Мы - военные инженеры

Лобанов Михаил Михайлович

Мы - военные инженеры

Литературная запись Ю.Б. Галкина

Аннотация издательства: М. М. Лобанов прошел в рядах Советской Армии путь от красноармейца до генерал-лейтенанта-инженера, заместителя военного министра, начальника одного из главных управлений Министерства обороны. В своих воспоминаниях автор рассказывает о военных инженерах, ученых и конструкторах, с которыми ему довелось работать, их роли в деле укрепления обороноспособности страны, о разработке, испытаниях и внедрении в войска новых образцов вооружения, об их боевом применении в годы Великой Отечественной войны. В мемуарах М. М. Лобанова приводятся малоизвестные факты, события, связанные с созданием средств обнаружения целей и, в частности, с развитием отечественной радиолокации.

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Вадим Михановский

"Ищи в аду свою звезду..."

О жизни и творчестве писателя-сибиряка Вячеслава Алексеевича Назарова приходится, к сожалению, говорить в прошедшем времени. Это плохо вяжется с двумя датами на его памятнике: 1935-1977. Утешает в какой-то степени лишь то, что "мало прожито, да сделано немало..." Об этом говорит и книга, вышедшая в свет уже после смерти автора - в Красноярске, в 1985 году. Мы немного были знакомы с Вячеславом Назаровым, встречались несколько раз в Новосибирске и в Москве. В ту пору он работал режиссером кинокомплекса на Красноярском телевидении. Закончив до того факультет журналистики МГУ, он сразу выбрал Сибирь, которая и стала ему родным краем. В начале 60-х его стали печатать в коллективных сборниках и журналах в Москве. В Красноярске вышла книга стихов "Сирень под солнцем", в 1964-м вторая, "Соната". А в следующем году на совещании молодых писателей Сибири и Дальнего Востока в Чите он был рекомендован и в 1966 году принят в Союз писателей. Тогда же с группой молодых прозаиков и поэтов Сибири Вячеслав Назаров отправляется в творческую поездку по городам страны. Москва и Севастополь, Вологда и Архангельск, Череповец и Калинин - вот далеко не полный перечень адресов этой поездки. Примерно к тому же времени можно отнести его документальные ленты, часть из которых пробилась на экран ЦТ, а чуть позже Назаров стал одним из первых лауреатов премии Красноярской краевой комсомольской организации. Словом, если брать только анкетные вехи, движение по жизненной спирали, как и "восхождение на Парнас" происходили без сучка и задоринки. Но так ли это? Родился он в Орле. В шесть лет оказался с больной матерью на оккупированной врагом территории. Голод, холод, издевательства... Всего успел натерпеться в своей короткой жизни Вячеслав Назаров, а точнее - в жизни без детства. Позже, вступая в Союз писателей, он напишет в автобиографии такие выверенные болью строки: "Я до сих пор просыпаюсь по ночам от лая овчарок, которых натравливали на меня... пьяные эсэсовцы. Иногда в сломанном дереве мне чудится виселица, которая стояла в центре села, а в стуке дождя - шальные пулеметные очереди, которыми ночью скучающие часовые прочесывали деревенские сады. Никогда, никогда не забудется мне немец, который стрелял в меня, когда я копал на брошенном поле прошлогодний гнилой картофель... Немцы, отступая, сожгли нашу деревню, а мы с матерью две недели прятались в брошенном окопе. Над нами гудела, обжигая и калеча землю, Орловско-Курская дуга". В исповеди этой, конечно же, не выдумано ни строчки. Деликатно-торопливый, как и некоторые герои его произведений, Вячеслав Назаров мог выплеснуть подобные чувства только на бумагу. Из разговоров с ним я не помню, чтобы он хоть однажды останавливался на военном детстве. Подробности о той поре его жизни мне стали известны из других источников. Он много ездил по Сибири, снимал фильмы о строителях Снежногорска и Красноярской ГЭС, охотниках и животноводах Тувы, Хакассии и Эвенкии, металлургах Норильска, рыбаках сибирского Севера. Он однажды рассказывал мне, как уходил с рыбаками на лов сига и муксуна - прекрасной рыбы низовьев сибирских рек, которую теперь, увы, можно увидеть, в основном, только на картинках. И Назаров в то время уже тревожился о судьбе сибирских рек, говорил об этой проблеме в фильмах, а позже и в научно-фантастических повестях... Характерно, что большинство кадров в своих фильмах он сопровождал собственными стихами. -Сейчас подобным творческим приемом никого не удивишь, но тогда он был, не побоимся сказать, первооткрывателем в своем деле, борясь за синтез образности и документальности. Позже он пользовался этим приемом и в научной фантастике. Остается лишь добавить, что за ленту "Память" Назаров был награжден дипломом I степени Центрального штаба Всесоюзного похода комсомольцев и молодежи по местам революционной, боевой и трудовой славы советского народа. Вячеслав как будто бы чувствовал, что ему надо спешить - не торопиться, а именно спешить, и уплотнял, уплотнял дни, спрессовывая часы и минуты своего календаря. При всем этом успевал еще и руководить семинарами молодых писателей края, участвовал в работе бюро местной писательской организации, был членом редколлегии альманаха "Енисей"... Нет, он все-таки подспудно был уверен, что необходимо спешить! Именно в этот бурный творческий период у него родились прозрачно чистые, как вода горных ручьев, строки о своей России: "Работа наша - Россия, мятеж ее и покой, и чтобы от нашей силы была она чуть другой - хотя бы на самую малость, на дерево или дом... И чтобы это осталось, когда навсегда уйдем". Не знаю - постепенно ли, но из кинодокументалиста, публициста и поэта "для взрослых" Назаров становится, по преимуществу, писателем для юношества, фантастом. Все возражения на этот счет заранее и решительно отклоняю, т. к. уверен, что фантастика (какой бы изощренной она в последнее время ни была - вплоть до пресловутого Бонда) как жанр в самой изначальности своей предполагает влияние прежде всего на юношеские умы. Вспомним хотя бы, как А. П. Чехов в рассказе "Мальчики" изобразил похождения двух гимназистов, начитавшихся Фенимора Купера и его продолжателей - Рида, Эмара и других. А кто из нас на пороге отрочества и юности хотя бы однажды не переносился в увлекательный мир приключений, "убегая" из дома в прерии, к смелым и решительным людям, живущим в содружестве с вольной и могучей природой? Сейчас, правда, социологи утверждают, что бегство это изменило адреса: ныне, к примеру, "путешествия" дошколят и первоклашек редко простираются дальше той крыши, на которой живет, увы, несколько трусливый бодрячок Карлсон; более же взрослые дети частенько переносятся с помощью фантастики в слишком далекие миры, где и жизни-то зачастую нет. Куда уж тут до поэзии подвига и самоутверждения! Изощренность же этой литературы видится мне еще и в том, что не всегда, далеко не всегда, достигает она того воздействия (а иногда и прямо противоположного), какое видел, скажем, М. Горький в приключенческих книгах Ф. Купера: "Они на протяжении почти ста лет были любимым чтением юношества всех стран, и, читая воспоминания... русских революционеров, мы нередко встретим указания, что книги Купера служили для них хорошим воспитателем чувства чести, мужества, стремления к деянию". Потому лишь пишу об этом пространно, что вспоминаю последнюю встречу с Вячеславом Назаровым. Он уже бесповоротно стоял на стезе научно-фантастической литературы, искал в ней свои нехоженые тропы, не всегда находил их, мучился и... тревожил, тревожил свое больное сердце. На вопрос о новых работах морщился: "А, все это паруса из тетрадных листков... Нет, надо все по-другому!" Один из его последних рецензентов писал, что. от иллюзий помогает освобождаться сарказм. Может быть... Но так ли уж необходимо фантасту, приключенцу освобождаться от иллюзий, да еще с помощью сарказма?.. Не таков был Вячеслав Назаров. И бровь в изломе, и хмурая складка на лбу, а не Мефистофель. Не подходил он к этой роли, не тот склад. - Ищу своего Натти Бампо,- говорил он в тот раз.- Только современного и обязательно бессребреника, благородного, и непременно радетеля природы. - Одни положительные комплексы? Не слишком ли сирописто? - Я имею право мечтать? Назаров вскакивал, закипал: - Вот ты перечитай Фенимора Купера, перечитай! Он же к нам сегодняшним обращается. Впрямую обращается. Вот, ты только послушай. Это же про нас, про сегодняшних, это же к нам обращено: "Целыми селениями, из всех орудий, от детского лука до взрывчатки, изводят живность в лесах и реках..." Каково, а? - Наизусть шпаришь. Впечатляет. - А иди ты,- благодушно отмахивается Вячеслав. За несколько месяцев перед этим я прочитал его фантастическую повесть "Зеленые двери Земли" (сейчас она называется "Бремя равных", по-моему, это хуже). Признаться, начало повести меня насторожило: опять дельфины, снова поиск контактов с ними. Спросил: "Слава, а почему именно дельфины?" Видно, не я один задавал этот вопрос. Вячеслав вздохнул, близоруко прищурился: - Понимаешь, не хотелось ломать копья с рецензентами по поводу других особей, идущих на контакт с человеком, ну и... тратить время на доказательства, заручаться отзывами специалистов. А дельфины-это привычно, они, благодаря литературе, с древних времен нам чуть ли не родственники. И потом, что не менее важно, привычный образ всегда как бы документален: в этом повинны кино и телевидение. Документ и образ - в одном ряду. И если поставить себя на место читателя, образ дельфина как бы документален. А вокруг море реальной фантастики... Не помню дословно всех аргументов, приведенных Вячеславом, но суть его доказательств сводится примерно к следующему, на первый взгляд, несколько парадоксальному выводу: стереотипы, но в качестве помощников! Человечество - и это, мол, давно доказано - мыслит и оперирует, в основном, давно всем привычными и известными образами и понятиями, это и объяснять не надо, у каждой языковой группы наготове целые обоймы из привычных слов, и это помогает, убыстряет общение. Даже идиомы можно классифицировать как образные языковые стереотипы - да, да, не надо бояться этого слова! Взять, к примеру, пословицы и поговорки. Они же не подвергаются трансформации веками и тысячелетиями. Чем не стереотипы? А как ёмко заменяют собою пространные предложения? А случайно ли, скажем, вся современная инженерия базируется на унифицированных узлах? Строительство- блоками, телерадиосхемы - блоками, ремонт сложнейшей аппаратуры - и тот сводится, в основном, к замене одного блока другим... - Это точно, - вздыхаю,- мастеров почти не осталось при твоей блочной системе, блоху теперь, увы, некому подковать. - Ретроград ты и... и... - Пустопорожняя посредственность,- подсказываю я. - А что?-смеется Вячеслав.- Утверждаю. - Новый блок? - Что-то в этом роде. Но если говорить о современном левше, то он сейчас по сложнейшим чертежам такие электронные манипуляторы собирает, которые не только блоху, а любого микроба подкуют. - Так ведь то по чертежам! Какое же это творчество? - А ты почитай ежегодные списки лауреатов Государственных премий в области науки и техники, сколько там рабочих. Считай, каждый второй из них - Левша с большой буквы. Творец! - Алгеброй поверяешь? Ладно, почти убедил. Но дельфины... - Дельфины - тот же привычный блок в обойме научной фантастики. И не только в ней. Дельфинарии-то строим?-Вячеслав одним глотком допивает остывший кофе.- И поставь, я, скажем, вместо них осьминогов,- обрати внимание, что они конструкцией своей головы и глаз даже больше похожи на человека,- двадцать лет пришлось бы кое-кому доказывать, что я не верблюд... Да разве в дельфинах все дело? Ты вот задумайся: а мы, люди, какие в их, дельфиньем, понятии? - Наверное, волосатые, а? Вячеслав, не принимая шутки, смотрит куда-то вдаль повлажневшими от волнения глазами. Я распахиваю окно, сигаретный дым уносит в прохладу ночи. - Проникотинились,- ворчу я. - Накофеинились,- ворчит Вячеслав, вторя мне.- Аж сердце набекрень. Да, кофе ему уже тогда был противопоказан... Задаю последний вопрос: - Слава, а сто сорок органов чувств, не многовато для млекопитающего и для... фантастики? - Так и знал... Ты же зануда, в тебе следователь погибает!-Он начинает быстро перечислять: - Метеочувство, радиолокация, рентгеновидение, ультраслуховые ощущения, генетическое чувство опасности, подводное зрение, надводное, цветозапах, цветозвук, мгновенная и точно выверенная на уровне компьютерных вычислений реакция на неприятие изменяющейся среды и... остальные сто с лишним чувств. .А кто не верит, пусть у них спросит. Нам же, двуногим, подобные ощущения незнакомы, мы утеряли их... Вот со своими болячками возиться, на это мы мастера. Прокручивая несколько позже в памяти этот разговор, я вдруг вспомнил, что в повести "Зеленые двери Земли" Вячеслав Назаров пронзительно точно описал ряд болезненных ощущений, которые испытывал один из героев - профессор Иван Сергеевич Панфилов; "Словно тонкая дрель все глубже и глубже входила под левую лопатку, глубокой болью отдавая в плечо. Боль давила виски, скапливалась где-то у надбровий, и тогда перед глазами порхали черные снежинки..." Говоря словами Назарова, "черные снежинки"-это один из зрительных импульсов, несвойственных здоровому человеку. К сожалению, перед глазами больного писателя они в последние годы мелькали все чаще и чаще... В повести "Синий дым" есть у него своеобразный песенный куплет-рефрен:

Михельсон В. И., Ялыгин М. И.

Воздушный мост

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Аннотация издательства: Эта книга - волнующий рассказ об одной из драматических страниц обороны осажденного Ленинграда. Ее авторы, участники Великой Отечественной войны, ленинградские журналисты, на интересном документальномматериале повествуют о воздушной дороге, которая до открытия Ладожской ледовой трассы была единственным каналом связи Ленинграда со страной. В книге рассказывается о судьбах и характерах героев огненных авиарейсов - летчиках транспортных самолетов и охранявших их летчиках-истребителях. Немало ярких страниц посвящено самоотверженному труду партийных, советских и хозяйственных руководителей, работников авиабаз, колхозников, молодежи.

Николай Александрович МИХАЙЛОВ

У заставы Ильича

Николай Александрович МИХАЙЛОВ (род. в 1906 г.) - советский государственный и партийный деятель. Член КПСС с 1930 года. С 1924 года рабочий на московском заводе "Серп и молот". С 1931 года на журналистской работе в редакциях заводских газет, в Пролетарском РК ВКП(б) Москвы, в газете "Правда". В 1937- 1938 годах ответственный редактор газеты "Комсомольская правда". В 1938-1952 годах первый секретарь ЦК ВЛКСМ. В 1952-1954 годах секретарь ЦК КПСС, затем первый секретарь МК КПСС. В 1954-1955 годах чрезвычайный и полномочный посол СССР в ПНР, в 1960-1965 годах-в Республике Индонезия. В 1955- 1960 годах министр культуры СССР. В 1965-1970 годах председатель Комитета по печати при Совете Министров СССР. С 1970 года персональный пенсионер. Автор работ по вопросам коммунистического воспитания молодежи и социалистической культуры. Делегат XVIII-XXI, XXIII съездов партии; в 1939-1966 годах член ЦК, в 1952-1953 годах член Президиума ЦК КПСС. Депутат Верховного Совета СССР 2-5, 7-го созывов. Награжден, тремя Орденами Ленина, орденом Отечественной войны 1 степени и медалями,

Юрий Маркин

"Рассказы о джазе и не только"

1. ПО ДОЛИHАМ И ПО ВЗГОРЬЯМ

Hачал я свою музыкантскую деятельность 20-ти летним юношей в Хабаровской краевой филармонии. Проучившись три года в муз. училище и успешно бросив его, полежав месяц в госпитале и получив военный билет (не годен в мирное время, в военное - к нестроевой), полетел я на Дальний Восток. Там уже трудились три моих земляка - гитарист, басист и барабанщик. 0ни-то и соблазнили меня этой "джазовой" работой. Аккомпанируя двум вокалистам, оперному и опереточному членам нашей бригады, я понял, что понятие "джазовая" весьма растяжимо. Первый - демонстративно отодвигал от себя микрофон, считая, что всегда сверкавший на лацкане концертного костюма значок о наличии высшего образования (консерватория) восполнит отсутствие столь желанного голоса; второй микрофоном не пренебрегал, а отсутствие голоса компенсировал лихими пританцовываниями, сообразно с требованиями жанра. Hе скрою, что от такого "джаза" душу выворачивало.

Юрий Маркин

"Рассказы о джазе и не только" (35 и 36)

35. О ПОЛЬЗЕ ТЕПЛОГО БЕЛЬЯ.

Один мой знакомый гитарист, известный своими консервативными взглядами, но сделавший много полезного в области джазовой теории, как-то мне рассказал историю, приключившуюся с ним в середине 80-х.

Тогда еще функционировало знаменитое кафе "Синяя птица", а мой друг был частым гостем этого заведения. Hадо попутно заметить, что наш герой хоть и не был запойным, как, например, я, но выпивал регулярно, предпочитая пить по-гречески - разбавив крепкие напитки водой, что всегда весьма забавляло свидетелей этой процедуры. Отдавал же он предпочтенье портвейну, а водку пить побаивался и пил в редких случаях. В отличие от некоторых, выпивая, он всегда закусывал и, если и не был гурманом, то толк в пище знал. Еще любил он демонстрировать свою набожность: прежде чем выпить и закусить, непременно осенял себя крестным знаменьем, что также немало веселило окружающих. И самое главное, чем был он знаменит в джазовых кругах, это своей фанатичной приверженностью би-бопу и, конечно, Ч.Паркер был его кумиром. И, несмотря на то, что любимой его присказкой было евангельское "не судите, да не судимы будете", судил он игру коллег очень строго, за что и получил прозвище "палач би-бопа".

Юрий Маркин

"Рассказы о джазе и не только" (49)

49. КАК Я ПОСТУПАЛ В "СОЮЗ".

Уступив настоятельным советам Глеба Мая составить ему компанию в очереди на поступление в Союз (его номер сороковой), чтобы веселее было ожидать, я приступил к осуществлению...

Как и советовал Глеб, для начала стал звонить Валерию Кикте, которого и сам лично давно знал еще по консерватории. Hа второй день я ему дозвонился и имел разговор, который состоял в основном из призывов общего характера, отдающих ЖЭКовским душком, и часто повторявшегося рефрена - (под лежачий камень вода не течет).

В созвездии британских книготорговцев – не только торгующих книгами, но и пишущих, от шотландца Шона Байтелла с его знаменитым The Bookshop до потомственного книготорговца Сэмюэла Джонсона, рассказавшего историю старейшей лондонской сети Foyles – загорается еще одна звезда: Мартин Лейтем, управляющий магазином сети книжного гиганта Waterstones в Кентербери, посвятивший любимому делу более 35 лет. Его рассказ – это сплав истории книжной культуры и мемуаров книготорговца. Историк по образованию, он пишет как об эмоциональном и психологическом опыте читателей, посетителей библиотек и покупателей в книжных магазинах, так и о краеугольных камнях взаимодействия людей с книгами в разные эпохи (от времен Гутенберга до нашей цифровой эпохи) и на фоне разных исторических событий, включая Реформацию, революцию во Франции и Вторую мировую войну. Познакомьтесь с портретом «человека читающего» в изложении Лейтема, насыщенном именами и цитатами, приглашающими к чтению и размышлению заглавиями, интересными фактами и ситуациями, а также важными обобщениями.

«Книжные стеллажи – отражение нашего неизведанного “я”». (Мартин Лейтем)

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Живые, наполненные яркими образами и забавными анекдотами воспоминания потомка основателя лондонского книжного магазина Foyles об истории своей семьи и семейного бизнеса и примечательные наблюдения о книжной торговле – сфере, которая «не подчиняется коммерческой логике». Каждый, кто вслед за королями и президентами, учеными и писателями, звездами экрана и конечно же самыми обычными посетителями заглянет в этот удивительный книжный на Чаринг-Кросс-роуд – не важно, в реальности или заочно, с помощью этой книги, – проведет время с пользой и с удовольствием, ведь в книжных магазинах так часто случаются мгновения волшебства, моменты открытий.

«Число книжных магазинов с начала века уменьшилось вдвое. К счастью, за последние несколько лет эта тенденция изменилась, и их количество в Великобритании вновь стало постепенно расти. Большинство тех, что пережили потрясения и сумели перестроиться, процветают, и я убежден, что Foyles тоже будет процветать и вновь станет одним из самых притягательных мест для любителей книг во всем мире – с непревзойденным ассортиментом и персоналом, отлично знающим свое дело». (Билл Сэмюэл)

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

В.ЛОБИН

ВОЗМЕЗДИЕ

2230 ГОД, ИЮНЬ

Я возвращался домой. Заседание в Комитете по Колонизации Планет проходило так жарко, что покинув здание я непроизвольно вытер пот рукавом. Снаружи вовсю палило июньское солнце, и когда я открыл дверцу своего "Эльфа", весь день жарившегося на солнцепеке, на меня пахнуло меркурианским зноем. Оставалось чертыхнуться, включить кондиционер и давить на газ.

Я поставил глайдер на автопилот, закурил сигарету "Dunhill" и потянулся, стряхивая с себя нервное напряжение. Сегодня в Комитете обсуждался денежный вопрос - не слишком ли много мы тратим, и нельзя ли вписаться в меньший бюджет. Мою родную "Альфу-316" мне удалось отстоять воспользовавшись древним мудрым принципом: "Верблюда попросишь - коня дадут". По десятилетнему опыту работы инспектором я знал, что резкие финансовые сокращения обычно связаны с тем, что затевается какое - то крупномасштабное мероприятие, уже не влезающее в смету.

Василий Лобов

НИЧЕГО ОСОБЕННОГО

1

Андрей Дрозд, двадцатичетырехлетний командир "Колумба", сидел в штурманском кресле и рассеянно смотрел на экран обзорной системы. На вахте не разрешалось заниматься чем-либо посторонним, даже слушать музыку: опасность могла проявить себя сначала едва заметно и только потом перерасти в настоящую беду, разве так никогда не случалось в космосе? Но инструкции не запрещали предаваться воспоминаниям, и он снова и снова возвращался мыслями к не столь давним событиям...

Василий Лобов

Синдром "П"

Ветер ударил в открывшийся проем люка.

- Бр-р-р... ну и планетка! - Вцепившись руками в поручни трапа, Никитин соскользнул вниз.

- Могли бы все-таки встретить, - проворчал Васин, последовав за товарищем.

Между туч показалась луна, и они, увидев безжизненную равнину в гряде голых унылых гор, направились к небольшому двухэтажному домику, ощетинившемуся пиками антенн.

Входная дверь пропустила их в крохотный тамбур. Тут же что-то щелкнуло, тихо запели вентиляторы, решетчатые стены втянули в себя ночной воздух планеты.

Василий ЛОБОВ

Влюбленные

- Черта с два я упущу такую возможность,- ворчал себе под нос Максимов, подлетая к Флорине, - черта с два...

Сразу же по прибытии на Землю его должны были отправить на пенсию, которая полагалась каждому космонавту, достигшему шестидесяти пяти, но он даже и в мыслях не осуждал установившийся порядок - что тут поделаешь, раз надо, значит, надо. Однако от осознания необходимости боль не уменьшалась, и Максимов с непреодолимой тоской представлял себе остаток собственной жизни, в которой уже не будет космоса.