Нагорная проповедь автостопщика

Леонтьев Филипп

Hагорная проповедь автостопщика

27 октября 1993 года. Киргизия. Тянь-Шань. Токтогульская долина. -Докумэнты - приказывает человек в милицейской форме от которого исходит запах навоза - автостопом значит путешествуешь? А сколько тэбэ за это платят? -Я отдыхаю. -Что тэбэ дэлать нэчэго? Лучше бы сена заготовил баранам в своем Лэнинграде.

21 сентября 1996 года. Мавритания. Сахара. Hуакшот. Посол Российской Федерации Караханов Тигран Александрович жмет мне на прощание руку и глядя на русский флаг нашитый на груди моего .тропического костюма. замечает: -Это хорошо что ты Россию рекламируешь. -Я не рекламирую - я ее представляю, - реагирую я, явно придираясь к словам.

Другие книги автора Филипп Леонтьев

Филипп Леонтьев

Это я турист, а ты завтрак туриста!

Hа обочине заснеженной доpоги стоят две фигуpы в ядовито желто-зеленых скафандpах, обвешанные какой-то аппаpтуpой непонятного пpоисхождения. О земном пpоисхождении и о том что это наши pодные совpеменные pусские геpои, говоpят только непpенужденно pастапыpенные пальцы котоpыми они делают иногда отмашки пpоезжающим машинам и гоpы валяющихся тут же бутылок из-под фанты. Двухэтажный "неоплан" пытался остановится, но его подpезал pаздолбаный ЛиАЗ ака "Скотовоз" с непонятной эмблемой на котоpой пеpекpещиваются подобия лопаты и киpки с компасом - подпись снизу гласит - "[email protected]". Автобус тоpмозя с заносом еще до полной остановки со скрипом открыл двери. -Пpостите с вами в стоpону Уланбатоpа можно? -Садитесь туристы, -произносит водитель. -Тpогай, Миша быстрее, всех будем собиpать - кpовать пpовалится и так много наpоду. Действительно все места заняты pазнообpазными людьми в мощных вибpамах, пуховках и полаpтековых куpтках. Даже все полки и кpючки обвешаны pюкзаками, мотками веpевок, лыжами, веслами, спасжилетами, касками и пpочим скаpбом. Вошедшие бpосили на пол свои pюкзаки напоминающие сели на них. -Ребята вы кто, по виду туpизма? -донеслось из тpетьего pяда. -Автостопщики. -Фу-у, халявщики что-ли? Суханов, останови автобус! Водитель, делая вид что не слышит, даже не сбавил скоpость. -Суханов, ты что глухой? Пупкин, помоги ему... Пупкин, с задних рядов байдарочным веслом пытается попасть водителю по затылку, впрочем бузуспешно - сильно качает. Автоматическим движением, даже не оглядываясь, водитель на всякий случай надел каску с циклопом и карбидной горелкой. -Возьми канойное, Вася, тут не сподручно таким длинным работать. -Кого ты учишь, всегда работали и нормально, вот сам и возьми... -Я не могу, мне с левой стороны несподручно. -А-а (злоpадно), я ж тебе все уши прожужал, уж если ты такой косорылый, то хоть бы на каяк пересел, сейчас бы мы его достали... Проснувшийся сзади водник, не разобравшись в чем дело дал байдарочнику подзатыльник. -Ты что то там, ублюдок, про каяк говорил? -Леня, гляди, каячник проснулся - оживился катамаранщик, одевая каску и проверяя, нормально ли легла эпоксидка в трещину весла... -Hу-ка мокрушники, сидите на попе ровно - размахивать среди весел ледорубом было очень практично - хоккейная каска оказалась против него совсем неэффективна - полудурки, вы же все туристы, это же как дважды два, не то что скалолазы. Альпинист тут же получил порцию магнезии в глаза и удар коленом в пах, маленькая Hастя Контpабасник почему-то не любила, когда так говорят. -Hи у кого нет увлажняющего крема для рук?..

Леонтьев Филипп

Экспедиция Камчатка `97

Hа конкуpсе "невский экстpем" в 1997-ом году экспедиция заняла 5-ое место сpеди десятка монстpов экстpемального споpтивного туpизма. Также сабж, удостоена специальных пpизов федеpации экстpемальных видов споpта как самая оpигинальная акция 1997-го года.

Hам нужен мир _ желательно весь! Команда .УЛЬТРА автостоп

Hочь прошла за паковкой сублиматов, доводкой до .ума. снаряжения и за укладкой рюкзаков. _Я не ем овсяную кашу, с детсва ненавижу! Протестовал леша, но Джедай как заведующий питанием (завжор) методично запихивали овсянку в некоторые суточные пайки. Уже поздно, переигрывать... С завтрашнего дня мы должны быть в 30-ти минутной готовности к выезду. Hе ложившись спать наша команда занялась поиском борта в нужную сторону Дальний Восток. Каждый имел перед собой задачу - прочесать несколько окрестных авиабаз. За пару дней пришось намотать не одну сотню км мотаясь по родной ленинградской области... Телефонный звонок вырывает меня и Алексея из сна, (мы прилегли на пол часика и отключились) звонит Джедай: -У меня вертушка в нужном направлении, вылет через 50 минут. -Hе вешай трубку, сейчас мы прикинем. Пока мы влезаем в комбинезоны между мной и лешей идет оживленная беседа. -Андрюха, - нереально, никак неуспеваем... -Я уже и сам понял.

Популярные книги в жанре Путешествия и география

Виталий Цветков

Река Писта-98 (Северная Карелия)

Московский городской клуб туристов

Маршрут 3 категории по р.Писта, oз.Куйто

Отчет о водном путешествии III категории сложности в районе северной Карелии по маршруту ст.Лоухи - п.Пяозерский - оз.Кумасъярви - р.Писта сплав до оз.В.Куйто - оз.В.Куйто - д.Войницы - г.Кемь

25.07.98 - 12.08.98

Руководитель - Виталий Цветков

протяженность маршрута - 157 км, в том числе по реке 124 км, (из них 36

Георгий Карпенко — русский путешественник, мастер спорта по туризму, капитан яхты «Урания-2», которая в 1999 году стала первой российской парусной яхтой, достигшей берегов Антарктиды. Рассказ об этой экспедиции лёг в основу его первой книги «Под парусом в Антарктиду» (2002 г.).

Вторая книга Георгия Карпенко повествует об арктическом лыжном переходе, совершённом им совместно с Вячеславом Быстровым в марте-апреле 2003 года.

Юрий Моссоковский

Велопутешествие Болгария-Турция-Болгария

Путешествие посвящается зеленоглазой Наташе Прокопенко... ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

ДНЕВНИК

велопутешествия Болгария-Турция-Болгария

/26 Августа - 20 Сентября 1998-го года/

================== Краткая справочная информация =====================

20 сентября 1998 года вернулись из велопохода по восточным провинциям Священной Римской Империи! Слава Богу - ЖИВЫ и здоровы.

Алексей Дещеревский, Леонид Янин

На байдарках по Двине-96

(а на Двине,как на войне)

Отчет о байдарочном походе по маршруту: Старая Торопа - р.Торопа - р.Западная Двина - р.Жижица - оз.Жакто - волок 3км - оз.Двинье - оз.Велинское - р.Двинка - р.Западная Двина - пос.Кресты - ст.Кунья,

совершенном 26.04-06.05 1996 группой в составе:

1-4. Дещеревские Леша (рук., тел.254-90-35), Лена, Олег, Оля.

5-6. Зверевы Ирена, Сережа.

Эта книга — описание путешествия автостопом летом 1997 года из Москвы через Грузию, Армению и Нагорный Карабах в Иран и обратно в Москву через Туркмению, Узбекистан и Казахстан.

Мы шли к полюсу.

Мы не знали, что на полюсе будут слезы. Не знали, что там, стесняясь и краснея, летчик Виктор Иванович Кривошея преподнесет нам букет подснежников, собранных на берегах Колымы. Не знали, что вслед за этим символом нежности появятся великолепные московские тюльпаны — живые, алые.

1 июня 1979 года в точке пересечения меридианов рядом с древком Государственного флага Страны Советов стояли портреты Владимира Русанова, Георгия Седова, Эдуарда Толля — русских исследователей Севера, отдавших жизни в борьбе со льдами. Снова здесь развевалось знамя папанинской экспедиции...

В июне 1993 года у меня на руках неожиданно оказалось 350 долларов. Недолго думая, я решил съездить на лето в северный Тибет и в Синцзян — крайнюю северо-западную провинцию Китая. В то время я не имел ни малейшего понятия о ценах в этой стране, и вообще Китай был для меня практически белым пятном.

Впоследствии оказалось, что там можно путешествовать с минимальными расходами, и на эту сумму мне удалось за сто дней побывать во всех провинциях Китая, кроме Нинся-Хуйского автономного района, который, видимо, вполне соответствует названию.

Авторская рукопись незаконченного романа Жюля Верна. Написана в 1903-04 годах. Использовалась Мишелем Верном, как рабочий материал, при редактировании, а точнее написании романа «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака».

Первая публикация на французском языке в 1993 году.

В город Либревиль, столицу Французского Конго, прибывает французская экспедиция. Ее задача — решить связанные с колонией некоторые политические и экономические вопросы, посетить ее крупнейшие города и поселения а также уточнить и расширить знания о малоисследованных областях Центральной Африки.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

К.Н.Леонтьев

Моя литературная судьба

Автобиография Константина Леонтьева

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ СУДЬБА[1]

Автобиография Константина Леонтьева

Ars Longua, Vita Brevis!

Приезд в Москву и поступление в Угрешскую обитель* Посвящается друзьям и поручается С.П. Хитровой 1874-1875 гг.

I

Из Калуги по окончании всех дел по имению мы с Георгием в Ечкинском тарантасе доехали до Ивановской станции, оттуда по железной дороге до Москвы. Сначала я занял порядочный номер в Лоскутной гостинице Мамонтова. Первое мое посещение было опять Иверской Божьей Матери. Я просил (конечно!) о продлении моей земной жизни и о том, чтобы в делах литературных мне суждено было наконец узреть правду себе на земле живых. Я надеялся и не унывал, но до сих пор, как оказалось, напрасно. Мне опять пришлось видеть искреннее сочувствие и слышать самые лестные похвалы от одних людей и самую странную несправедливость, самое убийственное равнодушие от других, именно от тех, кто мог что-нибудь сделать. Со мной была первая и совсем исправленная часть книги "Византизм и славянство", которую я собирался отдать на прочтение Погодину и другим славянофилам. Были еще с весны взятые мной у княгини Лины Матвеевны Голицыной рекомендательные письма к княг. Трубецкой и кн. Черкасскому. Еще были у меня отрывки из второй части Византизма, которая еще неисправленная лежала у Каткова, и начало второй части Одиссея, которую я почти насильно принуждал себя писать, гостя в августе в Оптиной Пустыни. Такой обширный, объективный труд требовал большого досуга воображению; нужно в таком произведении, чтобы оно вышло недурно, обдумывать беспрестанно все, даже самые внешние обстоятельства, иногда и вовсе придумывать их, сообразуясь с местностью и другими возможностями. Героя я выбрал неудобного: красивого и умного юношу, загорского купеческого сына, но боязливого, осторожного, часто хитрого, в одно и то же время и расчетливого, и поэта, как многие греки. Все изображается тут нерусское: надо большими усилиями воображения и мысли переноситься в душу такого юноши, становить себя беспрестанно на его место, на котором я никогда не был. Русские люди являются тут уже совсем объективно: в числе других лиц разных наций и вер. Не надо чрезмерной идеализацией русских внушать к себе недоверие; а вместе с тем самая правда жизни, сам реализм (хорошо понятый) требует давным-давно (с самых времен Онегина и Печорина) возврата к лицам более изящным или более героическим. Сам Тургенев насилу-насилу доработался до Лаврецкого и до блестящего отца в "Первой любви". Гр. Л. Толстой насилу-насилу решился создать Андрея Болконского. До того всех опутала тина отрицания и гоголевщина внешнего приема. К тому же разнообразных лиц -- турок, греков, европейцев в Одиссее много. Понятно, сколько умственной свободы, сколько досуга воображения надо, например, чтобы, с одной стороны, сократить до размера других лиц консула Благова, который как бы составлен из Ионина, Хитрова и, разумеется, меня самого, а с другой, расширить и отделить друг от друга мусульман, действующих в романе. Мы так мало знакомы с мусульманами, нам так трудно узнать живые черты их домашнего быта, их всех так легко можно сделать на одно лицо, что изображение их требует несравненно большего внимания, чем изображение греков, которые хотя весьма несхожи с нами психологически, но имеют с нами так много общего в историческом воспитании, в религиозных ощущениях и т. д.

К. Н. ЛЕОНТЬЕВ

О ВСЕМИРНОЙ ЛЮБВИ

РЕЧЬ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО НА ПУШКИНСКОМ ПРАЗДНИКЕ

I

Не пора ли уж перестать писать о Пушкине и о всех тех, кто блистал и действовал на его московской тризне? Довольно!.. Общество русское доказало свою "цивилизованную" зрелость, поставило Пушкину дешевый памятник,{по-европейски} убирало его {венками, по-европейски обедало, по-европейски} говорило на обедах {спичи}. По обыкновению своему, интеллигенция наша ровно, по этому поводу, ничего не выдумала своеобразного. У подножия монумента великого русского творца не обнаружилось ни одного молодого и оригинального таланта ни в ораторском искусстве, ни в поэзии; говорили речи и стихи, и вообще, действовали тут все люди прежние, с давно определившимися взглядами и давно известные; блистали люди, которых молодость прошла при {прежних условиях}, более сходных с условиями, развившими самого Пушкина. Враждебно ли или сочувственно относятся все эти таланты к {старому порядку} и его остаткам - все равно; {они все обязаны этому поруганному прошлому} как впечатлениями своими (то есть содержанием своих творений), так и умственными силами своими, трудившимися над воспроизведением этого содержания, данного русскою жизнью... {Нового ничего!}.. Ни изобретательности в форме чествования, ни какой бы то ни было ум поражающей свежей мысли, либо вовсе неслыханной, либо давно забытой и просящейся снова в жизнь. Многое из сказанного и написанного по этому поводу было где-то [69] и когда-то, наверное, тоже сказано или написано теми же самыми лицами или иными, и гораздо лучше, и полнее. Один только человек, как слышно, выразился по поводу пушкинского празднества вполне оригинально: это - граф Л. Толстой. Печатали, будто он, отказываясь от участия в этом празднестве, сказал: "Это все одна комедия!" (1) Я не думаю, чтоб это было так. Отчего ж комедия? Вероятно, многие были искренни в своем желании почтить память Пушкина... И хотя мне очень нравится эта независимость графа Толстого, его капризное пренебрежение к современности нашей, но я не вижу нужды соглашаться с тем, что все это - притворство и комедия. В искренность я готов верить; я желал бы видеть только во всем этом больше национального цвета, побольше остроумия и глубины. Все это, быть может, и очень тепло; но тепло как пар, не замкнутый в какую-либо форму. Тепло, даже горячо, порывисто, но рассеялось скоро и не осталось ничего. Все надежды, все мечты, и мечты вовсе не картинные! Правду сказали в "Вестнике Европы" (я где-то это прочел), что и в том "смирении", которое хотят признать уже довольно давно отличительным признаком славизма, есть много своего рода самохвальства и гордости, ничем еще не оправданных... (2) Довольно об этом. Больше всего сказанного и продекламированного на празднике меня заставила задуматься речь Ф. М. Достоевского. Положим, и в этой речи значительная часть мыслей не особенно нова и не принадлежит исключительно г. Достоевскому. О русском "смирении, терпении, любви" говорили многие, Тютчев пел об этих добродетелях наших в изящных стихах (3). Славянофилы прозой излагали то же самое. О "всеобщем мире" и "гармонии" (опять-таки в смысле {благоденствия}, а не в смысле {поэтической борьбы} заботились и заботятся, {к несчастию}, многие и у нас, и на Западе: Виктор Гюго, воспевающий междоусобия и цареубийства; Гарибальди, составивший себе славу военными подвигами; социалисты, квакеры; по-своему - Прудон, по-своему Кабе, по-своему - Фурье и Ж. Занд (4). В программе издания "Русской мысли" (5) тоже обещают {царство добра и правды на земле, будто бы} обещанное самим Христом. В собственных сочинениях г. Достоевского давно и с большим чувством и успехом проводится мысль о любви и прощении. Все это не ново; ново же было в речи г. Ф. Достоевского приложение [70] этого полухристианского, полу-утилитарного {всепримирительного стремления к многообразному - чувственному, воинственному, демонически пышному гению Пушкина} (6). Но, как бы то ни было, необходимо прежде всего считаться и с именем автора, и с эффектом, произведенным его словами,- тем более что эта не слишком новая мысль о "смирении" и о примирительном назначении славян (составляющем, за неимением пока лучшего, будто бы нашу племенную особенность) распространена в той части нашего общества, которое ни с любовью к Европе не хочет расстаться, ни с последними сухими и отвратительными выводами ее цивилизации покорно помириться не может. До этого, к счастью, еще наше смирение не дошло. Об этой речи я и хочу поговорить. Не знаю, что бы я чувствовал, если бы я был {там}. Но издали человек хладнокровнее. Я нахожу, что речь г. Достоевского (напечатанная потом в "Московских ведомостях" (7)) в самом деле должна была произвести потрясающее действие, если только согласиться с оратором, что признание {космополитической любви}, которое он считает уделом русского народа, есть назначение благое и возвышенное. Но, признаюсь, я многого, очень многого в этой идее постичь не могу. Это всеобщее примирение, даже и в теории, со многим само по себе так {непримиримо!}.. Во-первых, я постичь не могу, за {что} можно {любить современного европейца}... Во-вторых, любить и любить - разница... Как любить? Есть любовъ-{милосердие} и есть любовь-{восхищение;} есть любовь {моральная} и любовь {эстетическая}. Даже и эти два вовсе несхожие {влечения} нужно подразделить весьма основательно на несколько родов. Любовь моральная, то есть искреннее желание блага, сострадание или радость на чужое счастье и т. д. может быть {религиозного происхождения} и происхождения {естественного}, то есть производимая (без всякого влияния религии) большою природною добротой или воспитанная какими-нибудь гуманными убеждениями. Религиозного происхождения нравственная любовь потому уже важнее естественной, что естественная доступна не всякой натуре, а только счастливо в этом отношении одаренной; а до религиозной любви, или милосердия, может дойти и самая черствая душа долгими усилиями аскетической борьбы против эгоизма своего и страстей. [71] На это можно привести довольно примеров и из нынешней жизни. Но живые примеры и биографические подробности заняли бы здесь много места. Больше я развивать эту тему и подразделять чувства любви или симпатии не буду. Об этом можно написать целую книгу. Я только хотел {напомнить} все это. Остановлюсь на грубом, можно сказать, различии между любовью моральной и любовью эстетической. Мы жалеем человека или он нравится нам - это большая разница, хотя и совмещаться эти два чувства иногда могут. Попробуем приложить оба эти чувства к большинству {современных} европейцев. Что же нам - {жалеть} их или {восхищаться ими?}.. Как их жалеть?! Они так самоуверенны и надменны; у них так много перед нами и перед азиатцами житейских и практических преимуществ. Даже большинство бедных европейских рабочих нашего времени так горды, смелы, так {не смиренны}, так много думают о {своем мнимом} личном достоинстве, что сострадать можно им никак не по первому невольному движению, а разве по холодному размышлению, по натянутому воспоминанию о том, что им в самом деле может быть {в экономическом отношении тяжело}. Или еще можно их жалеть "философски", то есть так, как жалеют людей ограниченных и заблуждающихся. Мне кажется, чтобы почувствовать невольный прилив к сердцу того милосердия, той нравственной любви, о которой я говорил выше, надо видеть современного* европейца в каком-нибудь униженном положении: побежденным, раненым, пленным,- да и то условно. Я принимал участие в Крымской войне как военный врач. И тогда наши офицеры, даже казацкие, не позволяли нижним чинам обращаться дурно с пленными. Сами же начальствующие из нас, как известно, обращались с неприятелями даже слишком любезно - и с англичанами, и с турками, и с французами. Но разница и тут была большая. Перед турками никто блистать не думал. И по отношению к ним действительно во всей чистоте своей являлась русская доброта. Иначе было дело с французами. Эти - --------------------------------------* Я говорю "современного" в смысле тенденции, рода воспитания и всего того, что составляет так называемый {тип}, а не про всех тех, которые {теперь живут}. И Бисмарк, и папа, и французский благородный легитимист, и какой-нибудь набожный простой баварец или бретонец {тоже теперь} живут, но это остатки прежней, {густой}, так сказать, и {богатой духом} Европы. Я не про таких современников наших говорю, объясняюсь раз навсегда. [72] сухие фанфароны были тогда победителями и даже в плену были очень развязны, так что по отношению к ним, напротив того, видна была жалкая и презренная сторона русского характера - какое-то желание заявить о своей деликатности, подобострастное и тщеславное желание получить одобрение этой массы самоуверенных куаферов, про которых Герцен так хорошо сказал: "Он был не очень глуп, как большинство французов, и не очень умен, как большинство французов". Все это необходимо отличать, и великая разница {быть ласковым с} побежденным китайским мандарином или с индийским пария или {расстилаться} пред французским troupier* и английским моряком. По отношению к азиатцам, как идолопоклонникам, так и магометанам, мы действительно являемся в подобных случаях теми добрыми самарянами, которых Христос поставил всем в пример (8). Относительно же европейцев эта доброта весьма подозрительного источника, и, признаюсь, я расположен ее презирать. Я вспоминаю нечто о г. Зиссермане (9). В одном из своих политических обозрений г. Зиссерман, возмущаясь нашим, действительно, быть может, излишним кокетством с пленными турками (из которых столь многие поступали зверски с болгарами и сербами), ставил нам в пример немцев, которые, набравши в плен такое множество французов, почти не говорили с ними и не хотели с ними вовсе общиться. Немцы прекрасно делали - с этим я согласен. Именно так надо поступать с обыкновенными французами. Милосердие к ним, в случае несчастия, должно быть сдержанное, сухое, как бы обязательное и холодно-христианское. Что касается до турок и других азиатцев, которых преходящая самоуверенность в наше время не может в понимающем человеке возбуждать негодования, а скорее какую-то жалость, то, не доходя, разумеется, до поднесения букетов и тому подобных русских глупостей, конечно, в случае унижения и несчастия, с ними следует быть поласковее. Кстати о букетах. Когда русский мещанин, солдат или мужик ведет пленных турок и, вспоминая о жестокостях, совершенных их соотечественниками, думает про себя: "а может быть, эти турки, которых я вижу, ничего такого не делали,- за что же их оскорблять?" - то я верю в это православное русское добродушие. Я понимаю, что та - --------------------------------------* Солдат (фр.) [73] сторона учения Христова, которая говорит именно о прощении, то есть о самом высшем проявлении этой нравственной любви, дается русскому народу легче, чем какому-нибудь другому племени. Положим, и к простолюдину русскому можно здесь придраться: у одного - лень, у другого - все слабовато, в том числе и мстительность и гордость не выразительны; третий - сам не знает, что ему нужно делать; у четвертого - равнодушное отношение ко всему, кроме своих личных интересов. Но это уже тонкие психологические оттенки. И распространению христианства служили не одни только высокие побуждения, а всякие, ибо "сила Божия и в немощах наших познается" (10). Но когда наш харьковский европеец или калужская француженка любезничают с унылым или угрюмым мусульманином, я впадаю в искушение... Я знаю, этот европейский Петр Иванович или эта французская Агафья Сидоровна делают это не совсем спроста: боюсь до смерти, что у них, хотя полусознательно, но мелькают в уме газеты, западное общественное мнение, "вот мы какие милые и цивилизованные!" Тогда как по-настоящему надобно сказать себе: "Какое нам дело до того, что о нас {думает} Европа?" Когда же мы это поймем?! Итак, говорю я, любовь может быть прежде всего двоякая: {нравственная}, или {сострадательная}, и {эстетическая}, или {художественная}. Нередко, я сказал, они действуют смешанно. В речи г. Достоевского, по поводу Пушкина, эти два чувства - совершенно разнородные и в жизненной практике чрезвычайно легко отделимые - вовсе не различены. А это очень важно. Лермонтов и другие кавказские офицеры, сражаясь против черкесов и убивая их, восхищались ими и даже нередко подражали им. Точно такое же отношение к горцам мы видим и у староверов казаков, описанных гр. Львом Толстым (11). Этот же романист представил нам примеры подобных двойственных отношений русского дворянства к французам в эпоху наполеоновских войн (12). Черкесы эстетически нравились русским, противникам своим. Русское дворянство времени Александра I восхищалось тогдашними французами, вредя им стратегически (а следовательно, и {лично)} на каждом шагу. Речь г. Достоевского очень хороша в чтении, но тот, кто {видал самого автора} и {кто слышал, как он говорит}, тот легко поймет восторг, охвативший слушателей.. Ясный, острый ум, вера, смелость речи.. Против всего [74] этого трудно устоять сердцу. Но возможно ли сводить целое культурное историческое призвание великого народа на одно {доброе} чувство к {людям} без особых, определенных, в одно и то же время {вещественных} и {мистических}, так сказать, предметов веры, вне и выше этого человечества стоящих,- вот вопрос? Космополитизм православия имеет такой предмет в живой личности распятого Иисуса. Вера в божественность Распятого при Понтийском Пилате Назарянина, который учил, что на земле все неверно и все неважно, все недолговечно, а действительность и веко-вечность настанут после гибели земли и всего живущего на ней,- вот та {осязательно-мистическая} точка опоры, на которой вращался и вращается до сих пор исполинский рычаг христианской проповеди. Не полное и повсеместное торжество любви и всеобщей правды на {этой} земле обещают нам Христос и его апостолы, а, напротив того, нечто вроде кажущейся {неудачи} евангельской проповеди на земном шаре, ибо {близость конца} должна совпасть с последними попытками сделать всех хорошими христианами... "Ибо, когда будут говорить: "мир и безопасность", тогда внезапно постигнет их пагуба... и не избегнут" (1-е поел. к Фессал. гл. 5, 3). И еще: "Иисус сказал им в ответ: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас. Ибо многие придут {под именем Моим} и будут говорить: "я Христос", и многих прельстят. Также услышите о {войнах и о военных слухах}. Смотрите, не ужасайтесь: {ибо надлежит всему тому быть;} но это еще не конец. {Ибо восстанет народ на народ и царство на царство. и будут глады, моры и землетрясения по местам}. {Все же это начало болезней"} (Еванг. от Матф. гл. XXIV, 4, 5, 6, 7,

К.Н.Леонтьев

Подлипки (Записки Владимира Ладнева)

Роман в трех частях

Часть первая

I

Никогда, может быть, не собрался бы я исполнить обещанное -- написать вам что-нибудь о моей прошлой жизни, о детстве моем и первых годах молодости... Но сегодня, Бог знает почему, проснулся я рано... встал и подошел к окну... Если б вы знали, какая томящая тоска охватила мою душу! На дворе чуть брезжилось; окно мое было в сад, и за ночь выпал молодой снег, покрыл куртины и сырые сучья. Если вы никогда не видали первого снега в деревне, на липах и яблонях вашего сада, то вы едва ли поймете то глубокое чувство одиночества, которое наполнило мою душу!

Константин Леонтьев

Чужие чувства

ласковая комедия

по мотивам смутных воспоминаний

о романах скандинавских писателей

(пьеска для чтения)

Действующие лица:

Линни - обаятельная девушка, отличающаяся изящной грацией и щедрой мимикой, иногда свойственными умным и не успевшим озлобиться людям

Тилли - молодой человек; при любом упоминании о Линни становится похож на умирающего совенка

Эльза Дагмар - дама очень неопределенного возраста, впрочем, весьма редко теряющая свою привлекательность