На ёлке постмодернизма

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

Несколько слов в качестве предварения нижеследующих замечаний.

________________________________________________________________________ Замечания эти написано месяца два тому давно и по-видимому не имеют, как и все остальное, какого-либо особого значения. Я и не намеревался, вообще, их предлагать никому после нескольких предпринятых безуспешно попыток (ГФ также волен поступать как ему заблагорассудится). Однако неожиданно мне довелось вновь стать свидетелем (каких по счету!) странных дискуссий, разыгравшихся в электронно-компьютерном пространстве международного симпозиума по "русскому постмодернизму", организованном электронным журналом PMC (PostModernCulture - Северная Каролина), где шла речь о некоторых вещах, которые могли лишь вызвать мое недоумение. По своему примечателен и тот факт, что именно представители нашей отечественной мысли поражали докучным занудством, нечетничеством, смешанными с одержимой романтичной верой в том, что, например, "постмодернизм" производится в Москве, что Гройс знает, где собака зарыта, что концептуализм это не метареализм... ну, и так далее.

Другие книги автора Аркадий Трофимович Драгомощенко

Современные писатели и поэты размышляют о русских классиках, чьи произведения входят в школьную программу по литературе.

Издание предназначено для старшеклассников, студентов вузов, а также для всех, кто интересуется классической и современной русской литературой.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

О ПЕСКЕ И ВОДЕ

Однако чернила обращают отсутствие в намерение.

Жорж Батай

Все, что я намерен здесь сказать, очевидно располагается в границах банального, т. е. в области исчерпанного в собственной мотивации предположения, предлагающего некое развременение, точнее, раз-идентификацию - единственное, что на данный момент способно, как мне кажется, привлечь внимание (во всяком случае, мое), наподобие руин per se, этой известной метафоры "плавающего означающего" паралогии.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

ТЕНЬ ЧТЕНИЯ

Ни один ответ не может предложить человеку

возможность автономии. "Ответ" подавляет

человеческое существование. Автономия

суверенность человека связана с фактом его

бытия, как вопроса, не имеющего ответа вообще.

Ж. Батай.

1.

Цель этого доклада представляется мне достаточно смутной, чтобы о ней позволительно было объявить заранее и тем самым принять за начало следующих необязательных "блужданий". Тем не менее, я хотел бы упомянуть, если не о ряде фактов, послуживших поводом настоящим замечаниям, то хотя бы о нескольких из них предлогах, предложениях, постоянно обнаруживающих себя в совершенно неожиданных местах, как следы настоятельной мотивации превращений в совершенно противоположное тому, чем они предстают моему ожиданию или опыту.

Аркадий Драгомощенко

НА ДЕРЕВНЮ ДЕДУШКЕ... МАККЛЮЭНУ.

26 октября начинается всемирный симпозиум, посвященный вопросам Русского постмодернизма. По предварительным подсчетам организаторов симпозиум соберет около 2200 человек, которые, судя по всему, будут рады встрече, невзирая на то, что сам предмет дискуссий, судя по многим свидетельствам, давно почил в Бозе. Естественно возникает вопрос -- кто сегодня в нескончаемых волнах рецессии способен дать приют такому неописуемому количеству ревнителей современной культуры... да, разумеется, на ум тотчас приходят бодро благоухающие кашей полевые кухни, ряды палаток и какие смутно-заснеженные горные вершины. К сожалению, мы вынуждены разочаровать читателя: ни Боингов, ни шампанского, ни Борового, ни каши в этом случае отнюдь не предвидится. Потому как этот симпозиум по сути является чем-то наподобие конференции птиц, одновременно пребывающей всюду.

Очередная "прозаическая" книга Аркадия Драгомощенко "Китайское солнце" (прежде были "Ксении" и "Фосфор") — могла бы назваться романом-эссе: наличие персонажей, служащих повествованию своеобразным отвердителем, ему это разрешает. Чем разрешается повествование? И правомерно ли так ставить вопрос, когда речь идет о принципиально бесфабульной структуре (?): текст ветвится и множится, делясь и сливаясь, словно ртуть, производя очередных персонажей (Витгенштейн, Лао Цзы, "Диких", он же "Турецкий", "отец Лоб", некто "Драгомощенко", она…) и всякий раз обретая себя в диалогически-монологическом зазеркалье; о чем ни повествуя (и прежде всего, по Пастернаку, о своем создавании), текст остается "визиткой" самого создателя, как арабская вязь. Но мнится временами, что он (вот-вот!) выходит из-под контроля этого последнего, словно какой франкенштейн…

Аркадий Драгомощенко

Скрипторий Александра Скидана

Я не силен по части традиций, предписаний и различного рода следований, хотя искушение объясниться на этот счет не избывает своей притягательности. Возможно, действительно существует некое место Петербург, и как каждое место, облагаемое данью словом его означающим в данном случае словом место предполагает собственное настоящее, собственное присутствие, собственное "есть". Но совпадение с таким настоящим местом, с временем настоящего, сворачивающим времена в непреходящее мгновение нескончаемого и не разрешающегося в сроках начала, с пространством, не предполагающим тени вообще, случается крайне редко, и если оно порой кому (рано или поздно каждому) удается, то в обыденной практике такое совпадение именуется смертью.

Аркадий Драгомощенко

ИМЯ РЕЧИ - ПЕНЕЛОПА

Тогда друзья познают содружества. Их священный знак нанесен на Речь.

Гимны Ригведы, Х, 71 "Познание"

Я съел все, что вы просили, а теперь дайте мне то, что я заказывал.

В. Соснора.

Ведьме не удалось одолеть притяжение этой земли. Темными парусами со Средиземного моря шел вечер. Музей притягивал: он был сложен из стеклянных кубов магнитного жара, в которых ничком распласталось, многократ отраженное в зрачках посетителей, прелестное существо воздушных рытвин. Простота завоевывала сложность, как гребень волосы женщины.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

УСИЛЕНИЕ БЕСПОРЯДКА

If the present had desired to yield us any motives

The floating body may have been forgotten by memory

Bare branches show alternating emergences of leaves...

Barrett WOTTEN, "Under Erasure"

Или взять хотя бы человека с собакой, идущего по песчаной косе. Свет падает сбоку, и рисунок теней тонко прочерчивает на просвет бумагу.

Линия его носа находится в строгом подчинении у скудного освещения. Бумага прозрачна, как ширма, на которой едва-едва колеблется тень бамбука. Сквозь осенний дождь доносится шорох слетающих листьев. Совершенно верно, взять хотя бы несколько птиц, не считая их, довольствуясь одним тонко дребезжащим различием между неопределенным множеством и единичностью. Скользящие над заливом птицы. Как это просто! Но что они означают для меня? На Кавказе существует птица, меняющая свое оперенье в зависимости от поры года. Она гнездится в зарослях озерного тростника. Зимой ее оперенье черно без изъяна, летом же она белеет. Весной и осенью ее никто не видит. Когда наступает пора зимних вихрей, эта птица, которую местные жители зовут Чиро (не имея возможности вникнуть в смысл привычного имени), не только не прячется, под стать остальным, но использует восходящие вихри, чтобы подниматься на неимоверную высоту со сложенными крыльями. Ее отсутствие длится один день и одну ночь. Все это время она проводит на плече Гелиоса. Падает на землю обугленной. Теофраст писал о ней как о птице-растении, устрашающей даже скалы, и чья печень в необыкновенно короткие сроки восстанавливает утраченные способности ясновидения, а высушенная и растертая с чемерицей на плоском камне у проточной воды используется обычно как средство, успокаивающее память детей, в праздники Осхофориев покидающих Аид.

Популярные книги в жанре Современная проза

Рассказы «Когда хоронили Маурица», «Сестра невесты» и «Сочельник» — перевод Л. Виролайнен. Рассказ «Серебряное крыло» — перевод В. Смирнова. Остальные рассказы и «От автора» — перевод Т. Джафаровой.

Посреди песенно-голубого Дуная, превратившегося ныне в «сточную канаву Европы», сел на мель теплоход с советскими туристами. И прежде чем ему снова удалось тронуться в путь, на борту разыгралось действие, которое в одинаковой степени можно назвать и драмой, и комедией. Об этом повесть «Немного смешно и довольно грустно». В другой повести — «Грация, или Период полураспада» автор обращается к жаркому лету 1986 года, когда еще не осознанная до конца чернобыльская трагедия уже влилась в судьбы людей. Кроме этих двух повестей, в сборник вошли рассказы, которые «смотрят» в наше, время с тревогой и улыбкой, иногда с вопросом и часто — с надеждой.

Когда коварный барон Бальдрик задумывал план государственного переворота, намереваясь жениться на юной принцессе Клементине и занять трон её отца, он и помыслить не мог, что у заговора найдётся свидетель, который даст себе зарок предотвратить злодеяние. Однако сможет ли этот таинственный герой сдержать обещание, учитывая, что он... всего лишь бессловесное дерево? (Входит в цикл "Сказки Невидимок")

Сборник представляет разные грани творчества знаменитого «черного юмориста». Американец ирландского происхождения, Данливи прославился в равной степени откровенностью интимного содержания и проникновенностью, психологической достоверностью даже самых экзотических ситуаций и персоналий. Это вакханалия юмора, подчас черного, эроса, подчас шокирующего, остроумия, подчас феерического, и лирики, подчас самой пронзительной. Вошедшие в сборник произведения публикуются на русском языке впервые или в новой редакции.

Впервые в Российской фантастике РПГ вселенского масштаба! Технически и кибернетически круто продвинутый Сатана, искусно выдающий себя за всемогущего Творца мирозданий хитер и коварен! Дьявол, перебросил интеллект и сознание инженера-полковника СС Вольфа Шульца в тело Гитлера на Новогоднюю дату - 1 января 1945 года. Коварно поручив ему, используя знания грядущего и сверхчеловеческие способности совершить величайшее зло - выиграть за фашистов вторую мировую войну. Если у попаданца шансы в безнадежном на первый взгляд деле? Не станет ли Вольф Шульц тривиальной гамбитной пешкой?

На шоссе по пути из Лос-Анжелеса в Сан-Франциско размещался городок. Да и не городок, а так, сорок лавочек. Но решением комиссара шоссейных дорог строится новое шоссе. И всего-то в трехстах ярдах в стороне. Но для города это смерть.

Рассказ опубликован в журнале «Юность», № 2, 1994 год.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

ОПИСАНИЕ АНГЛИЙСКОГО ПЛАТЬЯ С ОТКРЫТОЙ СПИНОЙ

Вечера по обыкновению казались ему бесконечными. Время уходило, хотя смысл этой фразы он всегда несколько недопонимал. Например, есть несколько вещей - нaходятся ли они во времени или же каждая из них его излучает. В первом случае картина напоминает некий ручей (сцена ритуала: обсидиановые ножи, старый буфет, камень, летящий в паутину стекла, первый этаж и так далее), в котором несколько камней-вещей образуют завихрения, различные уплотнения, - сохранение. Во втором все гораздо сложнее. Я знаю, что будет завтра. Это история о человеке, который однажды испугался. Он шел по улице и внезапно ощутил, как страх вошел в него через диафрагму, напоминая то, как если бы он влюбился. Смысл фразы уходил, хотя само - "исчезновение", "умаление" по обыкновению не поддавалось пониманию. Прежде всего возникало сомнение в предпосылках, в раковинах, которых было очень много вокруг, а именно, - в "возникновении" или "прибавлении", холодно переливавшихся муаром перламутра. Черные сады Тракля. В свое время, произнося какую-то фразу беспечно часто, он полагал, как теперь ему кажется, совершенно иное. Мы поворачиваемся по оси предположения. Жестикуляция. Бесконечное оказывалось вечерним обрывом световой нити, вившейся из угла глаза, или предложением, отказавшимся от подлежащего. Разрушение и восстановление равновесия - ничего более: не-письмо, которое происходит, не-речь, которая произойдет тогда, когда будет положен предел намерению создать. За этой чертой идет иной отсчет глубин реальности, невзирая на то, что подобное разграничение есть не что иное, как вспомогательная фигура риторики. Длительность измеряется скоростью прохождения тени. Красивы ли водоросли? Изменение временной модальности повествования избавляет от картезианской надменности сейчас осень, а тогда весна. Можно ли сказать, что водоросли намного красивей сухости во рту? Она входит в тень, которую отбрасывает красная кирпичная стена. Из узора трещин сочится теплая пыль, сухие мелкие листья акации, за всем этим или же во всем этом лежит тень железнодорожного состава. Мама сказала: "Тебе письмо от господина Кирико. Какое птичье, клоунское имя!" Вот, он произносит "мое детство" (вероятно есть и другое, о чем ему хотелось бы сказать...) и слышит, как шуршит в стене свет. Истины равны между собой. Из чего состоит ценность написанного? Вращение подсолнуха. Тогда и сейчас сосуществуют во времени высказывания, производящего длительность. Легкость согласной "с" не искупает запутанности в отношениях акта речи и устанавливаемого им реального. Я не знаю, что будет завтра, но я знаю вполне, чего не случилось вчера. Волка звали Эдип. Она зябко, невзирая на зной, поводит плечами. Эта пора также способствует усилению легкомыслия. Раскрытые черные зонты - указатели еще одного знойного весеннего дня: ветер нес жаркую пыль, но на кладбище благоухала неокрепшая зелень распустившихся накануне кленов и яблонь. Тело точка схода перспективы будущего и прошедшего - но является ли оно настоящим, благодаря которому возможны первое и второе? Я поворачиваю за угол и вижу раскаленную в полуденном мареве кирпичную стену. Вдали летают птицы, играя со своими текучими отражениями в воздухе. Слышишь голос? Закрой глаза, затаи дыхание и повтори фразу о птицах. Что, отвечай скорее, - что возникает в твоем воображении? Ничего. Следовательно, если фразу исключить из обихода, ничего не изменится? Ничего. Мне думается, что - да. Ничего не изменится. Ничего. Но я не хочу, чтобы это предложение меня оставило, потому как в миг его произнесения я начинаю помнить себя самого, впервые (пусть будет так) произносящего эти слова в такой очередности. В окне мерцают их следы. На столе у монитора тает след горячей чашки, действительно, я только что поднес ко рту чашку кофе. Мои прогулки удлинились, намеревается написать он в письме знакомому, имя которого нам остается неизвестным. Введение одного персонажа, потом четверых, затем следует вычитание. Но мы выбираем бумагу, касаемся острием карандаша невозмутимого поля предвосхищения. Отныне день, пишет он, будет начинаться с Петроградской стороны. Обходя Петропавловскую крепость со стороны Артиллерийского Музея, я оставляю позади - но этого еще не случилось, это покуда намерение, постепенно реализующее себя в движении мимо означенных вех и одновременного эфемерного писания "на память"; итак, позади остается мечеть, продолжал я продвижение, явственно ощущая затылком стяжение двух лазурей - купола и неба, выпуклых письмен и редких высоких облаков. Она с удивлением видит, как незнакомый человек выходит из-за угла, сменяя растровое дрожание паруса на поверхности зрачка. Их взгляды на мгновение встречаются. Сизый смерч пыли всплывает к синеве. Далее Пушкинский дом, Биржа, North Beach, Embarcadero, Николаевский мост, Telegraph Avenue, - собственно все то, что тебе и так хорошо известно. Укрупнение птичьего тела - стрижи ближе, след чашки медленно растворяется в кругах утренней прохлады. Я приду к тебе утром, я, пройдя сквозь створы архитектурных миражей, войду к тебе в комнату, отведу рукой золотую ветвь пчел, отру пот с твоего лба, наклонюсь, и никому не удастся меня оторвать, Мина, никому! - а когда наступит закат, мы двумя пригоршнями золы просыплемся на пол и станем единой протяженностью мелкого мусора и лепестков синего мака в целлулоидных сферах часов. Мелкие клочки изорванной бумаги, косой ветер в лицо, пчелы, мерный шум в ушах. Когда станешь прозрачен для самого себя. Ни одного утверждения. Беспрепятственное шествие сквозь несуществующее. Еще несколько терпеливых наслоений, и возможно будет говорить о структуре и логике его внутренних взаимоотношений. Повествовать о моих маршрутах неинтересно - какой, к примеру, смысл в том, что утром я обнаружил себя стоящим у кирпичной стены. Позади располагался холм, песок отвечал песку, и падали бесконечно долго навзничь вырезанные из зноя фигурки. Солнце не жгло, однако у меня болели глаза, будто всю ночь они наблюдали, как сворачиваются дроби ангелов, наподобие крови, пролитой на стекло. Слева я различил неяркий силуэт. Машина воображения предполагает постоянное проецирование прошлого в будущее при одновременном изменении опыта, производимого "прошлым". Последнее изменение также условно. Она стояла, вглядываясь в зыбкое сияние, играющее над асфальтом, затем обернулась. Полы ее черного, шелкового пиджака были отнесены воздухом. Лед и желтый свет, стоящий вокруг, как последние числа забытого доказательства, тлеющего лиловым в местах, где его касалось шелковое очертание. Во что она была одета, чем она была среди предметов и имен, навязывающих себя мне? Мешает свет. Диалоги. Инструкция: набрать в горсть земли, растереть ее с чемерицей, медленно высыпать под ноги, - урок слуху, капля за каплей. Намного любопытней - происходящее в моей голове. Тихая, полуденная оторопь чердаков, сирень внизу, шмели, застывшие дрожью в пионах, шелест речи непризнанной, неузнанной, неуследимой, и лица против солнца: все те же, приближаются, и в последний миг ускользают вдоль шевеления пальцев в старании объяснения, к старению вспять уходящей вести в серебряные короны листвы, и лишь быстрый нож, отраженный воспоминанием о весенней воде, бескровно разделяет потаенную тьму лета на бескорыстное прикосновение и тетиву молнии. Опрокинутый стакан, головокружение. Попробуй по-другому, найди иной подход, начни со степи. Помнится, мы закончили свой последний разговор на том, что в определенный момент человек перестает зависеть от чего бы то ни было. Что мы собой представляем, когда находимся в объятиях друг друга? Что кому принадлежит? Мы превращаемся в совладельцев одного и того же - одной кожи, одного дыхания, одних и тех же кровяных телец, лишенные воспоминаний на неизреченно краткий миг, опоясанные незримыми ураганами и песчаными смерчами. Ледяные ступени семейных альбомов. Возможно, это ожидаемо, также вероятно, что к этому мы стремимся и не исключено даже то, что такое ожидание составляет часть суммы значений, образовывающих (для кого-то извне, создающих самое "вне") нашу жизнь. Во что трудно поверить. Я и не намерен верить. С какой стати? Однако, я честен, когда пишу тебе это, поскольку ныне неукоснительно уверен в том, что любое мое слово безмысленно и существует всего-навсего как призрак, являющийся в особые мгновения сладостной слабости и определенных совпадений фаз луны, когда испарения нежно изменяют оптику круглых зеркал влажного шелеста. Я попросту жду, когда, - и это будет озарением, наградой, это будет тем неизъяснимым разрывом любви мое бессловесное тело разорвет лед, и дальше ничего не будет из того, чего бы следовало ожидать. Ранее в этом месте я часто принимался рассуждать о падении, как о резком изменении пропорций и масштабов. Но опять и опять сначала. Важны мотивы мутации. Мои ногти блестят, и каждый отражает по облаку, в каждом скрыта птица, в клюве каждой агатовая вишня. Веера сложены, но киноварь по-прежнему ищет свои сновидения на стекле. Скрип. Каждая умирающая клетка - колодец, в котором высказывание черпает целостность.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

Подкожная зима

Я не стал бы писать о Елене Фанайловой по многим причинам. Одна из них в том, что мне никогда не удавалось написать чтолибо о поэзии вообще. Однако произошло так, что на ул. Гаванской, когда мы с Еленой Фанайловой следовали умственной прямой ранней осени, и сухой до судороги в горле тротуар не отставал от мысли его изгонявшей, у ног с дремотным хлопком разбился голубь. Вдребезги. На этом можно было закончить и войти в автобус, чтобы услышать сообщение о зиме, которая непременно настанет.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

Предместье

Очевидным и заманчивым было бы говорить о предместье и месте, исходя из понимания места как локуса подлинности. Даже особо не углубляясь в предпосылки предложенного разговора, тему которого я по рассеянности изменил, можно сказать, что история провинции (а это явно не что иное, как история отношений провинции со столицей ), пытая мой опыт, открывает невообразимое число иллюстраций из литературы, его населяющих.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

УСТРАНЕНИЕ НЕИЗВЕСТНОГО

Однако, покойной ночи, милая княгиня, - уже становится

поздно, а Вы знаете, какое значение имеет для меня сон,

особенно в наименее благоприятные дни.

Рильке.

Ни одно справочное издание, не говоря уже о фундаментальных исследованиях, до сей поры не уделяли должным образом внимания этой шахматной партии. Гарь носилась в воздухе. Надо думать, что с точки зрения знатоков и тонких ценителей претворения количества в качество, склонных к мистике теоретиков эта партия ничем примечательным не выделялась. Она во многом была сродни таким же бесчисленным партиям, что разыгрываются из года в год на весеннем припеке в скверах и садах, когда вода мутна и тороплива. Город сиял иглой, впившейся в окружность своей достаточности, существуя лишь как повод для прекрасного описания огня, пересекавшего воображение пылающими потоками листьев в настоящем времени. Шелковый путь связывает два зрачка. Меня не интересует - что звучит в следующих словах: сожаление, ностальгия или слабость воспоминания, не обязанного своим существованием никому. Узлы яви. Розовый ноздреватый камень облицовки набережной. Каждый в итоге избирает собственную, наиболее ему присущую систему поддержания. Когда воздух легок, искрясь, а вечер кажется неправдоподобным. Условие переходящее в утверждение. Не только в садах, не только на берегах рек, но и в полуподвальных помещениях, украшенных при входе золоченым кренделем коня, едва ли не исчезающего за прозрачной стеной топологической грезы там, где дышат сумрачные розы и ведутся разговоры и плывущие тени имен наделяют женщин всем тем, чем по обыкновению их наделяют в несложных историях, плавно вьющихся у врат слоновой кости. Раздеть. Тишина пориста, как угасающий камень стен, как дребезжанье папиросной бумаги на гребешке. И еще раз раздеть. Расчесы уличных отголосков. Тогда мы не знали о том, что рано или поздно придется выговорить несколько слов о том. Прилежанию не придавалось должного значения. Что. Все же партия была не так уж плоха, как могло показаться. Кто. Дряхлость и чувственность розового колера, несколько крошащихся минут заката, затем натяжение причин. Было это и так, было это и эдак. Где. С самого начала слышатся неуверенные свидетельства очевидцев: игра овладела сама собой. До. О простоте, о сложности сказано не будет; не произнесу ни слова, говоря. Законы, в силу которых лица играющих приобретают выражение слепых. Мы (сомнительная фигура) медленно, - но повторяю, отнесись с надлежащим вниманием! очень медленно движемся в сторону раскрытого окна. Куда распахнуто окно? Волосы их шевелит ветер. Мальчик на руках молодой женщины, на ней, вышитая голубыми колокольчиками по рукавам, блузка и темный сарафан. Теперь, много лет спустя, когда я читаю пьесу, написанную тогда, я ловлю себя на том, что вместо понимания написанного, проникая сквозь защитные механизмы письма, я обнаруживаю очевидную непроницаемость того, что было написано, которая исподволь порождает странное возбуждение ума, возмущая его косность, замещая непроницаемые системы ни на что не указывающих указателей новыми ресурсами непонимания. Я не знаю, что со мной происходит. Таковой могла бы считаться изначальная фраза любого романа. Не правда ли, - это напоминает начало одной очень знакомой вещи. Позвольте, когда это было? В солнечном проеме двери темная полоса двора. Незнание, даже условно манифестированное придает объем жизни, пролегая между иллюзией и убежденностью. Я не двинулся дальше первой страницы. Экран предлагает путь вспять, в галлюцинацию нескончаемого стирания. Невидимое стоит некой сетью, распределяющей движения пальцев. Любовь не с чем сравнить, также как два голых тела. Этот новый эротизм, не находящий опоры ни в чем, не задерживающий субъекта нигде, привлекателен, как неоконченное предложение не пересекающее иное. Далее я следую только скорости, что означает иногда непомерно долгое зависание в фокусе мгновения, стирающего послойно место, обусловленное "мной". Судьба раскраивает риторику на фигуры не применения, но места имения. Не премину отметить, что у мальчика в руках колеблется ветка клена. Он ушел в нее, как уходят глубоко в благодарную воду, он несет перед собой девственный невероятно цветущий лес, затаясь в нем, подобно утратившему очертания и назначение животному, сладостно созерцая пружину собственной невидимости. Начало тишайшей охоты. Слова равноправны и абсолютно безразличны к миру. Горсть. В 14 лет я уже знал, чем закончится рассказ, который, неведомо по какой причине мне необходимо дожить до конца, до самого его порога, о котором известно было задолго до того, как он начнется, но в окончание которого мое весьма состарившееся знание вплетается невесомо, под стать паутине в волосы, или обжигающему дыму в асфальт, или заиканию в никуда. Таково начало: ступай в ванную, я еще полежу. Начни, или кончи. Либо - таков внезапный приход осени, жаждавшей предложений, напоенных определениями, неизъяснимо уничтожавшими друг друга в бесцельном стремлении за пределы памяти, состоящей из одних пределов, одержимость передела которых уводит нас на этот раз в Беркли, в кафе Music Offerings, в наркотические тени имен, вьющихся над впадинами как бы в ожидании влаги - "...things changed itself so fast! Right now I thought that origins of intentions usually lie in the unpredictable shadow of obsession what transforms... or, which it to say, reveal itself quite latter as addiction rather then..." - "Then we likely suppose that the state of addiction is a focus of the very desire to restore an obsession? The dark point which cannot serve as a projections screen? Exactly, this is attractiveness of a "dark" mirror, as if there is a place where one apprehends a phenomena of (dis)appearance, which we imagine in turn as a tain... More tea?" "Thank you, Arkadii. We should slowly get ready, since my students are waiting for me. Isn't this a fun?.. Oh, I see, you are real addict!" Я потерял сигареты. То есть, я по-видимому оставил их на столе. Открой руку. Так. Какими капиллярами путешествует боль? Является ли она потоком или мельчайшим математическим телом, стремящимся к уравнению? Блуждающие по этажам сновидений. Садилось солнце. От полотна занавесок тянуло солью и холодом. Так было написано давно. Я с удовольствием пишу это и сегодня, я повторяю то, что писалось. Иные вещи более меня не привлекают. Они обречены оставаться где-то там, на ломкой желтой бумаге 70-х годов. Был ветер, а дальше, вероятно, был Бог.