Напоследок

Жруган дотянулся шупальцами до зуммера и вдавил кнопку до предела. Паразиты, сидевшие на потолке и на стенах, беспокойно забегали, оставляя светящиеся следы. Комната дрогнула, открылось окно и в него стало видно, как огромное колесо межпространственной станции медленно тает на фоне распухающего багрового солнца.

— Время обедать! — прокричал в окно Жруган, не удовлетворившись зуммером.

Над лужайкой у дома лопнула небольшая шаровая молния и стало приятно дышать. Жруган вообще любил это занятие — дышать, а после молний оно ему особенно нравилось.

Другие книги автора Александр Николаевич Неманис

Цзацзуань — жанр, близкий к афоризмам. Появился в Китае в 9 веке. Высказывания группируются по главам. Под одним заголовком группируют ряд высказываний, каждое из которых выделяется в самостоятельную строку. Перечисляются и объединяются в общую рубрику ситуации или явления, поступки, мысли, эмоции, сходные по той реакции, которую они вызывают у автора, либо у стороннего наблюдателя. Эта реакция формулируется в двух-трех словах (а порой — в одном слове), которые выносятся в заголовок.

Ноги Гамбринуса лежали рядом с ним. Он смотрел на них безучастно и выращивал новые. На прежних ногах Гамбринус ходил много и хорошо, но сезон прошёл. Теперь нужны были зимние ноги.

Пожелтевшие листья бругды закрывали Гамбринуса от летающих хищников. Он видел несколько крупных игрисов из своего укрытия и надеялся, что действительно незаметен.

Науза ждала Гамбринуса дома. Ей не нужны были зимние ноги. Ей не нужно ходить по лесу зимой. Все обеспечит Гамбринус. И питание, и тепло. Он лежал и думал о предстоящем. Мысли никуда не спешили — зимние ноги взращиваются крайне медленно.

Инсикар всегда любил чего-нибудь пожевать. Будь то листик квиза или собственный язык, смоченный слюной. Ему всегда недоставало еды. Он был толстый и неповоротливый. Даже сородичи над ним смеялись, не говоря уже о других живых существах. Но отказаться от своей пагубной привычки Инсикар не мог. Он был беззащитен перед окружающим миром. Любое внешнее воздействие вызывало в нем бурю эмоций, и эта буря сметала почти все преграды, кроме одной — пищеварения. Только оно помогало Инсикару утешиться, и было для него панацеей от всех бед.

Арту вышел из землянки и стал бить стеклянные грибы, во множестве выросшие за ночь, пока он беседовал со своим другом, находясь в полусне. Друг, как всегда, ушел в стену, а Арту остался наедине с самим собой. Он заплакал, а потом взял себя в руки, и так, обнимая свое драгоценное тело, как тело любимой, вышел из землянки. Стеклянные грибы содержали нечто, что, выходя, веселило Арту. Он разбивал грибы и хохотал. Содержимое грибов было розовым. Оно сгущалось в облака. В этих розовых облаках плавали полупрозрачные капли с глазами друга. Арту ловил их руками и жадно поедал. Он был уверен, что друг не осудил бы его за жадность. Есть такие случаи, когда жадность оправдана. Арту съел все глаза и ненадолго успокоился.

Александр Неманис

Прерванная трапеза

Дивуимл собрался есть. Перед ним, вызывая аппетит, на большом блюде шевелились сколги, иногда выпускающие легкие облачка из горячего нутра через жаберные щели. Облачка поднимались к хеморецепторам гурмана, оказывая на него потрясающее воздействие. Он чуть покачивался, пуская красные слюни, стекающие по грудному щитку. Напротив, ожидая инструкций, стоял слуга. Дивуимл протянул конечность и выхватил сколга, а потом медленно поднес его извивающееся тельце к ротовому отверстию и с наслаждением всосал. Жевательная глотка приступила к действию. - Иди принеси дяловый сок, да смотри, чтобы пенился! - сказал Дивуимл, воспользовавшись дополнительным артикулятором. Слуга поспешил приступить к исполнению приказа. Дивуимл расправился со вторым сколгом. А когда потянулся за третьим, нормальное течение событий нарушилось. Дом словно бы лопнул. Дивуимла, оглушенного и крайне испуганного, подбросило, подхватило и быстро понесло. Сердца Дивуимла беспорядочно меняли режим работы, отчего его состояние грозило обернуться собственным отсутствием. Скоро прояснилось. Дивуимл находился на зеленой равнине. Здесь было крайне неуютно. Обвиняя во всем свою страсть к сколгам, Дивуимл догадался, что произоМысли Дивуимла прервались шуршанием. Из почвы высунулась голова на тонкой шее и обернулась к прищельцу крупными органами зрения. - Ты кто? - спросила она. - Дивуимл. - А чем ты здесь занимаешься? Дивуимл посмотрел на равнину, а потом себе под ноги, и частью из них переминулся. - Вообще-то мне здесь нечего делать. - А есть где? - Есть. Только мне туда никак не попасть. Никаких транспортных средст нет. - А я? - Да ты-то здесь причем? - Стоя на мне мог бы быть и повежливее. Я ведь простираюсь поперек пространства. И, наверное, в твоем мире я тоже где-нибудь есть. Прыгай в меня, не пожалеешь. Дивуимл представил себя в роли сколга. Он вовсе не хотел, чтобы его съели. Тем более, живьем. - Куда это? - Да не бойся. Не съем. Видишь вон там синюю траву? - Голова вытянула глаза в указываемом направлении. - Вижу. - Так это вовсе не трава. Это моя трахея, дышу я сквозь нее. Становись туда и закрой глаза. Как почувствуешь что-нибудь родное - должен почувствовать - сразу постарайся за него ухватиться. Дивуимл вспомнил тиланскую трясину, откуда стоило немалого труда выбраться. Но ничего другого не оставалось. Он встал на указанное место и закрыл глаза. Дивуимла втянуло и он потерял всякую опору, зато ненадолго обрел невесомость. Через полупрозрачные веки он видел какие-то аморфные стены вокруг и иногда сквозь него проносились пылающие шары. Он действительно почувствовал что-то родное, ухватился за него и сразу же увидел под собой развороченную почву. Кругом были ямы, кое-где торчали кроны и корни растений, а местами и крыши домов, изредка встречались нетронутые участки с целыми растениями и домами. Последнее повергло Дивуимла в уныние - он узнал селение, где жил. Муюза Скивам появился, как всегда, вовремя. Дивуимл перевел взгляд на почву у ног учителя. - Я хочу с тобой говорить, - сказал Муюза Скивам. - Да, учитель. Дивуимл молчал, разглядывая длинного червя. Сознание потянулось за ним вглубь разрыхленной почвы. Червь возвращался к себе домой. Он был доволен, что его не съели и не располовинили, а остальное не имело значения. - Мы не обособлены, - сказал учитель. - Мы - звенья цепи существ, близкие друг другу. Мы - листья на одной ветви. Мы - камни галимской пустыни. Мы звезды в шаровом скоплении. Не существует различий между живым и мертвым. Сколг на блюде - ни жив, ни мертв, а когда мы съедаем его, он умирает, оживая в нас, образуя нашу плоть. - Да, учитель. Муюза Скивам сложил верхние конечности на грудном щитке и удалился. Дивуимл смотрел вслед учителю и думал, какого цвета у него глаза. Учитель оступился и соскользнул в яму, нелепо суча ногами, словно дитя, не умеющее ходить. Дивуимл отвернулся. Трагедия не коснулась башни объяснителя. Даже деревья вокруг стояли невредимые. Густая листва скрывала клиллей. Они то и дело вскрикивали от избытка чувств. У клиллей был сезон любви. Дивуимл пошел более осторожно, чем учитель, и избежал падения. Он поднялся по узкой винтовой лестнице на вершину башни и постучал в дверь. Пилаул открыл сразу же. - Высоко забрался, - сказал Дивуимл. - Лучше высоко, чем глубоко, - привычно ответил Пилаул. - Зачем пожаловал? - Да вот... - Дивуимл показал на останки селения. Он хотел, чтобы ему объяснили почему такая маленькая банка наделала столько разрушений, но объяснитель заметил и другое. Со стороны заходящего Гарба появились куритопы. Они двигались клином: впереди - огромный вожак, за ним - двое приспешников, не меньше, следом три самки, за ними - четверо гермафродитов, и в арьегарде - пять молодых самцов. Увидев еду, куритопы довольно застрекотали. Дивуимл ощутил себя сколгом. Он представил как от него откусывают ноги, одну за другой, но не почувствовал отвращения. - Не зайти ли нам в дом? - сказал Пилаул. Дивуимл никак не отреагировал. - Ты что же, думаешь, что не подчиняясь необходимости, обретаешь свободу? - Наоборот. - Это ты зря. - Объяснитель захлопнул дверь. Вожак куритопов пристально посмотрел на Дивуимла. На мгновение жертве показалось, что хищник знает о жизни и смерти больше, чем учитель, но наваждение отступило под натиском грубой реальности - запах пищеварительных ферментов вывел Дивуимла из ступора. Он подумал, что не обязательно быть съеденным, чтобы понять значение жизненного опыта, и скрылся в башне. - Ты понял, что свобода воли - ничто, по сравнению с жизнью? - спросил Пилаул. - Я об этом как-то не подумал. - Может быть сколгов хочешь? - Нет, я не голоден, - Дивуимл вдруг с удивлением понял, что есть стало для него, как дышать - по необходимости. Он спросил себя еще раз, но пулучил тот же ответ. - Что с тобой? - почувствовав неладное, спросил объяснитель. - Может дялового соку налить? - Где у тебя жидкость для перемещений? - вместо ответа, спросил Дивуимл. - Внизу, в хранилище... Дивуимл вышел. Стая куритопов гналась за бегущим в укрытие Муюзой Скивамом. Учитель был столь ловок и быстр, что ни разу не упал и оказался за крепкой дверью своего несколько покореженного жилища раньше преследователей. Куритопы разочарованно потоптались возле учительского дома и двинулись дальше. Дивуимл стал спускаться по лестнице. Вожак куритопов обратил на него внимание. Стая на какое-то время обрела конкретную цель, но вскоре снова ее потеряла. Дивуимл, слыша за стеной недовольное шипение, нашел жидкость путешествий и встряхнул ее по всем правилам. Он мгновенно оказался в темноте и невесомости. Стоял полный штиль. Не было ни тепло, ни холодно. Ничем не пахло. Последнее особенно огорчило Дивуимла. Мимолетная аномалия - бесформенный сгусток энергии - вызвала у Дивуимла приступ смеха. Сгусток разделился надвое и пропал. Стало жарко и появилось течение. Мгла постепенно рассеивалась. Сумерки сменились мерцанием виртуальных миров. Густо-синие тени бесплотных структур пространства, истекая из прорывов времени, сгущались в зеркальные пятна бытия и прорастали бесчисленным множеством вещей. Вещи громоздились сами на себя и сами себя уничтожали, а на пустых местах появлялись другие вещи. Дивуимл вспомнил свой первый выход в поле, запах спелых бау, чистое небо над цветами глугзов, свист данрарков, ветер, яркий свет Сипилама. Жара сменилась прохладой. Дивуимл обнаружил, что медленно опускается на поляну, сплошь покрытую растениями с крупными белыми цветами. Глугзы! Они пьянили уже одним своим видом, будто цветы фантазии, чудом ппроросшие сквозь пелену пробуждения из сна в явь. По узкой дороге за перелеском цепочкой шли селяне, все в некрашеных несшитых одеждах и роскошных широкополых шляпах, искусно сплетенных из нежных волокон молодых побегов скучма. Сверкающие в лучах Сипилама широкие ножи на длинных рукоятях мерно покачивались в такт шагам. Ветер трепал полы накидок. Гудели неразличимые разговоры. Дивуимл опустился. - Дивуимл! - прозвенел знакомый голос. - Это же Дивуимл! Лувимл разорвал цепочку и устремился к своему основателю. - Нет! - воскликнул Дивуимл. - Не надо. Я лучше сам подойду. Они такие красивые. Отпрыск не понял, но остановился. Дивуимл осторожно двинулся через обворожительное великолепие глугзов. Селяне, один за другим, присоединялись к Лувимлу. Они все были удевлены поведением родственника на хмельном поле, но не мешали. Только покинув поле, Дивуимл позволил себе взглянуть родным в глаза. - А я знал, что ты придешь, - сказал Лувимл. - Я сон видел. Будто над нашим селением белое-белое облако клубится, а под ним ты стоишь. Верхняя конечность Дивуимла, та самая, что выросла на месте отделившегося Лувимла, задрожала - связь все еще осталась, хотя отпрыск уже давно обрел самостоятельность. - В этом сезоне большой урожай, - сказал Рагунгл. - Лишний работник не помешает. Дивуимл с благодарностью поклонился старейшине. - А вот наша Наори, - продолжил Рагунгл. - Ты узнаешь ее? Дивуимл узнал. Наори внимательно смотрела на почву у его ног. - Наори! - позвал он, и она робко перевела взгляд. Глаза у нее были пронзительно зеленые. - Ты красивая, - сказал Дивуимл. - Очень. - А помнишь, когда в лесу были кауски? - спросила Наори. - Много-много. А я совсем недавно отделилась, еще мягкая, неприятная. Ты меня через все ручьи переносил. А потом я в какую-то нору чуть не свалилась, ты меня едва удержал. И ничего не сказал. Другой кто-нибудь обязательно сказал бы, а ты вот не сказал. - Ты особенная. Я и тогда видел. Иначе обязательно сказал бы. И не только сказал, но и наказал. Взял бы ветку подлиннее, да и настегал по ногам, чтобы знали куда ступать. Наори смущенно переминулась и снова потупила взгляд. - А я для тебя нож захватил, - сказал Лувимл. Дивуимл обратил внимание, что отпрыск держит не одни, как все, а два ножа. - Это твой старый нож. Очень хороший. Я его берег. - Дай его мне. - Я специально взял его сегодня с собой, потому что наверняка знал, что ты вернешься. - Дай мне мой нож. Дивуимл обхватил гладкую, нагретую Сипиламом и отпрыском, рукоять и ощутил властную тяжесть. - Словно как когда-то... - А разве что-нибудь изменилось? Что-нибудь не так? - спросил Рагунгл. Все снова выстроились в цепочку и двинулись в прежнем направлении. - Ты чувствуешь запах спелых бау? - спросила Наори. Дивуимл посмотрел в пронзительно зеленые глаза и отрицательно скрестил рудиментарные сяжки.

Цвига, не вынимая ваты из ушей, расположенных по всему телу, чтобы лучше не слышать, засмеялась и упала со стула, на котором так долго, еще с окончания школы, стояла, опустив множество глаз долу и вывалив длинный язык до пола. Пол был лакированным. Цвига больно ударилась. Тьма нежно застила все глаза, кроме одного. Цвига доползла до аквариума и нырнула в блаженную зелень и прохладу. Вода окутала возбужденное тело. Цвига съела всех улиток вместе с раковинами. Она осталась довольна едой.

На поле рос картофель. Он цвел. Охранником при нем состоял пес Лай.

В один прекрасный полдень, когда пес дремал, пригревшись на солнцепеке, поблизости опустился космический корабль. Лай открыл глаза и посмотрел. Корабль был внеземного происхождения.

В корабле открылся люк, выдвинулся трап, и по нему резво спустился космонавт. Он был похож на таракана.

Псу стало неприятно и он решил гавкнуть. Гавкнув, он замер. Космонавт обеспокоено повел усиками. Пес еще раз гавкнул. Космонавт определил местонахождение источника звука и направился к нему. Шерсть пса встала дыбом, он принял угрожающую позу, оскалил зубы и зарычал. Космонавт остановился на почтительном расстоянии и поднял переднюю лапу. Пес расценил этот жест, как изъявление дружелюбия и тоже поднял лапу. Космонавт удовлетворенно повел усиками. Они поняли друг друга. Пес расслабился и приветливо помахал хвостом.

В то самое время, когда ракета Барабуса опустилась на космодром перед домом Лопо, небо Стакоро окрасилось в зелёный цвет.

— Барабус! — закричала с крыльца Лопо. — Беги скорее! Сейчас будет дождь!

Барабус выключил питание ракеты, захватил из гибернатора цветы, которые только что начали оттаивать, и вышел.

— Барабус! — снова закричала Лопо.

— Космонавт всегда успеет, — флегматично заметил Барабус, поправляя галстук.

Небо потемнело. Тучи опустились так низко, что закрыли верхушку метеорологической башни над домом Лопо.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Начиналась весна. В сущности, зимы как таковой и не было — сказалась солнечная активность: стояла сухая бесснежная погода, как в марте и апреле. Несколько дней назад Борис почувствовал, что переродился: тяжесть в теле, какие-то старческие недомогания, скопившиеся за год и привычно обострившиеся к концу зимы, буквально за одну ночь будто улетучились. Появилось чувство легкости и новизны, как у новорожденного. По опыту прежних лет Борис ждал этой «линьки» и знал, что всю весну его не покинет — наряду с легкомыслием — особая болезненная инфантильность. В такие периоды для него фактически начинался новый год, и никаких перегрузок его организм не выносил.

— Конечно, я понимаю ваши чувства, миссис Уиллоуби, но меня не покидает мысль, что для вашей же матери было бы лучше, если бы вы отправили ее в частную клинику, где она была бы окружена всесторонней заботой. У нее нет шансов на полное выздоровление, и, по-моему, целесообразней возложить обязанности по лечению болезни на плечи тех, чьей работой это и является.

Миссис Уиллоуби встревоженным взглядом посмотрела на доктора.

— Но ей это ужасно не понравится! Как бы хорошо ни содержались эти приюты, у человека там всегда есть чувство, будто он находится в заключении… чувство узника. Это просто убьет мою мать… кстати, когда у нее нет припадков, она в таком же здравом уме, как вы или я.

Вокруг была тайга. Виктор Бомбаревич, за несколько лет отшельничества превратившийся из рядового энтузиаста в настоящего маньяка, торопливо шагал впереди, увлекая меня в это царство теней и неприятных ощущений, и даже не оглядывался. Мы шли на поиски снежного человека, который, по слухам, обитал где-то в этих местах.

А более ужасные места для подобных поисков и представить себе было трудно. Мы пробирались по руслу пересохшей реки, и часы показывали полдень, Если бы не они, я засомневался бы в том, что в таком мрачном мире вообще существует течение времени. Кроме нас вокруг не двигалось ничего. Темная стена леса словно затаилась, не шевелился даже туман, превративший небо в кошмарный колпак. Мне подумалось, что и река пересохла не зря любое движение в этом замкнутом пространстве порождало только тревогу и неуверенность. Тот, кто никогда в жизни не бывал в подобных местах, вряд ли поймет мое состояние — ведь меня пугал даже сумрак маленького сквера в центре столицы. А если еще подумать и о том, к кому мы направлялись в гости…

Ничухин проснулся, и сразу же зажег светильник. Каютный хронометр показывал три часа утра. Кому-то скоро сменяться с «собачьей вахты»[1]. Ничухин тяжело вздохнул. Он-то никаких вахт не нес, зато был самым несчастным человеком на свете. Он был коком.

Он не знал, почему проснулся. Скорее всего, что просто так. С ним это часто случалось, и особенно в последнее время. Утомительный рейс затягивался, моральный климат на корабле портился на глазах. Ничухин вкалывал ежедневно, стараясь поприличнее накормить команду из двадцати человек, но силы его были на исходе. Он уже не мог, как прежде, угождать желудку чуть ли не каждого в отдельности, а так как к тому же он еще и ненавидел свою профессию, которую выбрал только из-за заработка, то быстро стал козлом отпущения. Сочувствующих ему среди экипажа не было. Все с сожалением вспоминали умелого старого кока, который внезапно умер накануне этого рейса. И Ничухину ничего больше не оставалось, как, стиснув зубы, делать опостылевшую работу, и при этом не растерять остатков кое-какого такта и вежливости, которых остальные давно уже лишились. На этом изнуряющем напряжении сил он и держался. Неугодных команде коков за борт уже давно не выкидывают, если он об этом не знал, то хотя бы догадывался. Но вместе с тем Ничухин понимал, что с приближением парохода к родной гавани близится такой момент, когда с ним, могут обойтись очень скверно.

ТЬМА НАВИСЛА НАД ЧЕЛОВЕЧЕСТВОМ. Повисела немного, повисела и опустилась. Никто ее не замечал. Как всегда, горько разочарованная этим Тьма по своему обыкновению огляделась и в очередной раз убедилась, что хуже того, что человечество само с собой делает, никто ему сделать не может. Когда ж это кончится! — горестно вздохнула разочарованная Тьма, собираясь опять убираться восвояси, в холодные и мрачные надвечные дали. Убираться не хотелось. Но тут истошный крик прорезал ночь, осевшую непроглядными тенями в глухом переулке. «А-а-а! Тьма надвигается! Спасите!» — орал кто-то. Это на одного психопата, нанюхавшегося какой-то дряни в пустом зале ночного кинотеатра, крутившего старые фильмы ужасов, напал жестокий глюк. Напал после того, как выбравшийся наружу психопат увидел мутный серпик Луны, едва проглядывающий сквозь пелену густого смога. Обычное дело, одним словом.

Воздух дрожал от полуденного зноя. Солнце, опрокинувшись навзничь, нежилось в раскаленном эфире атмосферы. Все замерло, будто застыло под взглядом невидимой гигантской кобры…

«Если так будет продолжаться еще с неделю, плакала моя кукуруза». думал Джимми Коррэл. Он сидел, развалившись в кресле, на террасе своего дома.

Натужно гудел вентилятор. Сухо шелестела кипа газет, валявшаяся рядом с креслом.

«Если кукуруза сгорит, я потеряю на этом тысяч двести, черт побери».

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Смеркалось. Хлипкие растения покачивались под ветром, готовые сломаться в любое мгновение. Шуршали быстрорастущие вечерние грибы, спеша вытянуться из жирной почвы, пока было тепло. Над лесом медленно двигались на длинных ногах плакальщики. Из-под них с писком выскакивали зеленые и красные бранчи, на лету открывая широкие полнозубые рты и проглатывая роящихся мошек.

Бальг, большой, средних лет кволг, сидел на холме и пил настойку из глабов. Еще в прошлый сезон он пристрастился к ней. Раньше он вполне обходился санзайном или, в крайнем случае, воргом, и даже выводил целую философию их употребления, вкупе с принципами сохранения здоровья и долголетия с их помощью. Но в один ненастный, и как считал Бальг, далеко не самый счастливый день, к нему зашел Вмениш, тоже кволг. Вид у него был таинственный и довольный.

— Мама, почему диндерли калянничают?

— Кто такие дин?..

— Диндерли! Ну, они такие… как автобус. Только без колес и без окон.

— Как же они передвигаются?

— На воздушной подушке. Они синие-синие, зеленые и даже красные.

— Сынок, не мешай мне ужин готовить. Иди поиграй.

— Мам, а почему вселенная дискретна?

— Что-что? Откуда ты это взял?

— Диндерли поют.

— А что такое дискретность, ты знаешь?

— Нет.

В институте онкологии Семен работал уже три года и, несмотря на эксперименты, время от времени проводимые над ним, был доволен судьбой. Как каждый настоящий ученый, он был готов на любые жертвы ради науки. Семеном его, тужась на оригинальность, прозвали лаборантки, но ему нравилась эта кличка: он считал, что его неспроста нарекли человеческим именем.

Семен был невзрачной и довольно грустной дворнягой, но какая-то почти невероятная мутация наградила его интеллектом. В детстве его, бездомного тощего щенка, подобрал институтский электрик и притащил на работу. Электрика скоро уволили за прогулы, а Семена пристроили а лабораторию и поставили на довольствие.

С письма каплями стекала соленая вода… От кого оно? — удивлялись сотрудники редакции. Судили-рядили, пока, наконец, письмо не дошло до адресата, то есть к вашему покорному слуге. Вот его текст:

«Я узнал от одного моего подданного, что редакция Вашего уважаемого журнала устраивает смотр молодых дарований. Хотя я и не первой молодости, но и не так уж стар, зато в области изобретательства имею некоторый опыт.