сотый раз уже, как кому-то кроме меня, до и после. - Сергей что ли? - каким же я, наверное, идиотом выгляжу. Оглянулся - и не поймал ни взгляда. - Я уже сказал, пленник. Опять недоуменно шевельнулась ящерка, замкнув между ушами - и, оглядывая его с ног до головы, я попадал в заколдованный круг навсегда опоздавшего мгновения. Круглое пухлое лицо с плохо выбритым подбородком, вечно улыбающиеся ямочки на щеках, слегка вздернутый нос - он бы был весельчаком... Hо вот глаза - только усталость, апатия и длинный-длинный путь с забытым началом лениво бились в свинцово-ртутных шариках омертвевших сумерек. Смотрю ниже и ниже - марионетка, плохо отрепетировавшая свою роль - синяя джинсовая куртка на черной футболке без надписей, ветер лениво треплет спортивные китайско-адидасовские штаны с мешками на коленях, ниже - рваные грязно-белые кроссовки. Я жалобно смотрю на него - что-то ведь не так, я же знаю, ну подскажи мне... Толстяк, подмигнув, отставляет правую ногу на свет - Авраам родил Исаака, Свет родил Тень... колышется... Мгновение она лежит на асфальте, затем, хищно прыгнув, с шипением змеи обволакивает его ногу, торопясь ползет вверх - Серый. Вот теперь - Серый. Значит, это я пленник? - Молодец. Ты понял. - и недовольно шепнул в пустоту - Возьми его.

A. Штейнберг

Две души Горького

Когда наша Вольная Философская ассоциация еще только зарождалась и Разумник Васильевич с карандашом в руке записывал имена кандидатов в намечающийся совет, было упомянуто также имя Максима Горького. Разумник Васильевич записал его, но тут же прибавил: "Очень сомневаюсь". Не имея ясного представления о взаимоотношениях, соперничестве и даже вражде между отдельными группировками в дореволюционной русской литературе, я позволил себе по наивности спросить: "А почему вы сомневаетесь, Разумник Васильевич?" - "А потому, - ответил он, - что у нас тут нет подходящего запаха для Горького. Алексей Максимович, да простит ему, грешному, Бог, любит когда жареным пахнет". А на вопрос Константина Александровича Эрберга, что ж Горький любит в жареном, Разумник Васильевич рассказал маленький анекдот, который не мешало бы включить и в биографию Горького, и в историю того времени: "Не помню точно, где мы встречали новый 1918-ый год, у Горького ли или в каком-то общественном учреждении, помню только, что уж после того, как мы встретили Новый Год, кто-то предложил игру: каждый из присутствующих должен был выразить в одном слове свое самое заветное стремление, написать на кусочке бумаги и бросить в вазу. Потом с большим интересом вынимали записки из вазы и читали вслух. Каждый мог подписывать или не подписывать записку по своему желанию. В одной из записок стояло слово "Власть", и оно было подписано Максимом Горьким. Как видите, Алексея Максимовича интересует власть, но не политическая, не полицейская, не дай Господь! а власть чисто духовная, основанная на духовном авторитете писателя. Максим Горький, как писатель, должен иметь такой авторитет, должен проявлять свою власть. И это для него - самое заветное стремление. Так он думал, так именно и подписал: Максим Горький, не Алексей Пешков. Мы же здесь затеваем нечто такое, что отрицает всякую власть. Поэтому я и сомневаюсь".