На грани и за гранью

Старший советник юстиции Макс Хазин рассказывает о вменяемых и невменяемых преступниках, о некоторых особенностях судебно-психиатрической экспертизы и о случаях соответствующих преступлений.

Отрывок из произведения:

Ранним летним утром компания ребятишек из подмосковного Раменского пришла порыбачить на свое заветное место. Под крутым откосом Москвы-реки. Дело обычное, если б вдруг теперь уж не припомнить кто первым увидел большой неопределенной формы, многократно обмотанный бельевой тюк. Если бы я сказал, что мальчишки, не притрагиваясь к нему, сразу же побежали в милицию или, по крайней мере, позвали кого-то из взрослых, – вряд ли бы мне кто-то поверил. И правильно бы сделал.

Другие книги автора Макс Хазин

Эта книга — о реальных людях: прокурорах и следователях. В основе сюжета каждого произведения — конкретные дела из их практики, подлинные события, участниками которых им довелось быть. Герои книги стоят на страже советских законов.

Авторы сборника не только профессиональные литераторы и журналисты, но и практические работники прокуратуры.

Популярные книги в жанре Публицистика

Ю. Милорава

Шкловский - тогда

Мы были не так давно его современниками, что же столь существенно и теперь дает право перенести воспоминания на бумагу? Ушел Шкловский, как и все поколение "декадентов", - мне, девятнадцатилетнему литератору, писавшему в то время стихи, опирающиеся на стилистику русского кубофутуризма, он уделил несколько часов разговора. Можно найти в словах Шкловского и его самого, и драматические черты тех эпох, среди которых пролег его долгий путь.

Сергей Митрофанов

Падение "Столицы"

О пользе и вреде знаменосцев

Вдруг образовавшаяся на пустом месте (http://www.russ.ru/journal/ist_sovr/98-05-15/dubrov0.htm) дискуссия по поводу "Столицы", вернее "Столиц", меня слегка поразила. Я уже и сам забыл о ее существовании, хотя был в ней заведующим политотделом, а люди, оказывается, помнят - сквозь пепел прорываются язычки чего-то недоговоренного, какие-то обиды... Надо же!

Ведь на самом деле никакой проблемы нет.

ВИКТОР МЯСHИКОВ

Бульварный эпос

Пестрый глянец книжных обложек на уличных лотках нестерпимо режет глаз русского интеллигента, будь он хоть "либерал", хоть "патриот". Каждый настоящий писатель, критик и литературовед считает своим долгом периодически обрушить гнев на криминальное чтиво. Считается, что именно этот мутный поток детективов и триллеров размыл фундамент великой русской литературы, унес массового читателя от родного континента в безбрежное море пошлости. То есть люди, лет десять назад взахлеб читавшие Булгакова, Платонова, Рыбакова, Аксенова и т. д., в одночасье, испробовав полуграмотного Доценко с его "Бешеным", подсели на кровавые боевики.

Игорь МОТЯШОВ

Восхождение к себе

Предисловие

(к сборнику А. Лиханова "Последние холода")

Альберт Лиханов принадлежит к тем писателям старшего поколения, чьи книги, написанные для читателей минувшей советской эпохи, кажутся обращенными и к вам - жителям совершенно иного государства.

"Чистые камушки", "Лабиринт", "Обман", "Голгофа", "Благие намерения", "Высшая мера", "Солнечное затмение", повествовательный цикл о младшекласснике Коле, переход которого из детства в отрочество совпал с годами Великой Отечественной войны. Другие произведения писателя могут быть интересны и без дополнительных разъяснений понятны вам, как были интересны и понятны вашим родителям в их юные годы. Прежде всего потому, что рассказывают о самом главном и существенном в жизни людей. О том, что свойственно человеку всегда, независимо от того, какого цвета флаги развеваются над правительственными зданиями, какие слова говорятся с митинговых трибун и экранов телевизоров.

Владимир Набоков

Комната

На перевод "Евгения Онегина"

Переводы с английского

Поэзия непереводима

Чтобы сказать это, не обязательно быть Набоковым. Впрочем, он это тоже сказал. Переводя стихи, приходится, по словам Набокова, "выбирать между рифмой и разумом". И все же стихи переводят и переводить будут. Почему, зачем? Недоуменье взяло. Ну, прежде всего, затем что хочется. И не только переводчику, читателю тоже. Обидно же раз за разом слышать: "Ах, Джон Донн! Ах, Басё!" - и в глаза ни того ни другого ни разу не увидать. Можно, конечно, засесть за изучение английского (японского, польского, немецкого) языка. Да все как-то недосуг. Со своим бы управиться. Вот и читаешь переводы.

Владимир Набоков

[Памяти А. О. Фондаминской]

В октябре 1932 года я приехал на месяц в Париж. Илью Исидоровича я уже несколько лет как знал; с Амалией же Осиповной встречался впервые. Есть редкие люди, которые входят в нашу жизнь так просто и свободно, с такой улыбкой1, точно место для них уготовлено уже очень давно, - и отныне невозможно представить себе, что вчера мы были незнакомы: все прошлое как бы поднимается сразу до уровня мгновенья встречи и затем, вновь отливая, уносит с собой, к себе, тень живого образа, мешает его с тенями действительно бывшей и минувшей жизни, так что получается, что ради одного этого человека (по самому своему существу, априори, родного нам) создается некое подставное время, объясняющее задним числом чувство естественнейшей близости, прочной нежности, испытанной теплоты, которое при таких встречах охватывает нас. Вот какова была атмосфера моего знакомства с Амалией Осиповной. Накануне, помнится, я впервые побывал на Rue Chernoviz2, Амалию Осиповну не застал и, беседуя с И. И., любовался ее сиамским котом. Темно-бежевый, с более бледными оттенками у сгибов, с шоколадными лапами и таким же хвостом (сравнительно коротким и толстоватым, что, в соединении с мастью бобриковой шерсти, придавало его крупу нечто кенгуровое), он неизвестно на что глядел прозрачными глазами, до краев налитыми сафирной водой, - и эта диковинная лазурь, да немота, да таинственная осмотрительность движений, делали из него и впрямь священного, храмового зверя. О нем-то мы, вероятно, прежде всего и заговорили с Амалией Осиповой. Лицо ее сияло приветом, умная улыбка скользила по губам, глаза были внимательны и молоды, грациозный голос ласков и тих. Что-то было бесконечно трогательное в ее темном платье, в ее маленьком росте, в легчайшей поступи. Как все приезжие в незнакомом городе, я жадно пользовался чужими телефонами, - попросил и теперь позволение позвонить, а когда опять сел чайному столу, Амалия Осиповна, молча и без лукавства, протянула мне письмо, которое я никак не полагал могло быть у нее, - мое письмо к Степуну, однажды попросившего меня просмотреть английский перевод его "Переслегина", перевод, показавшийся мне неточным, - а так как одной из двух переводчиц являлась Амалия Осиповна, то Федор Августович3 и передал ей письмо с моим нелестным отзывом, сказав ей, по-видимому, что мне неизвестно, кто делал перевод. Этот поворот разговора сразу вывел его на простор веселой откровенности, причем выяснилось, что Амалия Осиповна тонкая ценительница того, что можно назвать искусством гафф. Мы обсудили с ней те, которые я в русском Париже уже успел совершить - по рассеянности, по отсутствию житейского чутья, - и просто так - здорово живешь. Между тем к коту опустилось, подобно полной луне, блюдечко с молоком, которое он стал лакать, соблюдая дактилический ритм. И он, и вся обстановка квартиры - все предметы - от письменного прибора Амалии Осиповны до большого мата у дверей, под которым русские парижане доверчиво прячут ключ, - все носило неуловимую, но несомненную печать доброты и душевности, которой отличаются вещи в доме у людей лучистых, щедрых на свои лучи. С прозрачнейшей - до дна - душевной добротой сочеталась у Амалии Осиповны нежность к миру, - любовь к "своенравным прозваньям" (как выразился Баратынский), стремление особенным, собственным образом все заново именовать в мире, - словно она верила - и может быть не зря - что улучшением имени можно улучшить его носителя.

Владимир Набоков

Речь, произнесенная при освящении кладбища в Геттисбурге1

Восемьдесят семь лет тому назад наши праотцы породили на этом материке новую нацию, зачатую под знаком Свободы и посвященную принципу, что все люди созданы равными.

Ныне мы ведем великую гражданскую войну, подвергающую испытанию вопрос, может ли эта нация или любая другая нация, так зачатая и тому посвященная, долго просуществовать. Мы сошлись на поле одной из великих битв этой войны. Мы пришли освятить часть этого поля как место последнего упокоения тех, кто отдал жизнь свою, чтобы эта нация могла жить. Такое действие нам вполне подобает и приличествует.

Цель полиции, оказывается, не ликвидация преступности,

а поддержание её на уровне,

который оправдывает существование полицейских!

ОЛЕГ НИФОНТОВ

ТАК Я ЗАПИШУ ВАС В БЛОКНОТИК?

Шёл 1919 год. Франция понемногу приходила в себя после четырёхлетней войны, унёсшей сотни тысяч молодых мужчин. Шансы найти спутника жизни у многих француженок были невелики. Поэтому живейший интерес вызывали у них брачные объявления в газетах, где периодически появлялось заманчивое предложение некоего Анри Ландрю: "Предприниматель хочет познакомиться в матримониальных целях с одинокой, самостоятельной дамой. Для него доброта сердца важнее, чем внешность. Адресовать..." Далее следовал красивый псевдоним. Такие объявления он стал помещать в парижских газетах ещё в конце войны и после каждой публикации получал огромное количество писем. Если бы кто-нибудь следил за его объявлениями, то наверняка решил, что месье Ландрю слишком привередлив, раз так долго не находит подходящую жену. Но дело было вовсе не в его высоких требованиях.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Представительный том прозы Бориса Хазанова, прозы удивительно гармоничной и привлекательно несовременной, если иметь в виду «злобу дня». В его рассказах и повестях настоящее перетекает в прошлое, автор и герой постоянно меняются ролями (что создает напряженную интригу), сон и явь практически неразличимы. Мотив сна – вообще один из главенствующих в прозе Хазанова, будь то рассказ-греза «Город и сны», рассказ-воспоминание «Дорога» или необычная повесть «Далекое зрелище лесов», в которой герой-писатель в наши дни поселяется в глухой деревне и очень скоро обнаруживает, что по соседству с ним «живут» бывшие владельцы дворянской усадьбы, «комиссары в пыльных шлемах», святые Борис и Глеб, а также тени из его прошлой жизни… Завершает том легендарная повесть «Час короля», принесшая Борису Хазанову всемирную славу.

XVI век. Англией правит Мария Кровавая, ревностная католичка. По всей стране на кострах сжигают еретиков. Принцессе Елизавете, в которой Мария видит опасную соперницу, грозит обвинение в колдовстве. Ее враги хотят использовать для доказательства вины Елизаветы отрубленную шестипалую руку ее матери, Анны Болейн. И только Жан Ромбо, казнивший Анну и знающий тайну руки, и люди, связанные с ним узами крови, могут помочь Елизавете сохранить жизнь.

Блаженны те, кто посетил сей мир в его минуты роковые...

XVIII век. Американские колонии отстаивают свою независимость в схватке с Британской империей.

Джек Абсолют, потомок Жана Ромбо (героя романов Криса Хамфриса «Французский палач» и «Узы крови», ставших международными бестселлерами), английский дворянин, усыновленный индейцами-ирокезами, находится в гуще событий, и во многом именно от него зависит, кто победит в этой войне.

Дорогой читатель!

Об одной из повестей Вавилонского цикла моя крестная выразилась лаконично и емко: «У приличий есть границы. Ты зашла далеко за них».

А одна моя добрая приятельница с некоторых пор именует меня «Лимонов в юбке».

Оба мнения мне страшно льстят. Я пересказываю их всем и каждому, принимая при том возмущенный вид, — это тоже правила игры.

На самом деле глобальное неприличие «Вавилона», как мне кажется, кроется не в обилии «ненормативной лексики» (вот уж без чего можно обойтись при желании — другое дело, что желания такого нет) — а в принципиальной гомосексуальности повестей этого цикла. Действующие лица каждой из них — либо только женщины, либо только мужчины. При этом более непристойными кажутся те, где только женщины. Почему — понятия не имею.