На высоте поцелуя

Однажды пообещал поэтам подарить книгу стихов без слов. Они возмутились, возразили – быть такого не может. Но в поэзии всё возможно, она старше письменности. Когда поэты получили на руки строки, состоящие из сколов уральских камней, они смирились.

Я ищу поэзию во всем, она соизмерима с миром. Написал «Цифростишия», где вместо букв – цифры, где вместо слов – натуральные числа. Потом вышли «Хулиганские дроби», дробь – это тоже поэзия, танец числителя со знаменателем.

Теперь перед вами новая книга стихов: ведь губы, соединенные в поцелуе, это четверостишия.

Отрывок из произведения:

Однажды пообещал поэтам подарить книгу стихов без слов. Они возмутились, возразили – быть такого не может. Но в поэзии всё возможно, она старше письменности. Когда поэты получили на руки строки, состоящие из сколов уральских камней, они смирились.

Я ищу поэзию во всем, она соизмерима с миром. Написал «Цифростишия», где вместо букв – цифры, где вместо слов – натуральные числа. Потом вышли «Хулиганские дроби», дробь – это тоже поэзия, танец числителя со знаменателем.

Другие книги автора Александр Евгеньевич Попов

Сказка – не жанр, сказка – состояние души.

Сказка-Гримм, сказка-Гауф, сказка-Андерсен…

Сказка-Попов – из этого ряда? Конечно, нет. Здесь, скорее, сказка-Довлатов, сказка-Шукшин, а еще – сказка-Сэй-Сёнагон, сказка-Олеша…

Здесь не сказка, но сказывание, сказывание как вопрошание, как изумление и как отчаяние. Сказка как заметы на полях жизни, извечно горестной, горькой, волшебной…

Взрослые эти «сказки» – потому что для выживания, для сохранения своей души во взрослом, убийственном мире созданы. А сказки – потому что отчаяние их – не смертный грех, но тропинка к Свету. Даже тогда, когда автор в этот будущий Свет уже и сам почти не верит.

Дневник Александра Евгеньевича Попова, директора одного из лучших в России физ-мат. лицеев, челябинского 31-го, чтение уникальное. Перед нами – размышления и раздумья человека, который заведомо больше Системы, но судьбой и своим выбором обречен в ней работать. Сейчас, когда Попова преследуют уже «на государственном уровне» (в апреле 2013 на него завели уголовное дело, пытаясь уличить в «пособничестве в получении взятки»), переиздание этого дневника особенно актуально. В нем – весь Попов, и человек, и учитель, и писатель. Весь – с его прямотой и страстностью, с его азартом и беззащитностью, с готовностью стоять до конца и жаждой бежать из «взрослого мира». Попов не мыслит себя «взрослым». Взрослое для него значит – неживое, застывшее. Потому-то скучно и тоскливо ему от лицезрения нашего, с позволения сказать, «образования», потому так бежит он чиновников всех мастей и рангов, потому всю свою «директорскую» жизнь чувствует себя на кресте: и уйти нельзя (ну как ему покинуть этот «праздник, который всегда с тобой», этих детей и это звучащее детскими голосами школьное царство), и остаться – смерти подобно… По сути, перед нами не просто дневник, перед нами – мартиролог.

В книгу избранной прозы Александра Попова вошли как недавно написанные, так и уже публиковавшиеся прежде рассказы и миниатюры.

Очередная книга Александра Попова, «Проза дождя», необычна как по содержанию, так и по оформлению. По содержанию – потому что автор ее как бы двоится. Иногда это человек, иногда – дождь, иногда – сумрак ночной, в котором сияют звезды…

"Есть ли у книги автор? А зачем? Если читатель с глазами, если они голы и голодны, свидетель – помеха.

Авторов – тридцать три. На какой букве остановишься, та и автор.

Есть ли цена книге? А зачем? Цену пишут на том, что портится.

Книгу можно отодвинуть, и она станет другой. Смена мест разнообразит. Книга без движения – узник. Выбор – великая вещь. Книга знает, в чьих руках раскрыться.

С чего начинается книга? Со слова? Нет! С поклона. Молитва необходима, как воздух. Книга: и окно, и двери, и дом, и тайна тьмы от света".

А оформление "Прозы дождя" – отдельная тема. Фотоколлажи Александра Потапова сквозной нитью проходят через книгу. Это уже не первый случай, когда Издательство Игоря Розина под одной обложкой объединяет два по видимости разных смысловых потока. Текст и визуальный ряд с первого взгляда – независимы, автономны, мало связаны друг с другом, но что-то происходит, что-то новое рождается в их диалоге…

Новая книга Александра Попова написана в давно любимом им жанре. Афоризмы и сентенции, составившие «Вечерние ворчания», это как бы узловые точки на карте авторских размышлений о современности. Точки, содержащие спрессованный опыт души.

Причудливые их сочетания – своего рода «созвездия» – и создают неповторимый ландшафт этого сборника.

Это издание, по существу, содержит под своей обложкой две книги. Их авторы, Александр Попов и Любовь Симонова, незнакомы друг с другом. Однако, по мнению редактора-составителя, их творчество родственно в чем-то корневом и главном.

С одной стороны, каждому из них удалось редчайшее для нашего времени подделок и имитаций – нащупать свою, уникальную тропу движения к сути, к истокам вещей. С другой, основа их творчества – самозабвенное доверие миру, открытость его энергиям. Диалог со вселенной, ведомый в детстве любому, перерастает здесь границы художественного приема, творческого метода. Диалог становится насущной необходимостью, оборачивается путеводной спасительной нитью.

«Дерево, полное птиц», «Соседи по свету»… Прислушаемся же к голосам, звучащим со страниц этой книги.

Популярные книги в жанре Современная проза

А.Белаш

И С П О В Е Д Ь

Входи-входи, сынок. Я тебя слышу. Ты садись. Угостить тебя нечем, уж прости бабку старую - внучка ушла, а я незрячая, хожу ощупью.

Что это щелкнуло? магнитофон? ну, пускай.. ему что смех, что слезы - все едино.

Вот взгляни - надо мной фотография висит, двое молодых снято. Это я и Ванюша. Ваню моего звали - Царевич, хотя по правде-то он был крестьянский сын. Он здешний был, а я из уезда в село приехала работать. Тут мы с ним встретились, тут и слюбились - не разлей вода.

Владислав Битковский

"Сказки"

Гендальф.

В чащобе, среди кустов медленно гас Портал... Перд ним стоял заплаканый Старик... Теперь без имени... Он стоял в предрассветных сумерках, одетый лишь в, когда-то Белый, а теперь окровавленный и оборванный плащ. Держа в руках две половинки жезла...

Изгнали... За ЧТО?!! Он же так любил Средиземье, смешных хоббитов, гордых эльфов, людей... Да, наверное за людей... Старик стоял и плакал, незамечая ничего вокруг...

Дмитрий Болотов

Прелести  Кнута

Тихие кумранцы

Птицы

Редкий голос

Другая музыка

Один американец

Сильная женщина

На следующий день

Круг

Картинка №9

Настоящий безумец

Сволочь-Чуднова

Кумран, Кумран

Прелести Кнута

Веселые друзья

Хвост в сапогах

Два дерева

Книга Гаршина

Бегунок

Сапожки

Варежки

Чики-чики

Нина Божидарова

Бал Нищих

Он не был по настоящему беден, но хотел им быть. Хотелось быть кем-то. Или хотя бы чем-то. Чем-то определенным. Он мечтал о стабильности. Стабильности, например, постоянного адреса, о счете за электричество, приходящим раз в месяц, с которым он мог бы записаться в библиотеке французского культурного центра. Там у них так принято - счет создает человека. Без счета можно пойти только в бассейн. На самом деле это тоже не мало. В своем родном городе он не мог пойти в бассейн потому что раздевалки были общие для всех мужчин. А он стыдился. Стыдился своего белья. И своего тела. Это не очень его отчаивало, потому что, думал он, у кого белье годно для показа в раздевалке басейна, у того дела не чистые. Либо изменяет жене. У него жены не было, а если бы она была, он никогда бы не изменял ей. А была одна, Сильветта, которая почти готова была стать его женой, но выбрала другого, по-настоящему бедного. Потому что тот не имел машину, а в машине радио. Все это сразу же исключало его из числа настоящих бедных, это прогнало и Сильветту, которая искала стабильности и ясности определенного положения.

Игорь Булкаты

Самтредиа

маленькая повесть

Булкаты Игорь Михайлович родился в 1960 году в Тбилиси, окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Печатался в журналах "Литературная Грузия", "Литературная учеба", "Дружба народов". Живет в Москве. В "Новом мире" публикуется впервые.

Любительские кинокадры, снятые с высоты четырехэтажного дома, - это все, что связывает меня с ним. Нынче, спустя много лет, когда уже нет отца, а время сматывает свою бобину, я хватаю конец пленки, вставляю в лентопротяжный механизм старенького проектора и, закрепив на принимающей кассете, запускаю фильм, где все еще молоды и источают любовь. Иногда он снится мне, большой и неуклюжий, похожий на буйвола, развалившегося посреди дороги и греющегося на солнце. Глина присохла к бокам, слепни вьются над ним, от него тащит за двадцать шагов, но это его не волнует, - он спокойно и тщательно пережевывает жвачку, обмахиваясь тугим хвостом да поводя мордой с огромными блестящими глазами, окаймленными пятисантиметровыми ресницами. Я ушел из моего города детства, но, простите за банальность, сердце мое осталось там. Часто повторяю, что ненавижу его, поскольку он предал меня с отцом, но это неправда, ибо по-прежнему просыпаюсь ночами в слезах. И тогда не важно, что сосед по лестничной площадке, учитель черчения Котэ Хучуа, пожилой холостяк с крашенными хной волосами, смущающий вечерами сопливых мальчишек рассказами о своих любовных похождениях, Тэко Чуаху, как мы переиначивали его имя, заявил мне однажды, дескать, осетины - гости в Грузии и пора бы мне зарубить это на носу. Не важно, что на митингах звиадисты в длинных чухах с чужого плеча требовали, чтобы мы с отцом, седым как лунь сердечником, высказали наконец-то перед народом свое отношение к осетинам. Мне не хочется вспоминать, как толстый мент Леван Никурадзе, недавно получивший лейтенантские погоны, ворвался со товарищи в кабинет к отцу и заявил, брызжа слюной, что ежели тот станет артачиться, то они доберутся до его младшей дочери. Отец прогнал их как шавок, затем позвонил моей сестре в больницу, где та работала, и велел исчезнуть на несколько дней из города. А Гия Стуруа, отличный вратарь нашей дворовой команды "Рогатка", что плакал, если его не ставили в ворота, - рыжий Гия окликнул меня как-то на ступеньках Дома культуры: "Игора, ты не в счет, никто тебя и пальцем не тронет. Я же помню, какие ты забивал голы". Но и это не важно, не стоит переживаний. Как и реплика аккумуляторщика Резо, брошенная им во время застолья, когда произносились пламенные тосты за великую и униженную Грузию, а я молчал, ибо любое мое слово было бы истолковано превратно, - он повернулся ко мне, держа в руке полный стакан, и сказал: "Послушай, если ты не поедешь в Цхинвал и не убедишь своих осетинцев убраться с нашей земли, то ты пидарас!" Я плеснул ему в морду содержимое моего стакана. Смешно, но Резо возмутился тем, что я вылил вино, коего и так недоставало. Господи, прости нам наши грехи! Я не держу ни на кого зла, но порой не могу сладить с собой, и тогда вместе с воем хлещет горлом застоявшаяся в груди боль. Отец помер от тоски и безысходности, потому что и земля наша обетованная не приняла его как должно, и мне пришлось выносить гроб из чужой каморки, а рядом не было никого ни из друзей, ни из тех, кто до недавнего времени считался завсегдатаем нашего дома. Но мне плевать и на это, потому что ночь и вроде как под покровом темноты не видать человеческих слабостей, и я позволяю себе ненадолго вернуться в город моего детства, совсем ненадолго, ровно настолько, чтобы успеть спрыснуть растрескавшуюся, подобно старому футбольному мячу, торбу души из фонтанчика, где гипсовый мальчик заливается смехом и аист щекочет его крылом...

Сергей Чернов

"Миниатюры" или "Агония эго"

"Капли дождя"

Я ехал в троллейбусе и смотрел на окно. По стеклу стекали мутные капли дождя, оставляя за собой еле заметные водянистые следы. Через некоторое время я обнаружил закономерности в их движении. Капля падала на стекло и начинала медленно сползать, по пути сливаясь с другими каплями, ускоряясь вследствие увеличения собственной массы и, наконец, исчезала где-то снизу. Hекоторые капли повторяли путь своих предшественников, скатываясь по еще теплым, едва обозначенным следам, иногда отклоняясь, но неизбежно возвращаясь на намеченную колею. Это путь, это Дао, это аттрактор. Hесмотря на сильный дождь, на стекле еще остались небольшие сухие участки. Hикто не прокатился по ним, в своем безнадежном танце. Hо даже если бы какая-нибудь безумная капля и проедет по сухому участку, то она найдет на нем ту же приятную гладкость стекла, правда незатронутую и девственную. Hайдет и присоединит к всеобщей мокроте, сделает частью известного каплям мира.

Герои новой книги молодого прозаика Н. Русу, автора трех книг на молдавском языке — наши современники: рабочие, служащие, студенты. Автора особо волнуют морально-этические проблемы молодежи, нравственное становление героев. Теплым лиризмом окрашена повесть о любви «Лия».

Роман «Безумие Дэниела О'Холигена» впервые знакомит русскоязычную аудиторию с творчеством австралийского писателя Питера Уэйра. Гротеск на грани абсурда увлекает читателя в особый, одновременно завораживающий и отталкивающий, мир.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Женщина за рулем «кадиллака» просит мальчика, моющего стекла её машины, позвать полицию. Через некоторое время ребенка сбивает тот же самый автомобиль.

Все началось со странного стечения обстоятельств. Ну взять хотя бы тот факт, что именно в то утро мне понадобилось сходить в банк – оприходовать пару чеков. Сложись мои планы иначе, и я мог бы вообще не оказаться в тех краях.

Но судьбе было угодно, чтобы я оказался. Погода в то утро выдалась как по заказу. Наслаждаясь ярким солнцем и свежим ветерком, я свернул с Лексингтон-авеню на Ист 37-ю стрит и, пройдя ещё сорок шагов, увидел пятиэтажное здание из жёлтого кирпича, чистенькое и аккуратное, по обе стороны от входа в которое стояли кадки с декоративными растениями. Я вошёл. В холле, размером не больше моей спальни, – пестрый ковер на полу, камин без огня, те же растения в кадках и привратник в униформе, который немедленно ощупал меня подозрительным взглядом.

— Так вот, как оно выходит, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы её голос не дрожал, — на самом деле мы не женаты…

Я поднял брови вверх.

Много раз, сидя в кабинете Ниро Вулфа, я разглядывал наших очередных молоденьких посетительниц, прикидывая про себя, сколько убедительных доводов они могли бы привести для того, чтобы я приобрел для них обручальное кольцо. Но, обычно, я совершенно не интересовался теми, кто уже был «окольцован», так что мой взгляд на эту особу был чисто профессиональным. Не говоря уже о том, что к нам она явилась вместе с мужем. Однако теперь я изменил своё мнение. Она, несомненно, заслуживала высокой оценки, если сделать скидку на морщинки на лбу, покрасневшие веки, напряженную челюсть и плотно сжатые губы. Подобные скидки, как вы понимаете, не были для меня новостью, потому что большинство посетителей этого кабинета приходили сюда не просто поболтать, а с серьёзными проблемами за душой.

Убит Марко Вукчич, близкий друг великого детектива Ниро Вулфа. Следы дерзкого убийцы ведут на родину Вулфа и Вукчича, в Черногорию. Знаменитый частный сыщик, почти никогда не выходящий из дому, для расследования этого преступления совершает настоящий подвиг — отправляется в коммунистическую Югославию. В ходе разбирательства выясняется, что в деле замешаны черногорские спецслужбы…