Надписи на книгах и шуточные стихи

И. Ф. Анненский (1855–1909) — один из бесспорных классиков серебряного века русской литературы. Его лирика предвосхитила многие новаторские поиски в развитии русской поэзии XX в. и оказала огромное влияние на творчество целого ряда поэтов.

Отрывок из произведения:

Июнь 1909

2
Седой!.. Пора… Седому — мат…
Июль углей насыпал в яме,
И ночью, черен и лохмат,
Вздувает голубое пламя…
Где розовела полоса,
Там знойный день в асфальте пытан.
Бегут на башню голоса…
А сверху шепот: «Тише — спит он».

Царское Село

Другие книги автора Иннокентий Федорович Анненский

Июльский день прошел капризно, ветреный и облачный: то и дело, из тучи ли, или с деревьев, срываясь, разлетались щекочущие брызги, и редко-редко небо пронизывало их стальными лучами. Других у него и не было, и только листва все косматилась, взметая матовую изнанку своей гущи. Слава богу, это прожито. Уже давно вечер. Там, наверху, не осталось ни облачка, ни полоски, ни точки даже… Теперь оттуда, чистое и пустынное, смотрит на нас небо, и взгляд на него белесоватый, как у слепого. Я не вижу дороги, но, наверное, она черная и мягкая: рессоры подрагивают, копыта слабо-слабо звенят и хлюпают. Туман ползет и стелется отовсюду, но тонкий и еще не похолодевший. Дорога пошла моложами.[1]

Перед нами девять увесистых томов (1886–1889),[1] в сумме более 3500 страниц, целая маленькая библиотека, написанная Иваном Александровичем Гончаровым. В этих девяти томах нет ни писем, ни набросков, ни стишков, ни начал без конца или концов без начал, нет поношенной дребедени: все произведения зрелые, обдуманные, не только вылежавшиеся, но порой даже перележавшиеся. Крайне простые по своему строению, его романы богаты психологическим развитием содержания, характерными деталями; типы сложны и поразительно отделаны. «Что другому бы стало на десять повестей, — сказал Белинский еще по поводу его „Обыкновенной истории“, — у него укладывается в одну рамку».[2]

Третий очерк из раздела «Три социальных драмы» «Книги отражений». (Восьмой по общему счёту.)

 

[Недостаток редактуры электронной версии: не вычитаны эллинские и французские слова и выражения.]

В книгу вошли четыре трагедии И.Ф.Анненского на мифологические сюжеты: «Меланиппа-философ», «Царь Иксион», «Лаодамия», «Фамира-кифарэд». Один из крупнейших русских поэтов рубежа веков Иннокентий Анненский — еще и замечательный драматург и переводчик античных трагедий. Оставаясь в стороне от бурных споров и дискуссий, он, тем не менее, убежденно отстаивает свое представление о природе и назначении драматического действа. Читатель не только получит подлинное наслаждение, следуя за прихотливыми изгибами мысли поэта и интерпретатора-эрудита в одном лице, но и пополнит свои знания об античной драме и древнегреческом театре.

Эта книга состоит из десяти очерков. Я назвал их отражениями. И вот почему. Критик стоит обыкновенно вне произведения: он его разбирает и оценивает. Он не только вне его, но где-то над ним. Я же писал здесь только о том, что мной владело, за чем я следовал, чему я отдавался, что я хотел сберечь в себе, сделав собою.

Вот в каком смысле мои очерки — отражения, это вовсе не метафора.

Но, разумеется, поэтическое отражение не может свестись на геометрический чертеж. Если, даже механически повторяя слово, мы должны самостоятельно проделать целый ряд сложных артикуляций, можно ли ожидать от поэтического создания, чтобы его отражение

Статья из «Второй книги отражений», 1909 г.

«Немногим из русских поэтов, может быть, немногим из поэтов вообще, пришлось расти, воспитываться и развивать свой талант при таких благоприятных условиях как покойному гр. А. К. Толстому. В своем известном автобиографическом письме к флорентийскому профессору А. Де-Губернатис он говорит, что детство оставило в нем самые светлые воспоминания и в самом деле, как прекрасно развили его поэтическую натуру: разумное и тщательное воспитание, жизнь среди благодатной южной, и вместе с тем родной, природы; мир искусства, который был открыт ему с самого нежного возраста…»

Один из крупнейших русских поэтов рубежа веков Иннокентий Анненский — еще и замечательный драматург и переводчик античных трагедий. Оставаясь в стороне от бурных споров и дискуссий, он, тем не менее, убежденно отстаивает свое представление о природе и назначении драматического действа. Читатель не только получит подлинное наслаждение, следуя за прихотливыми изгибами мысли поэта и интерпретатора-эрудита в одном лице, но и пополнит свои знания об античной драме и древнегреческом театре.

Популярные книги в жанре Поэзия: прочее

Владимир Набоков

Из калмбрудовой поэмы "Ночное путешествие"

(Vivian Calmbrood's "The Night Jorney")

От Меррифильда до Ольдгрова

однообразен перегон:

все лес да лес со всех сторон.

Ночь холодна, луна багрова.

Тяжелым черным кораблем

проходит дилижанс, и в нем

спят пассажиры, спят, умаясь:

бессильно клонится чело

и вздрагивает, поднимаясь,

и снова никнет тяжело.

© Перевод с испанского С.А. Гончаренко, 1977

Пабло Неруда

По тебе я ночами изнываю от жажды...

Перевод:  Сергей Филиппович Гончаренко

* * *

По тебе я ночами изнываю от жажды

и сквозь бред прорываюсь тщетно к жизни твоей.

Так до судорог жаждет опалённая сельва

жаждой жаркого горна, жаждой жадных корней.

Что мне делать? Я сгину без очей твоих ночью.

Я без них различаю одну пустоту.

Твоё тело налито болью всей моей смуты.

Александр Новаковский

АВГУСТ

ПРОЩАНИЕ С ТЕМОЙ

Александр Новаковский - одни из создателей и редакторов журнала 'Сумерки', журнала, каждый номер которого сделан так монолитно, что можно говорить о нем как о едином тексте, о цельном художественном произведении. Редактор перестает выполнять роль 'собирателя рукописей', а становится творцом, Автором.

Если 'Сумерки' его создатели определяют как журнал традиционной петербургской культуры, то и к стихам Александра Новаковского это относится в полной мере. Стихи петербургские не только топографически (далеко не везде мы непосредственно встречаемся с городом), они развивают мифологему города, осваивают ее уже в новом времени. Город призрачен и бесплотен, и мечущаяся сквозь него душа запечатлевает какие-то знаки: 'дом Бенуа', 'остатки витражей', 'камин и лифт, царапины и тени', - но все это сливается в серую недобрую морось и растворяется в темноте. Ощущение зыбкости, ненадежности, непрочности пронизывает всю лирику А. Н., не только петербургские строки. Но главная тема - отнюдь не отрицание бытия. Сквозь покровы, туманы и призраки зданий и вещей, лиц и чувств герой А. Н. Вслушивается в пространство, ищет утерянный смысл, пытается прикоснуться к Вечности.

Александр Ольшанский

Мост

( фрагмент статьи по заказу Генконсульства Чехии в СПб.

Опубликована в журн. "ОБОЗРЕНИЕ".No 1-2. Прага. 1999.)

Это слово, как и многие другие, звучит одинаково на русском и чешском языках - словно эхо переливается над берегами Невы и Влтавы, словно не было и нет широких просторов и бурных потоков реки Времени. Стоит произнести слово "мост" - оживают знакомые и любимые образы - фундаментальные и не очень, исполненные архитектурно-исторического величия или скупо возведенные современным прагматизмом, - у каждого они свои.

Александр Ольшанский

Звезда в полыни

НОВАЯ КНИГА СТИХОВ

СОДЕРЖАНИЕ

Ночь подкралась из кустов крушины...

На валтасаровом пиру...

Станция у озера

Над полынью сцепились две радуги

Простужен лектор, так похожий на Декарта

Обнаженная тишина

Зябко вечер прижмется к лощинам...

Диссонансы

Усни, темноликая,-- беды забудут тебя...

Встреча

Черта

Диалоги

Дидерик Йоханнес Опперман

Ночной дозор

Стихотворения и поэма

Перевод с африкаанс Евгения Витковского

ЖУРНАЛ ЙОРИКА

1. ПОДВОДНАЯ ЛОДКА

Там, где смерчем ночная ревет высота

и хлещет ливень, - строчкой короткой

молнии магниевая черта

сверкает над всплывшей подводной лодкой,

возникшей, как фата-моргана, на миг;

но прежде, чем станет волне по силам

ее накрыть - накреняет плавник

Марианна Орлова

(Ассиди)

Стихотворения в прозе

* * *

Я стою у двери. Я была здесь всегда и буду еще долго, если другой не сменит меня. Hо и тогда я останусь тем, чем была, ибо ни время, ни судьбы не властны над Девой Дорог.

Дороги... Сколько их там, за Дверью?..Когда я смотрю туда, я вижу только одну, всякий раз разную. Еще никогда не повторялась одна и та жа Дорога за моей Дверью. И Уходящие шли каждый раз по своим неведомым путям.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ СБОРНИКА «SAGESSE»[4]

Мне под маскою рыцарь с коня не грозил,
Молча старое сердце мне Черный пронзил,
И пробрызнула кровь моя алым фонтаном,
И в лучах по цветам разошлася туманом.
Веки сжала мне тень, губы ужас разжал,
И по сердцу последний испуг пробежал.

Эти господа обыкновенно претендуют на выдающуюся роль, разумеется, каждый в своей сфере. Они не прочь даже иногда заскочить вперед, что-нибудь да разведывая и вынюхивая. А так как умственный ценз их при этом довольно скромен, то они весьма легко впадают в подозрительность и обидчивость.

Каков был, в частности, тот из этих господ, который в ночь на 25 марта 1832 г.[1] загадочно покинул определенное ему природою место для целого ряда оригинальных приключений, этого мы, к сожалению, вовсе не знаем. Но, кажется, что это был Нос довольно белый, умеренной величины и не лишенный приятности.

И. Ф. Анненский (1855–1909) — один из бесспорных классиков серебряного века русской литературы. Его лирика предвосхитила многие новаторские поиски в развитии русской поэзии XX в. и оказала огромное влияние на творчество целого ряда поэтов.

На низком и глубоком стуле сидит похудевший донельзя человек; на нем халатик и трогательно смятая вокруг тонкой шеи белая сорочка, с которой как бы не сошел еще отпечаток мучительной ночи. Сидит он, немного подавшись вперед, и смотрит прямо перед собою, и в самой позе его чувствуется то особое, пристальное, как бы хищное любопытство, которое умел испытывать только Гоголь.

Да — это Гоголь. Это — его тревожная заостренность черт, и его, столь для нас близкая, глянцевито завесившая ухо, скобка волос.