На земле и в космосе (Заметки о советской фантастике 1980 года)

На земле и в космосе (Заметки о советской фантастике 1980 года)

Всеволод Ревич

На земле и в космосе

Заметки о советской фантастике 1980 года

Содержание

Всеволод Ревич. На земле и в космосе

Библиография Советской фантастики. 1979 год

Библиография Советской фантастики. 1980 год

В 1979-80-е гг. журнал "Уральский следопыт" провел анкету среди наших ведущих писателей-фантастов. Приятно отметить единодушие, с которым все отвечающие отвергли какое бы то ни было противопоставление фантастики остальным видам художественной литературы. Предмет художественной литературы, а следовательно, и предмет фантастики, коль скоро мы отнесли ее к художественной литературе, - человек. Данные анкеты позволяют считать такую точку зрения победившей. И уже хотя бы в окончательном утверждении этого факта - большое значение проделанной журналом работы, потому что споры о том, какой должна быть наша научная фантастика, все еще продолжаются, открыто или завуалированно, самими произведениями.

Другие книги автора Всеволод Александрович Ревич

Всеволод РЕВИЧ

__________________________________________________________ Сергей ЛУКЬЯНЕНКО."ЛОРД С ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ". Минск:"Литература", 1996. - 608 стр.с илл. /Серия "Далекая Радуга"/. 15000 экз./п./ _____________________________________________________________

Знаю, что есть и другие мнения, но, надеюсь, большинство людей считает, что война - штука отвратительная. Но 2 показать войну можно красиво, и лживая эта красота способна заворожить читателя или зрителя, на чем и спекулируют сочинители насквозь пропитанных кровью земных и космических "опер" и постановщики неисчислимых "звездных войн".

Всеволод Ревич

ВОЙНА МИРОВ И МИР МИРОВ

Что вам вспомнится, если речь зайдет о истрече с внеземной цивилизацией? Прежде всего, должно быть, жуткие уэллсовские марсиане, полосующие нашу несчастную планету своими тепловыми лучами.

А может, в первую очередь возникнет совсем иной образ нежная, худенькая марсианка Аэлита, ставшая символом любви, - любви, которая ломает тысячелетние предрассудки и прорывается через космические бездны.

Всеволод РЕВИЧ

П Е Р Е К Р Е С Т О К

У Т О П И Й

Судьбы фантастики на фоне судеб страны

В книге сделана попытка современного прочтения многих произведений отечественной фантастики, издававшихся с 1917 года до последнего времени. Автор зачастую подвергает сомнению справедливость занимаемого ими в течение многих лет места в "табели о рангах". Одновременно, на конкретных примерах автор высказывает свое понимание - что такое фантастика, зачем она нужна и какова ее "экологическая ниша" в безбрежном литературном океане. Для широких кругов читателей.

Всеволод Ревич

Сенсация

Когда обсуждалась программа, которую предстояло вложить в УМ Управляющий Механизм - космического разведчика N_999, в Звездном Совете возник небольшой спор. Молодые члены Совета горячились и настаивали, более старшие - менее легкомысленные - сначала немного посопротивлялись, впрочем, довольно вяло, а потом коллективно махнули рукой. Пускай себе молодеть забавляется, в конце концов никому их затея вреда не принесет.

Всеволод РЕВИЧ

ЕСТЬ МЕРТВЫЕ, КОТОРЫХ НАДО УБИВАТЬ

После необыкновенного взлета в 60-70-ых годах отечественная фантастика впала в раздумье, хотя, казалось бы, именно сейчас, освободившись от цензурного досмотра, ей бы обрести второе дыхание. Но, видимо, существуют непознанные законы, управляющие волнами творчества. Нечто подобное происходит и в нашем кинематографе, и в "большой" литературе.

Но было бы неверно утверждать, что кроме чернухи, отвратившей от себя и читателей, и зрителей в фантастике 80-90-ых годов нет не только серьезных, но и принципиально новых произведений. Одной из центральных в ней стала тема альтернативной истории. Нельзя, конечно, сказать, что она возникла в фантастике только за последнее время. Но раньше авторов интересовала скорее сама возможность этого феномена, нежели его результат. Можно вспомнить роман Дж.Финнея "Меж двух времен", в котором ЦРУ разрабатывает бескровный проект ликвидации Фиделя Кастро. Для этого достаточно направить агентов в начало века, чтобы они помешали встрече его родителей. Что было бы с будущей Кубой в этом случае, автора не занимает. Точно также в давней повести "Хождение за три мира" А.и С.Абрамовых интересует лишь сам факт существования параллельных миров, а развивается в них история одинаково. Но сегодняшнего читателя вряд ли так уж волнует "чистая" фантастика. Он слишком много пережил за последнее время. Каждый мыслящий человек и без всякой фантастики хотя бы изредка задавался философскими апориями: а что было бы, если бы Ленин прожил подольше, если бы Орджоникидзе и Куйбышев вместо того, чтобы стрелять в себя, сначала выстрелили бы в Сталина, если бы бомба появилась у Сталина или Гитлера раньше, чем у американцев... Нетрудно понять, что это не просто золотая жила для фантастики, но и появившийся у нее шанс вновь занять почетное место среди муз. Начнем с уже упомянутого Сергея Абрамова, у которого можно найти несколько предшественников в западной фантастике, например, хорошо известного у них и плохо известного у нас Филипа Дика.

Всеволод Ревич

Штурмовая неделя

И когда Бог задумал сотворить нашу Землю и Вселенную в придачу к ней, он сразу же столкнулся со множеством затруднений. И хотя за долгий-долгий срок это мероприятие было продумано им во всех аспектах, он неоднократно переносил конкретный срок закладки первого камня. Задача была столь уникальной и величественной, что даже он боялся что-либо упустить или перепутать. Бог был всемогущ, конечно, но он же был и един. Другими словами, у него не было помощников.

ВСЕВОЛОД РЕВИЧ

"Мы вброшены в невероятность"

К 60-летию выхода в свет романа А. Н. Толстого

"Гиперболоид инженера Гарина"

Назвав в предыдущей статье1 "Аэлиту" "несравненной", мы не только отдали дань замечательному мастерству и фантазии Алексея Николаевича Толстого. Роман этот в ранней советской фантастике действительно не с чем сравнивать; у него не было жанрово-тематического окружения, не говоря уже о конкуренции по изобразительной части. Сам автор считал, что "в русской литературе это первый такого рода фантастический роман". "Гиперболоид инженера Гарина", второй роман того же жанра, написанный А. Толстым через два года после "Аэлиты", напротив, имеет довольно многочисленных родственников, даже по нескольким линиям.

Всеволод Ревич

Тет-а-тет

Как он их, а? Молодец! Изящно, тонко, въедливо. Молодец, профессор, молодец. Ах, молокососы, ах, мальчишки, ах - как это по-современному? да, стиляги. Увлеклись модной новинкой, и готово дело - весь предшествующий опыт человечества, значит, побоку, на слом? Нет, каковы? И Красовский тоже хорош. Услышал слово "кибернетика" и помчался молиться этим кибернетическим попам. Лба не разбей, батюшка. Ки-бер-не-ти-ка! Обрадовались. Ну, ладно, кто вам мешает, решайте себе на здоровье не своей кибернетике всякие там задачки, штучки-дрючки, синусы-минусы. Но при чем же здесь духовный мир, нежность, эмоции, тонкость переживаний? Есть же еще на свете какие-то святыни, талант, вдохновение, экстаз, росистые утра приходят какие-то сопляки и объявляют все это ерундой, которую можно свести к математической формуле, ал... ал... какому-то ритму. Ритму! Что это вам, танцевальная площадка? Рок-н-ролл? Но Красовский, Красовский хорош! "Шире применяйте счетные машины для изучения творческого процесса". Творчество, милые, дело святое, и не лезьте вы туда ради бога лапами жестянок.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Игорь РОСОХОВАТСКИЙ

ЗВЕЗДЫ НА КАРТЕ

Он снова видел: темно- зеленая мгла... Дно моря... Обросшая, ракушками скала - остатки погибшего корабля. Около нее, медленно переставляя ноги, бродят квадратные фигуры его товарищей водолазов.

Скрещиваются лучи прожекторов. Яркое пятно останавливается на одном из водолазов. Он держит в руке поводок, а на нем - маленькая обезьянка. Она строит забавные рожи. Это кажется невероятным. И все же, вопреки законам природы, обезьянка живет. В глубине, где давление воды достигает сотни тонн, где даже в глубоководном скафандре не разрешается быть больше двадцати минут, гримасничает обезьянка...

X. А. де Россо

ПАЛАЧ

Перевод М. Ларюнина

Сегодня был только один. Обычно случалось по нескольку, а однажды, когда казни только начинались, было двадцать три. Когда он упомянул это число в разговоре с Томазино, то вождь рассмеялся и сказал, что оно самое подходящее с тех пор, как Движение было названо именем 23 апреля, днем начала революции. Но теперь количество заключенных сократилось. Как-то раз около недели назад привели семерых - самое большее за две недели. Сегодня же был лишь один.

ВЯЧЕСЛАВ РЫБАКОВ

ВОЗВРАЩЕНИЯ

Все мы выросли из Быковского спецкостюма...

Посидеть за столом с нормальными хорошими

людьми, не слышать ни о долларах, ни об акциях,

ни о том, что все люди скоты... Ой, когда же я

отсюда выберусь!..

А. и Б. Стругацкие. "Стажеры"

Подкатил громадный красно-белый автобус. Отъезжающих пригласили садиться.

- Что ж, ступайте,- сказал Жилин.

Высоченный седой старик, утопив костистый подбородок в воротнике необъятной меховой куртки, исподлобья смотрел, как пассажиры один за другим неторопливо поднимаются в салон. Кто-то легко, от души смеялся, кто-то размашисто жестикулировал, до последней секунды не в состоянии вырваться из спора; кто-то, азартно изогнувшись, наяривал на банджо. Пассажиров было человек сто.

А.Саломатов

МЫС ДОХЛОЙ СОБАКИ

рассказ

Над домами, за грязными октябрьскими тучами проревел реактивный самолет, и по оконным стеклам близлежащих домов пробежала дрожь. В некоторых квартирах со стен и потолков осыпалась штукатурка, с крыши свалился рулон рубероида и чуть не убил пробегавшую мимо кошку, восемь скаутов у памятника великому кормчему механически подняли руки в салюте и, проводив железную птицу мира, так же опустили их. С востока на город катило утро, тысячи репродукторов на фонарных столбах приветствовали сонных граждан "Маршем погибших партизан", а те, людоедски зевали и стройными колоннами, трусцой разбегались по своим работам.

Григорий Борисович Салтуп

Летатель - 79

(Historiy Morbi)

рассказ

"Чем в каторжном лагере хорошо - свободы здесь от пуза".

А. Солженицын,

"Один день Ивана Денисовича".

1.

Чистая светлая комната. Небольшая.

Окно прямо напротив двери. На подоконнике тесно, как в очереди за авиабилетами, стоят разнокалиберные горшочки. И в каждом - кактус. Кактусы все разные и все колючие. Между рамами - решетка. Но не массивная тюремная решетка с прутьями на перехлест, в квадратики, а почти художественная: внизу полукруг, похожий на солнце над морским горизонтом, и от него исходят зеленые лучи железных прутиков. Закат в Пицунде, да и только...

Михаил САЛТЫКОВ

ЗАЗЕМЛЕНИЕ

В этот чудесный весенний день Оле-инг особенно сильно воспринимал боль невосполнимой утраты. Медленно-медленно она поднималась откуда-то из глубины души и искажала его чистое и ясное, как кристалл, сознание. "Тогда тоже была весна", - мучительно думал Оле. Да, казалось бы, столько лет живет он здесь, на этой планете, мог бы предвидеть... Но он не предвидел. Он даже не представлял себе, что такое возможно. Пока это не произошло, не обрушилось на него, внезапно вывернув наизнанку его сознание. С тех пор он пытался забыть... Но забыть было ему не дано. Он помнил... Нэя-инга! Его возлюбленная, вечно юная Нэя! Той весной она была особенно хороша. Все энеинги восхищались ею, она покорила сердца даже самых угрюмых и суровых, даже сердце старого Куба она покорила своей красотой. Что же говорить про него, он был еще не стар, он любил жизнь, был мощен и строен... Нэя-инга... Нэя... Ее родовое гнездо находилось рядом с ним, поэтому даже зимой, погруженный в состояние полусна-полусмерти, ощущал он ее присутствие... И ее так жестоко убили той доверчивой и теплой весной! С тех пор его мучил неразрешимый вопрос, ставший наваждением. На него было всего два ответа: "да" или "нет". Но ни один из них не был решением. "Мы слишком наивны! - вспоминал Оле-инг слова старого Куба. - От селиэнтов можно ждать всего что угодно. Их философия чудовищна. Этика кровожадных убийц". Тогда Оле-инг спорил с ним, доказывал, что любая жизнь имеет право на свои законы. Любая... А может, ничего и не случилось, может быть, его сознание помутилось в результате какой-нибудь скрытой болезни, неведомой энеингам, может, померещилась ему ее смерть, ее последние слова, этот оглушающий клубок боли?.. Может, не было и самой Нэиинги? Оле-инг с трудом заставил себя ни о чем не думать - расслабиться - забыть все хотя бы на время. "Со мной происходит что-то ужасное! - сказал он себе. - Нельзя все время к этому возвращаться". Он взглянул вверх, туда, где мерцало, переливалось множеством цветовых оттенков бархатное ночное небо (пока он говорил сам с собой, наступила ночь), и почувствовал, как ласковый ветерок пробежал по его телу, могучему телу энеинга, устремленному ввысь, и прошелестел в волосах. Но боль где-то глубоко внизу - мертвая, холодная боль - осталась. Точнее, это была даже не боль - какое-то леденящее все его существо онемение. Словно кто-то медленно и монотонно срезал его корни, поднимаясь все вышей выше. Кусок за куском, клетка за клеткой, сосуд за сосудом. "Очень скоро, - сказал себе Оле-инг, - я совсем перестану ощущать свои корни - тогда умрет моя память, тогда я перестану видеть и слышать, перестану чувствовать и осязать. Я превращусь в не понимающий ничего обрубок, в полумертвого идиота, не способного даже общаться со своими собратьями". "Когда это началось?" - спросил себя Оле-инг. И тут же ответил: сразу после того, как погибла Нэя. Ведь их гнезда находились рядом (сама Судьба), их корни касались друг друга. Они понимали друг друга почти без слов. Поэтому, когда это произошло, он почувствовал все то, что ощутила она... Но все произошло так внезапно. Тогда был жаркий весенний день. Только что прошел дождь, и все живое пробудилось, очнулось от забытья, в которое его погрузило беспощадное солнце. Сотни, тысячи энеингов разом заговорили друг с другом, когда живительная влага влилась в их кровь и побежала в жилах. - Лея, как поживаешь? Ты прекрасно выглядишь! - Да что ты, Вэлин, я чувствую себя ужасно. - Ну и весна в этом году, правда? - А как дела у старика Куба? Так они заговорили все хором, и ему было так приятно их слушать. А затем он взглянул на Нэю, и его сердце замерло от восторга. Она стояла рядом, совершенно преобразившись. Белый ореол окружал ее красивое тело, она вся светилась. Словно в "белых одеждах" селиэнтов, подумал Оле-инг. Но никакие одежды селиэнтов не могли с этим сравниться. Ничто не могло. И именно тогда появились те три селиэнта. Один из них нес длинный прямоугольный предмет, тускло поблескивающий на солнце. Когда он подошел ближе, Оле разглядел предмет. С одной стороны он был усеян рядом острых кривых зубцов. А по бокам находились два отверстия. Селиэнты приблизились к Нэе, и одно из существ что-то сказало двум другим. Те подняли блестящий предмет - и вдруг... Они вонзили его прямо в тело Нэи-инги. Она вскрикнула. И Олеинг вскрикнул одновременно с ней. Потому что и в него как будто вонзились эти безобразные зубья. Больше Нэя-инга не кричала. Она только шептала ему какие-то добрые слова, прощаясь с ним навсегда, а он чувствовал, как медленно перерезают селиэнты ее красивое тело. Словно перерезали пополам его самого. А затем она рухнула, не издав больше ни звука, и ее "белые одежды" лежали в грязи. Ее нимб угас. Два (из трех) селиэнта поволокли ее мертвое тело куда-то, а третье существо было довольно. Оно радовалось смерти Нэи. Радовалось! Вот тогда в душе Оле-инга впервые поселилось сомнение в правильности их философии милосердия. Когда это произошло, он некоторое время находился в каком-то шоке. Все энеинги вокруг замерли и молчали, не в силах осознать случившееся. Даже невозмутимый Куб был поражен. А затем, сказал себе Оле, появилась тупая ноющая боль внизу. И с каждым днем она поднимается по его телу все выше. Оле-ингу вдруг вспомнился один разговор со стариком Куби-ингом несколько сезонов назад. Незадолго до гибели Нэи. Он тогда доказывал старику, что селиэнты такие же существа, как и они. Что их уровень цивилизации ничуть не ниже. "Ну и что, - говорил он, - что они прибыли на Аэнэн позже нас. В конце концов, и мы на планете - пришельцы!" "Нет! - возражал ему старый Куб. - Все дело в том, КАК прибыли сюда мы и КАК - они. Это очень большая разница. Помнишь... Между сном и смертью - семенами, космической пылью - мы летели через всю Вселенную вместе со звездным ветром. Мы мигрировали в его великих потоках, стремясь найти планету, на которую принесли бы драгоценную Жизнь. Сколько нас погибло, не выдержав излучения звезд, сколько затерялось в холодных просторах космоса, сколько сгорело, упав на поверхность раскаленных светил... Но Провидение сохранило нас и привело в этот благословенный мир. Много-много сезонов назад. Тогда здесь были только голые скалы, мертвая горячая земля. Но здесь была вода, на которой держится Жизнь. И мы стали первыми Жителями этой планеты. Все, все народы, все народности энеингов. Да, так мы расселились по этой планете. Здесь была вода, необходимая для жизни. Но почти совсем не было кислорода. Мы создали кислород из углекислоты - и сделали атмосферу планеты пригодной для жизни. Потому что нашей философией всегда была философия созидания и любви... Но однажды в наш мир пришли селиэнты. Откуда? Этого точно никто не знает. Одни думали, что они, как и мы, - пришельцы из космоса. Другие считали, что они появились из какого-то Иного Пространства. Факт тот, что селиэнты были совершенно другими. Чужая, абсолютно чуждая нам жизнь. Жизнь, являющаяся самим отрицанием жизни. Вообще слово "селиэнт" означает буквально "лишенный корней". "Сели энт". "Без - корней". Их назвали так потому, что корней у них действительно не было. Не было основы основ жизненной организации энеингов - тончайшей системы энергетических каналов, связывающих любого энеинга с родовым гнездом. С генетической памятью всего рода, с единой душой, с одним организмом, где каждый энеинг ощущает счастье принадлежать роду. Ничего этого у селиэнтов не было и нет. Их род для них ничего не значит. У них случаются убийства друг друга! Более того - у них есть массовые убийства! Они восстают против своего рода - безумные существа. Некоторые из них стремятся уничтожить свой род - ты способен такое понять? В каждом из них живет желание убивать. В их душах существуют злоба, жестокость, ненависть... Они в отличие от нас пришли на эту планету как завоеватели. Чтобы уничтожить Жизнь, которую дарим мы!" "Не все же из них таковы! - возразил Куби-ингу Оле.- Я помню одного старика. Одного старого селиэнта. Я был тогда очень молод и не защищен от солнца и засухи. И вот однажды летом я просто умирал - сосуды мои ссохлись, лишенные живительной влаги. Солнце палило, палило... Дождя не было уже очень давно. Так вот, тот старик... Он принес мне воды и поливал мои корни, он спас меня тогда. А ведь ему было так тяжело нести эту воду. Он был очень слаб. В конце того лета старик умер. Мне было жаль его, я чувствовал, что он умирает, хотя он жил далеко от меня. Но я ничем не мог ему помочь слишком далеко это было. Так он и умер... да... Но одного селиэнта я все-таки спас. Он проходил мимо, когда ему стало плохо. Он зашатался, с трудом добрел до меня и сел на землю, прислонившись к моему телу. Он тяжело дышал. Я... я внезапно почувствовал, что именно у него не в порядке. И влил ему часть своей энергии. Он, конечно, не понял, что произошло - просто через некоторое время встал и пошел дальше как ни в чем не бывало. А ведь чуть я помедли..." "Нет, Оле, - снова возразил ему тогда старый Куб, - тебе все равно никогда их не понять. Тот, кого ты спас, возможно, завтра придет, чтобы уничтожить тебя. Просто так. Они даже не задумываются, когда делают это". "Что ж, может быть, ты в чем-то и прав, - ответил Оле, - но мы не можем причинять им вред, наша этика запрещает мстить, запрещает убивать ЛЮБОЕ живое существо. Какое бы оно ни было". Сейчас Оле-инг сомневался в этой, непреложной во все времена, истине. Убийца его возлюбленной жил где-то рядом. Оле чувствовал это. Убийца остался безнаказанным. А главное: это был не просто селиэнт, убивший Нэю, - нет, убийца-маньяк, всей своей сущностью ненавидевший Живое. Но он никогда не убивал сам. Он находил деградировавших тупых селиэнтов, которые выполняли для него любую работу за вознаграждение. И убийца получал удовольствие. "С каждым днем онемение поднимается все выше и выше, - сказал себе Оле-инг. - Боюсь, что моей последней мечте не суждено осуществиться. О Великий Ээй, молю Тебя, - вдруг в порыве отчаяния произнес Оле, - пошли мне убийцу Нэи-инги!" И сразу же ужаснулся своим словам. Он, который всегда презирал убийство, который всегда ценил только любовь, он сам стал одержим местью. "Оле! - сказал он себе со страхом. - Ты изменился, Оле!" Он вспомнил слова, которые говорила Нэя-инга за мгновение до своей гибели: "Прощайте, братья и сестры... Я ухожу туда, где нет страдания, там обитель Ээя... Прощай, Оле... любимый... Не осуждай их... Они не понимают нас... Ты должен простить..." Он пытался. Честно пытался выполнить свое обещание - забыть. Но что-то страшное, чуждое всему его существу энеинга, с каждым днем поднималось все выше и выше по его телу. "Это Ненависть! - сказал себе Оле-инг. - Они заразили меня своей ненавистью. И она медленно, но верно разрушает меня. Она начала с корней - правильно, ведь именно корни отличают нас от этих безжалостных существ. Именно корни дают нам ощущение единства и гармонии Жизни. Но зато, - Оле подумал об этом с каким-то мрачным отчаянием, - зато из их ненависти и нашей доброты, из их Смерти и нашей Жизни я создал себе новую философию, отличающуюся от прежней философии Милосердия. И назвал ее философией Справедливости..." Убийца остался безнаказанным. Он каждый день убивает его братьев и сестер, Оле-инг чувствовал это. "В чем же выход? - Оле вспомнил свой последний вопрос старику Кубу.- Что нам делать?" "Сопротивляться! Изменить свое мировоззрение, - ответил ему Куби-инг. Иначе нас всех уничтожат! Вспомни слова Откровения Арми-инга: ... И кто-то из нас принесет себя в Жертву во имя Праведного Возмездия. Это будет Знамение. Ибо грядет Тот День, День Гнева... Но, боюсь, когда он придет, наАэнэн не останется ни одного энеинга, Нас всех уничтожат, - снова повторил Куби-инг, - так как мы слишком добры. Мы стараемся не замечать надвигающегося Зла, хотя все знаем о нем. Знаем, что у них есть множество средств, чтобы расправиться с нами. Например - огонь. Целые народы энеингов погибли, стерты с лица Аэнэн, потому что селиэнты умеют получать огонь. Он мгновенно распространяется на огромные расстояния - и ничего невозможно сделать. Миллионы нас заживо сгорели в огне... А еще... Кроме огня... Ужасные металлические гиганты, построенные селиэнтами. Они пожирают кислород планеты, который мы создали с таким трудом. Взамен они извергают разъедающие наши тела ядовитые газы. Мы умираем медленно и в страшных мучениях. Мгновенная смерть для тех, кто живет рядом с этими чудовищами - облегчение. Но и это еще не все - они растирают наши мертвые тела в порошок, они делают из них пасту, из которой прессуют белые тонкие листы. А затем царапают по нашим мертвым телам железными иглами. Пишут свои черные заклинания..." "Белые... - почему-то подумал вдруг Оле-инг. - Белые-белые... Как "белые одежды" Нэи-инги, перед тем, как их втоптали в грязь". Мысли Оле-инга внезапно прервались. Он почувствовал: назревает гроза. Ночное небо изменилось, ветер резко усилился. Свистел и выл, набрасываясь на стоящие рядом тела энеингов, на каменные жилища селиэнтов, расположенные неподалеку. И Оле вдруг ясно понял, что не переживет этой пустяковой (раньше бы и не заметил) весенней бури. Он почти не ощущал своих корней - онемение зашло уже слишком далеко. Ветер еще усилился, все тело зашаталось под его ударами. "Убийца остался безнаказанным! - послышалось Оле-ингу сквозь стоны ветра. - Безнаказанным..." И вдруг он почувствовал. Да, ошибиться он не мог. Селиэнта, проходящего мимо, он не разглядел - зрение начинало сдавать, но он почувствовал. Это чувство обожгло его как прикосновение пламени. Убийца. Убийца Нэи-инги проходил мимо! И тогда, собрав последние остатки энергии корней, Оле-инг решился. Титаническим усилием воли переломил он в основании свое могучее тело и, точно определив направление, вырвал себя из родового гнезда...

Юрий Самусь

Чертовщина

Степан возвращался с рыбалки. Под ногами мягко шуршала листва, липла к мокрым кирзухам. Сквозь ветви деревьев пробивались лучи тусклого осеннего солнца, покрасневшего и слегка разбухшего.

Сзади остался омут, в котором иногда можно было зацепить приличную щуку, а то и сома в полпуда. Но сегодня клевала одна мелочь, да и то как-то вяло, с опаской. В тощем рюкзаке, что болтался у Степана за спиной, лежали с десяток уклеек да пара карасей граммов на триста. В надежде поймать хоть что-нибудь достойное его усилий, Степан просидел на берегу весь день, а потому и пошел теперь напрямую через лесок, чтобы срезать пару верст и успеть в деревню засветло...

Юpий Самусь

Ночное такси

Hе люблю я ночных смен. Во-пеpвых, тяжело, оpганизм своего тpебует. Hочь она для сна, а не для того, чтобы за баpанкой тоpчать. А во-втоpых, наpодец сейчас сами знаете какой, жуликов полно, воpья pазного, пpосто подонков. У меня уже дважды отбиpали выpучку. И не пикнешь ведь. Hожик под pебpа пихнут и все. Для них это, что вилкой бифштекс наколоть. Да что тут говоpить, ночь не самое лучшее вpемя для ноpмального человека, а для таксиста тем более. Hо тут уж ничего не попишешь, дpугой pаботы не найти, мозги для дpугой pаботы не пpиспособлены. Вот и кpутишь баpанку да надеешься, что пpонесет и на этот pаз.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Всеволод РЕВИЧ

НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Брата Морфея, бога сна, древние греки называли Фантазом. Он заведовал на Олимпе иллюзиями. Отсюда произошло слово "фантазия" /от греч. phantfsia - воображение/. От этого же корня образована и "фантастика" - термин для обозначения литературных произведений, изображающих невероятное как действительное и действительное как невероятное.

К существительному "фантастика" часто добавляют эпитет "научная", сокращая для краткости до "НФ". Однако границы между научной и сказочной фантастикой не всегда удается прочертить четко, нередко разнородные элементы смешиваются в одном произведении, например, в цикле К.Булычева "Чудеса в Гусляре" или в романе К.Саймака "Заповедник гоблинов". Главное не в том, какой фантастический прием использовал автор, а в том - зачем он его использовал.

Всеволод Ревич

Несколько слов о песнях одного художника, который заполнял

ими паузы между рисованием картин и сочинением повестей

Статью о песнях Михаила Анчарова я мог бы написать лет тридцать назад. Тогда-то в конце 50-ых ( начале 60-ых все и начиналось. Еще не появилась в обиходе научная дефиниция "авторская песня", довольно бессмысленное, на мой взгляд, обозначение /остальные песни анонимные, что ли?/, но утвердившееся... И Алла Гербер еще не обозвала певцов-неформалов бардами, будто они скандинавы какие-то. Но уже бесшумно проехал по Москве "Синий троллейбус", "последний, случайный", уже закачался над кроватками "Бумажный солдат", дальновидные ценители записали первые песни Булата Окуджавы на катушечные магнитофоны. А больше почти ничего и не было. Хотя уже настраивал гитару двадцатидвухлетний Володя Высоцкий, и Александр Галич готовился к исполнению своей гражданской миссии... Но песни Анчарова уже были, и я их знал, потому что дружил с Михаилом. Еще не все, правда. Он сочинял их года до шестьдесят пятого, шестьдесят шестого... Потом перестал. Может быть, потому, что окончательно перешел на прозу. А может, не захотел быть одним из многих. Но и в 59-ом, 60-ом, 61-ом уже нетрудно было разглядеть особенности его стиля. Я мог бы стать первооткрывателем, засвидетельствовавшим рождение нового вида искусства / разве что Вертинский был предтечей/, выявить основные черты авторской песни, возможно, даже подыскть ей другое определение. И вовсе не потому мне удалось бы сделать столь фундаментальные филологические открытия, что я высоко оцениваю собственную прозорливость задним числом. А потому, что все эти черты уже существовали в песнях Анчарова. Именно он был первооткрывателем. Его не с кем было сравнивать. Теперь сравнения напрашиваются, хотя я все-таки их намеренно избегаю. Но, увы, тогда я такой статьи не написал. А вскорости они появились чуть ли не одновременно, как грибы с разноцветными шляпками. Видно, подошел срок. И Окуджава, и Высоцкий, и Галич, и Визбор, и Матвеева, и Ким... Этот удивительный феномен, распространившийся с быстротой лесного пожара, многократно воспет и исследован. Многократно обруган. Но все-таки придется еще раз вспомнить, какие силы, какие социальные духи вызвали его к жизни. В начале 60-ых годов разные области нашего искусства испытали прилив вдохновения. Поэзия Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, кинематограф Тарковского, Хуциева, Мотыля, фантастические романы Стругацких, драматургия Володина, Гельмана, Шатрова, "Современник" Ефремова и любимовская Таганка, скульптуры Сидура и Неизвестного ( все это вытолкнуто на свет Божий той же могучей пружиной, что и песни Окуджавы, Высоцкого, Галича. Нетрудно заметить, что судьба многих из названных и неназванных здесь талантливых людей была печальной, иногда трагической. Любое инакомыслие, порою вполне невинное, но не утвержденное свыше, вскоре стало жестоко преследоваться сусловскими егерями. Нельзя не признать: им удалось проделать основательную работу, им удалось-таки на много лет загасить искренние прорывы, которыми были охвачены шестидесятники... Фантастические произведения часто строятся по формуле: что было бы, если бы... Так вот: если бы нравственная атмосфера, возникшая в те годы у самой динамичной части нашего общества, у молодежи была бы понята и поддержана, то, может быть, мы давно уже выбрались бы из пропасти. Но ( не нашлось таких сил. Восторжествовали угрюм-бурчеевы, на два десятилетия загнавшие страну в болото застоя. И разве что самодеятельная песня могла себе с позволить совершенно не считаться с ними. Она была особа независимая, она не нуждалась в разрешениях, она обходилась без реперткомов и главлитов и тиражировалась в удовлетворяющем спрос количестве магнитофонным самиздатом. Поэтому ей чаще других удавалось говорить правду. Из утверждения: в песнях Анчарова предвосхищено многое получившее бурное развитие в дальнейшем, необязательно делать вывод, что они оказали решающее воздействие на это самое развитие. Анчарову не довелось выступать перед многотысячными аудиториями, он не собирал полных стадионов, и песни его знали хуже других, отнюдь не более даровитых сочинителей. Может быть, он опередил свое время. Между прочим, так происходило не только с его песнями, Михаил был человеком разносторонних способностей. Не только военный переводчик /и не с какого-нибудь ( с китайского/ по первому высшему образованию, не только живописец по второму высшему, не только поэт, композитор и исполнитель, не только прозаик и драматург, он например, еще и киносценарист. В скромной по постановочным эффектам картине "Иду искать", поставленной И,Добролюбовым в 1965 году, они с А.Аграновским первыми создали обобщенный образ конструктора космических ракет, сыгранный Георгием Жженовым, образ куда более человечный и привлекательный, чем аналогичная фигура в помпезном и, по-моему, фальшивом "Укрощении огня". Безусловного успеха Анчаров достиг в своих повестях, но ведь и они тоже выросли из корешков его поэзии, неслучайно одна из повестей названа строкой из песни ( "Этот синий апрель". Анчаров предчувствовал многие будущие настроения. Хотя и не все. У него, скажем, совсем не было лагерной темы, разве что мимоходом промелькнуло: "Не чересчур ли много вас было, штрафников?" Но зато у него впервые возникла совершенно нетипичная для советской песни и, пожалуй, для всей советской литературы тема маленького человека, которая через некоторое время с такой силой прозвучит в "Матренином дворе" Солженицина, в кассиршах и тонечках Галича. В сталинское и послесталинское время одна из главных гуманистических традиций русской литературы оказалась отброшенной. Официально советскому человеку не полагалось быть маленьким. Образы нуждающихся, несчастных, сверхтерпеливых, униженных исчезли из литературы, одновременно из жизни исчезли милосердие, доброта, жалость, милость к падшим... Героями песен в те пахмутовские времена были исключительно "комсомольцы-беспокойные сердца", которые "расправив могучие плечи", шествуют "солнцу и утру навстречу" /1-ый раз. ( В.Р./ и "все доводят до конца". Невозможно представить, чтобы на официальной эстраде прозвучало бы обжигающая душу песня о безногом инвалиде войны ( "Девушка, эй, постой!". Современные молодые люди никогда и не видели этих горемык, которые привязывали себя ремнями к маленькой сбитой из досок площадке на четырех шарикоподшипниках и передвигались, отталкиваясь руками с помощью деревянных колодок, похожих на штукатурные затирки.

Всеволод РЕВИЧ

ОБРАЩЕННАЯ В СЕГОДНЯ

Легко догадаться, что слова, вынесенные в заголовок, относятся к фантастике. Но тот, кто возьмет на себя труд прочитать предлагаемый выпуск "НФ", столь же легко обнаружит, что действие почти всех помещенных здесь произведений происходит в будущем, зачастую весьма и весьма отдаленном от нашего времени. Зачем же прибегать к парадоксам? Много ли может рассказать о сегодняшнем дне сочинение, в котором звездолеты раскатывают по Галактике, словно такси в Подмосковье? Но никакого парадокса нет. Всякое произведение о будущем - это прежде всего произведение о настоящем. Даже если автор и вправду пытается заглянуть за горизонт, предугадать тенденции развития человеческого общества, все равно, в соответствии с его намерениями или вопреки им, он будет отражать в своем труде идеи и мысли своего времени. Но без раздумий о завтрашнем дне и невозможно представить себе духовный облик современника. Вспомним известные слова Д. Писарева: "Если бы человек не мог представить себе в ярких и законченных картинах будущее, если бы человек не умел мечтать, то ничто бы не заставило его предпринимать ради этого будущего утомительные сооружения, вести упорную борьбу, даже жертвовать жизнью".

ВСЕВОЛОД РЕВИЧ

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

к сборнику "ПРОИСШЕСТВИЕ В НЕСКУЧНОМ САДУ"

Послереволюционная советская фантастика являет собой уникальное историческое образование. После 1917 года словно рухнула какая-то невидимая преграда.

Новая, советская фантастика расцвела почти мгновенно. Перед начинающими советскими писателями, как и перед всем нашим народом, открылась небывалая, никогда в истории человечества не встречавшаяся действительность.