Москва в улицах и лицах

Лев Колодный

"Москва в улицах и лицах"

Путеводитель

ОТ АВТОРА

Давно мечтал я написать авторский путеводитель по старой Москве, заселив улицы людьми, которым долго отказывали в праве на память. Цари и генерал-губернаторы, отцы церкви и философы-идеалисты, фабриканты и купцы, эмигранты и диссиденты, вожди партии и "враги народа", агенты и шпионы все они по разным причинам предавались забвенью составителями путеводителей. Несправедливость исправляется после 1991 года авторами энциклопедии "Москва", историками, мемуаристами, краеведами. Эта задача решается и мною благодаря помощи правительства Москвы и издательства "Голос".

Другие книги автора Лев Ефимович Колодный

Ни один художник не удостаивался такого всенародного признания и ни один не подвергался столь ожесточенной травле профессиональной критики, как Илья Сергеевич Глазунов – основатель Российской академии живописи, ваяния и зодчества, выдающаяся личность XX века. Его жизнь напоминает постоянно действующий вулкан, извергающий лавины добра к людям, друзьям, ученикам и потоки ненависти к злу, адептам авангарда, которому противостоит тысячью картин, написанных им во славу высокого реализма.

Известный журналист и друг семьи Лев Колодный рассказывает о насыщенной творческой и общественной жизни художника, о его яркой и трагичной судьбе. Как пишет автор: «Моя книга – первая попытка объяснить причины многих парадоксов биографии этого великого человека, разрушить западню из кривых зеркал, куда его пытаются загнать искусствоведы, ничего не знающие о борьбе художника за право быть свободным».

Михаил Шолохов написал свое главное произведение, роман-эпопею «Тихий Дон», в возрасте двадцати семи лет. Многие долго не могли – и не желали – поверить в то, что такой молодой человек способен написать одно из центральных произведений в русской литературе. Десятилетиями вопрос об авторстве «Тихого Дона» оставался одним из самых обсуждаемых в отечественном литературоведении. Новая экранизация романа-эпопеи, которую мастерски снял С. Урсуляк, послужила началом нового витка сплетен и домыслов вокруг «Тихого Дона». В архивах не сохранилось ни одной страницы рукописей первого и второго томов романа – и это играло на руку недоброжелателям М. Шолохова.

Известный московский журналист Л. Колодный в течение многих лет собирал свидетельства друзей и знакомых Шолохова, очевидцев создания эпопеи, нашел рукописи первого и второго томов романа, черновики, варианты, написанные М. Шолоховым.

Предлагаемая книга – увлекательное литературное расследование, которое раз и навсегда развеет все сомнения по поводу авторства «Тихого Дона».

«Хождение в Москву» – это удивительное и увлекательное путешествие по старой Москве, в которое приглашает читателей известный журналист и писатель Лев Колодный.

Вместе с автором мы поднимемся на колокольню Ивана Великого, пройдем по стенам Кремля, проплывем на плоту по подземной Неглинке, увидим исчезнувшие во времена «социалистической реконструкции» Красные ворота, Сухареву башню, стены и башни Китай-города, монастыри, храмы и колокольни. И, возможно, совершим не одно открытие на старых улочках знакомой незнакомки – Москвы...

Евгения Давиташвили, более известная как Джуна – человек-легенда. Легенда, созданная во многом стараниями самой Евгении, которая родилась в семье иммигранта из Ирана в глухой краснодарской деревне и чудесным способом пробилась в Москву. Девочка из большой семьи, в 13 лет начавшая трудовую деятельность в кубанском колхозе, в какой-то момент открыла в себе паранормальные способности к целительству… Она видела будущее и безошибочно определяла заболевание, – по этой причине к ней обращались многие известные политики (генсек Л.И. Брежнев, члены Политбюро, Президент России Б. Ельцин), творцы (А. Райкин, Р. Рождественский, А. Тарковский, И. Глазунов) и рядовые граждане. К ясновидящей приезжали со всего мира.

Вокруг великой Джуны переплетаются мистика, реальность и загадочные пересуды, разобраться в которых пытается ее близкий друг, автор книги Лев Колодный, представивший для этого издания уникальные фото из личного архива!

14 июля 1941 года, на поле Смоленской битвы прозвучали залпы нового грозного оружия, приведшие врага в ужас. Это был результат многолетней работы советских инженеров и ученых, которые задолго до гитлеровского нашествия начали опыты по созданию ракетного оружия. Истории первой советской реактивной установки «катюши» — от первых опытов до первых залпов — посвящается эта книжка.

У вас в руках авторский путеводитель по центру Москвы в пределах Белого и Земляного города, где рассказывается о московских монастырях, храмах, памятниках, как сохранившихся, так и уничтоженных, об известных людях, живших когда-либо в этом районе. Эта книга может служить пособием школьникам по москвоведению. Она представляет интерес для всех, кто любит Москву.

Однажды, проходя по заснеженной ночной Большой Грузинской улице, я увидел громадную статую. Фигура с воздетыми к небу руками мелькнула неожиданно над глухим забором. За ним в советские времена в старинной московской усадьбе помещалось посольство Западной Германии, куда-то переехавшее отсюда.

Что за статуя, кто в тереме живет? Оказалось, художник, о котором я почти ничего тогда не знал. Поразило, что целое здание на Пресне передали ему одному. Захотелось узнать, кто такой, этот Церетели. Долго пришлось дозваниваться до легкого на подъем хозяина усадьбы, прежде чем произошла наша первая встреча. Не пользуясь поездами, он перемещался по всему миру на самолетах. Регулярно летал в Америку, Испанию и Францию, на родину в Тбилиси. Там к тому времени закончилась гражданская война. В Соединенных Штатах Америки лечилась от рака жена. И туда наведывался постоянно. В Севилье устанавливалась статуя Колумба. Дела звали в Париж, штаб-квартиру ЮНЕСКО, где прибывшего встречали как шефа московского фонда содействия этой всемирной организации по делам культуры…

Лев Колодный

Переулки Арбата

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ХОЖДЕНИЕ В МОСКВУ

Из всех хождений по Москве для этой книги я выбрал только те, что проходили по Арбату и прилегающим к нему улицам и переулкам, району, где находится университет и консерватория. По этой земле, по словам Ивана Бунина, "совсем особому городу", я путешествовал несколько лет.

Если Кремль - сердце Москвы, то Арбат - его душа.

ПОТЕРИ ПРЕЧИСТЕНКИ

Одну из потерь, название, Пречистенке вернули несколько лет тому назад. До 1990 года она именовалась Кропоткинской в честь князя Кропоткина, известного борца с самодержавием, столпа отечественного анархизма, крупного ученого-географа... Чем-то анархизм напоминает коммунизм: в теории все логично, все хорошо, основано на справедливости, гуманизме, на желании страстном всеобщего благоденствия. На практике... Приверженцев анархизма, обосновавшихся в Москве, коммунисты вышибали из захваченных ими особняков артиллерийским огнем... И было за что: анархисты грабили и убивали, кого хотели. А к Петру Алексеевичу Кропоткину, приехавшему в Россию после долгой эмиграции, вождь большевиков, если можно так сказать, питал слабость. Пригласил на беседу в Кремль, где захотел потеоретизировать с идеологом анархизма, автором книг, в частности "Великой французской революции", которую Ленин высоко ценил... Когда же старый революционер умер, то в январе 1921 года гроб с его телом поставили для прощания в Колонном зале Дома Союзов. Штатный переулок на Пречистенке, где родился князь, переименовали в Кропоткинский, переименовали площадь, набережную и улицу, организовали в пречистенском особняке музей, почтили память Петра Алексеевича с большевистским размахом. Позднее, когда борьба с идейными противниками набрала силу, музей ликвидировали. Но названия в честь вождя анархистов сохранялись до наших дней. Кропоткинской улицы больше нет. Есть Пречистенка. Своему названию она обязана царю Алексею Михайловичу, который часто направлялся по ней из Кремля на богомолье в Новодевичий монастырь. Он обратил внимание, что называлась она как-то богохульно - Чертольской. Царь ездил на поклонение к иконе Пречистой Девы Богоматери, потому и повелел назвать улицу Пречистенкой.

Популярные книги в жанре История

Я.Голосовкер

Сказание о кентавре Хироне

Часть I

СКАЗАНИЕ О ТИТАНЕ КЕНТАВРЕ ХИРОНЕ-ВРАЧЕВАТЕЛЕ И ОБ АСКЛЕПИИ, МАЛЬЧИКЕ-БОГЕ

Сказание о нимфе Харйкло и об ослеплении ее сына, Тиресия

У пещеры кентавра Хирона, на горе Пелион, умирала старая Харикло.

Некогда была нимфой Харикло, дочь древнего титана Перса. И, как все титаны, была титанида Харйкло бессмертной и вечно юной. Но, когда боги Крониды низвергли древних титанов Уранидов в тартар, а других непокорных титанов изгнали на край земли, к Мировой реке-океану, приманила к себе дочь Зевса Афина юную титаниду Харикло, и стала нифма Харйкло подругой небесной богини.

Евгений Степанович КОКОВИН

Я БУДУ МАТРОСОМ

Шел ноябрь тысяча девятьсот двадцать девятого года. Настоящих морозов еще не было, но тяжелая шуга плотно забила Северную Двину и выход в Белое море. Последние транспорты давно покинули архангельский порт. Все каботажные суда стояли уже на приколе. Маленькие буксиры, с трудом пробиваясь в густом льдистом крошеве, спешили к своим затонам. Вот-вот река должна была стать. Это волновало всех. Только Гайдар, казалось, был спокоен. Он не смотрел в окно и не замечал, снег ли на улице, дождь или светит солнце. Он работал, писал новую повесть - повесть о своем детстве. Утром, после сна, работалось особенно хорошо. Но его ждали в редакции. Ведь он штатный корреспондент архангельской краевой газеты "Правда Севера". Расставаться с рукописью жалко, очень жалко. А идти нужно. Аркадий Петрович оделся, засунул тетради в сумку и вышел из дому. С секретарем редакции он дружил. Да впрочем, и со всеми другими сотрудниками был в самых добрых отношениях. - Творил? - спросил секретарь. - Новое, гениальное?.. - Творил. - Гайдар улыбнулся. - Хочешь, прочитаю страничку? - Читай, - согласился секретарь, откинувшись в кресле, и отодвинул в сторону макет газеты. Гайдар вытащил из сумки рукопись и начал читать о тихом городке Арзамасе, о мальчике Бориске Горикове. Однажды мать Бориса просматривала тетради сына. Качая головой, она говорила: "- Бог ты мой, как наляпано! Почему у тебя на каждой странице клякса, а здесь между страниц таракан раздавлен? Фу! - Что, я нарочно таракана посадил? Сам он, дурак, заполз и удавился, а я за него отвечай! И подумаешь, какая наука - чистописание! Я в писатели вовсе не готовлюсь. - А к чему ты готовишься? - строго спрашивает мать - Лоботрясом быть готовишься?.. - Я буду матросом! - Почему же матросом? - удивляется озадаченная мать..." ...Внезапно секретарь редакции вскочил. - Матросом? Постой, Аркадий! Совсем забыл... Пойдем скорее к редактору. Недоумевая и придерживая секретаря за гимнастерку, Гайдар, словно на буксире, втянулся в редакторский кабинет. - Звонили из Совторгфлота, - взволнованно сказал секретарь редактору. - В Белом море потерпел аварию французский лесовоз, названия не помню. Спасательные суда уже вышли на помощь, и сегодня выходят еще пароходы. Могут взять нашего человека. Будем посылать? - Обязательно. Обязательно надо послать. Такой случай... - Кого? - спросил секретарь. - Кого?.. - редактор задумался. - Гайдар сдал очерк? - Еще вчера, - сказал Аркадий Петрович и радостно подумал, что ему интересно было бы поехать на спасение французского парохода. - Хотите поехать? - Конечно! - Тогда берите командировочное удостоверение - и срочно в пароходство! - Вот ты и будешь матросом, - весело сказал секретарь, выходя вместе с Гайдаром из кабинета. - По крайней мере, несколько дней или часов. А повесть почитаешь потом... Пароход "Кия" - маленький, пожалуй, самый маленький во всем каботажном флоте. Но впереди идет мощный буксир "Совнарком" и смело пробивает русло в густой, смерзающейся шуге. Скоро море, идти будет легче. Лишь бы утихомирился шторм. Аркадий Петрович стоял на капитанском мостике. Он уже знал: французский лесовоз называется "Сайда". Во время шторма он потерял управление и налетел на рифы. Капитан "Кии" охотно отвечал на вопросы Гайдара о море, судовождении, о спасательных работах. Аркадий Петрович ничего не записывал. Он надеялся все вспомнить после, в каюте. Это нужно для будущего очерка, а может быть, пригодится и для повести. Ведь все еще впереди - и события, и встречи... Капитан "Кии", пожилой, опытный моряк, отлично говорил по-английски, но французского не знал. - На "Сайде" были жертвы? - спросил Гайдар. - Нет, жертв не было. Часть команды уже снята. Часть осталась на борту "Сайды". У нее все и выясним, все подробности. С нами ведь есть переводчик. Гайдар обрадовался: значит, можно будет поговорить с командой французского парохода. ...На другой день "Кия" вслед за "Совнаркомом" подошла к месту аварии французского лесовоза, большого морского парохода. Еще издали было видно, что "Сайда" основательно врезалась в рифы, заметно повалилась на правый борт. А вокруг бесновались белоголовые волны от все еще не утихающего шторма. Поблизости стоял на якоре ледокол "Малыгин", известный всему миру по поискам итальянской полярной экспедиции Нобиле. К вечеру шторм стих. Барашки-белоголовцы пропали. Волна пошла отлогая, мирная. В прогалинах туч зашевелились редкие звезды. С "Кии" спустили шлюпку. По приглашению начальника спасательных работ капитан выехал на "Сайду". На просьбу Гайдара взять его с собой капитан ответил: - Нет, не сегодня. Пока там еще нечего делать, да и опасно. Потерпите, писатель, до завтра. А там все увидите и пишите сколько угодно!.. Гайдару хотелось сказать, что он нисколько не боится, что ему приходилось бывать в разных переделках. Но капитан уже спускался по штормтрапу в шлюпку, и писатель решил ждать. На французский лесовоз он попал утром следующего дня, когда море совсем успокоилось. Казалось, на палубе "Сайды" побывали пираты. Всюду хаос: валялись доски, обрывки тросов и парусины, спасательные пояса, сломанные ящики, бочки, битое стекло... Гайдар обошел пароход. Его заинтересовала работа водолазов. Он смотрел на поблескивающие стекла скафандров и с восхищением думал о бесстрашии этих людей. - Да, нужно срочно дать радиограмму! Но радист-француз не знал русского языка. - Напишите ваше сообщение по-русски, только буквами латинского алфавита, посоветовал Гайдару переводчик. - Радист ничего не поймет, но передавать ему все же будет легко. Гайдару эта мысль понравилась. Он вырвал из записной книжки два листка и принялся сочинять информацию в газету. Переводчик предупредил, что радист французского судна согласился передать только очень короткую заметку. И, боясь, что он вдруг вообще передумает что-либо передавать, Гайдар "сжимал" текст. - Там, в редакции, разберутся, - сказал он, передавая заметку переводчику. Радист-француз бойко застучал телеграфным ключом. И гайдаровская информация полетела в эфир: "АРХАНГЕЛЬСК РЕДАКЦИЯ КРАЕВОЙ ГАЗЕТЫ "САЙДА" СИДИТ НА РИФЕ СЕРЕДИНОЙ ТЧК ПРОИЗВЕДЕННОЙ ОТГРУЗКОЙ ВО ИЗБЕЖАНИЕ ПЕРЕЛОМА ПРИПОДНЯТА КОРМА ТЧК УСТАНОВЛЕНЫ ДВЕ МОЩНЫЕ ПОМПЫ ДЛЯ ОТКАЧКИ ВОДЫ ИЗ МАШИННОГО ОТДЕЛЕНИЯ ТЧК ВОДОЛАЗАМИ ОБСЛЕДОВАН ПРАВЫЙ БОРТ НАИБОЛЕЕ ПОВРЕЖДЕННЫЙ ТЧК НОЧЬЮ ОТГРУЖАЕТСЯ БУНКЕР (СРЕДИНА) ТЧК РАБОТАЮТ ПАРОХОДЫ "КИЯ", "СОВНАРКОМ" ТЧК "МАЛЫГИН" НАГОТОВЕ С ЗАВЕДЕННЫМ БУКСИРОМ ТЧК ЕСЛИ НЕ ПОВТОРИТСЯ ВЧЕРАШНИЙ ШТОРМ СИЛЬНО УХУДШИВШИЙ ПОЛОЖЕНИЕ ЗАВТРА ПОПЫТАЮТСЯ СНЯТЬ "САЙДУ" ТЧК ГАЙДАР "САЙДА" 13 НОЯБРЯ" - Кажется, еще никогда не писал так коротко, - засмеялся Гайдар. - В таком телеграфном тексте так и хочется в конце написать: "Целую". В это время с "Кии" приехали матросы и занялись приборкой на "Сайде". Гайдар помогал им: сбрасывал за борт доски, ящики, осколки стекла. Водолазы надежно запластырили пробоины в днище. Воду из трюмов и машинного отделения откачали и теперь ждали прилива. - А почему не работают сами французы? - спросил Гайдар у переводчика. - Они не знают, согласится ли компания уплатить за спасение парохода, объяснил переводчик, - если нет, то зачем им зря стараться? Все равно они ничего не получат за это. Так они рассуждают. Ведь тогда "Сайда" останется у нас. С приливом на корме "Сайды" закрепили буксирные тросы. "Малыгин" и "Совнарком" приготовились к снятию "француженки", как называли в шутку советские матросы "Саиду". Гайдар снова перебрался на "Кию". Она тоже подняла якоря. Буксирные тросы натянулись, как струны. Советские пароходы работали на малом ходу. "Сайда" чуть покачнулась и медленно поползла кормой вперед. - Ура! - закричал Гайдар. И на всех пароходах гремело это же победное слово "ура". Вскоре "француженка" совсем сошла с рифа. Ее бережно поддерживали понтоны. - Трудновато бывает морякам. Пожалуй, не легче, чем бойцам на фронте, сказал Гайдар. - Не легче, - согласился с ним переводчик. В тот же день в редакцию архангельской краевой газеты прибыла еще одна гайдаровская радиограмма: "ПОБЕДА ВСКЛ "САЙДА" СНЯТА ТЧК МАТРОС ГАЙДАР".

Коковин Евгений

КОРАБЛИ МОЕГО ДЕТСТВА

В пасмурные апрельские дни, когда на Северной Двине темнеет лед и капризные ветры робко приближающейся весны меняют направления, ко мне все чаще наведываются беспокойные чувства. Я знаю: это чувство ожидания. Ожидания полной, всесильной весны, открытия навигации, приказов начальника порта. Весна приходит на архангельскую землю без журчания ручьев, без цветения роз и без майского грома. Весна приносит на Север медлительно-ровное, колдовское посветление ночей, коварство распутиц на проселочные дороги и неукротимый ледоход с тревожным подъёмом воды на большие реки. Порт встречает весну гудками ледоколов и надрывным завыванием сирен. Приказы начальника порта о ледокольной кампании и открытии навигации предельно кратки, четки и суховаты. Но меня они волнуют. Приказы печатаются на четвертой странице в местной газете. Читая их, я слышу первый пароходный гудок, команду вахтенного штурмана, шум брашпиля и металлический перебор машинного телеграфа. Я слышу и голос самого начальника порта и вижу его, седого коренастого мужчину в морском кителе. В молодости, говорят, он был портовым грузчиком. Влюбленный в пароходы и парусники, гавани, ковши и причалы, с детских лет я помню по фамилиям всех начальников нашего порта. И осенью тоже подступает беспокойное чувство, но оно уже без радости, горьковатое: скоро конец навигации. Я захожу к начальнику порта. Он легко определяет мое настроение. - Чем недоволен? - Навигация-то скоро закроется... - Продлим. Видел, какие у нас теперь ледоколы? А вот-вот и у нас будет навигация круглогодовой. И в январе, и в феврале, и в марте будем грузить. Я верю ему. Деловой, работящий, добрый народ портовики! Мой отец тоже был портовиком. Он служил в Дирекции маяков и лоции Белого моря. К старости, лишившись ноги, он ковылял на деревяшке и громко именовался смотрителем створных знаков в морской слободе Соломбале и на судоходном рукаве Северной Двины - Маймаксе, а проще - был фонарщиком. Отец гордился личным знакомством с Георгием Яковлевичем Седовым. Перед походом Седова к полюсу отец чинил на "Святом Фоке" паруса и ремонтировал такелаж. Был он и умелым плотником, и столяром, шил легкие шлюпки, а однажды на досуге смастерил мне расчудесную полуаршинную поморскую шхуну. Это был мой первый корабль. Он совершал длительные рейсы в бассейне узенькой речки Соломбалки, забитой лодками, шлюпками и карбасами. У соломбальских ребятишек шхуна вызывала восхищение и зависть. В мальчишестве самым закадычным моим другом был ровесник Володя Охотин, отличный пловец и неуемный рыболов. Во всех ребячьих смелых предприятиях нам покровительствовал умный и мечтательный юноша Андрей Семенов. Он жил на нашей улице и пользовался у нас непререкаемым авторитетом. Отец Андрея - крупнейший водолазный специалист страны, страстный охотник, настоящий следопыт и меткий стрелок - был обожаем ребятами Соломбалы. Позднее у нас появилась большая и тяжелая корабельная шлюпка "Фрам". На "Фраме" мы путешествовали по Северной Двине и по ее бесчисленным притокам. Андрей был до фанатизма влюблен в Арктику, знал имена и биографии ее исследователей, мог показать на карте все арктические земли, острова и островки. Он учился в мореходном училище и мечтал стать полярным капитаном. Фритьоф Нансен был его кумиром. Однажды мы плыли на "Фраме" по Северной Двине. Навстречу, с моря, шло гидрографическое судно "Пахтусов". Володя прочитал название парохода и спросил у Андрея: - Кто такой Пахтусов? - Это был полярный путешественник. Он исследовал Новую Землю и умер почти сто лет назад, - пояснил Андрей и спросил: - И знаете, где он похоронен? Конечно, мы этого не знали и потому молчали. - Он похоронен у нас в Соломбале, - сказал Андрей. - У нас? В Соломбале? Где? Поверить было трудно. Наша маленькая, хотя и древняя, морская слобода Соломбала - и такой знаменитый человек, именем которого даже назван большой пароход. Правда, в Соломбале Петр Первый построил первые морские корабли, которые ушли под русским флагом за границу. И все-таки... Вечером Андрей потащил нас на кладбище. Оно находилось за Соломбалой и было похоже на все другие русские кладбища - тихое, заросшее ольхой и березой, черемухой, рябиной и ивовыми кустами. Тут росли трубчатая бадронка, сочная сладкая пучка, дурманящая до головокружения нежно-желтая душмянка. В ботанике все эти цветы и травы, вероятно, имеют другие названия. За небольшой кладбищенской церковью, в тесной металлической ограде, лежал большой обтесанный камень. На камне - крест и адмиралтейский якорь. И высечено: "Корпуса штурманов подпоручик и кавалер Петр Кузьмич Пахтусов. Умер в 1835 году, ноября 7 дня. От роду 36 лет. От понесенных в походах трудов и д...о..." Андрей снял фуражку. Мы с Володей летом шапок не носили. - Тут ошибка, - сказал Андрей. - Когда Пахтусов умер, ему было тридцать пять лет. - А что означают буквы "и д... о..."? - Отец говорил, что буквы означают "и домашних огорчений". "И домашних огорчений..." В нашем мальчишеском представлении Пахтусов был счастливцем, потому что он плавал на корабле по просторам холодного Ледовитого океана, переживал приключения и подвергался опасности. Возвращаясь домой с кладбища, Андрей рассказывал нам о Нансене и Амундсене, о Седове и Русанове, о Брусилове и капитане Скотте. Он говорил о Новой Земле и Шпицбергене - Груманте, о Земле Франца-Иосифа и Гренландии. Он рассказывал горячо, вдохновенно и пространно, и можно было подумать, что он сам путешествовал со знаменитыми полярниками и сам открывал все эти арктические острова и архипелаги. Да, Андрей тоже был счастливцем. У него была заветная мечта, у него была Арктика - страна, которую он будет завоевывать и исследовать. Он будет плавать капитаном на больших ледоколах. А у нас с Володей были только полуаршинная игрушка - шхуна, тяжелая шлюпка "Фрам" да старый поморский карбас, на котором мы с отцом выезжали рыбачить. Эти посудины, как их называл мой отец, мы считали нашими кораблями. Пока мы еще играли. Но мы тоже мечтали о больших, настоящих кораблях. Однажды вечером Володя пришел ко мне и сказал: - Завтра пойду чистить котлы. Буду зарабатывать деньги. Хочешь со мной? - Где, какие котлы? - На пароходе, паровые котлы. - На настоящем пароходе? А как их чистить? Ты умеешь? - Научат. - Это хорошо, - сказал я Володе. - Я тоже пойду с тобой. На другой день мы пошли в морское пароходство, и там нам дали бумагу направление чистить котлы на ледоколе, название которого привело нас в трепетный восторг: "Георгий Седов". Тогда "Седов" еще не участвовал в поисках итальянской экспедиции Нобиле, не доходил до самых высоких широт Арктики и не совершил своего героического двухгодичного дрейфа. Но он носил имя отважного русского полярника, погибшего на пути к Северному полюсу. Мы поднялись по трапу, переживая все треволнения, какие только могут быть у ребят нашего возраста. Второй механик дал команду машинисту проводить нас в кочегарку. Машинист сунул нам в руки молотки, шкрабки и щетки и, показав на лаз в котле, равнодушно сказал: - Полезай и чисть! Все было буднично и скучно. А мы ждали... Но главное - мы не знали, что и как чистить. - А как? - залезая в котел, спросил Володя. - Молоток есть? Ну и стучи по стенкам, да осторожно, отбивай накипь и чисть! Потом проверю. Да чисть так, чтобы как чертов глаз блестело. А потом регистр будет принимать. Мы отбивали накипь обоюдозаостренными молотками и чистили шкрабками и щетками. Но ничего у нас не блестело. Как блестит чертов глаз, мы не знали. И не знали, кто такой регистр, который будет принимать нашу работу. Как мы перемазались, об этом мы узнали потом, на палубе, взглянув друг на друга. Машинист потрепал Володю по чумазой щеке и сказал: - Молодцы! Грязь и мазут на наших лицах и куртках, очевидно, убеждали его, что мы трудились на совесть. На палубе я увидел вдруг своего родственника. Как это я мог забыть о том, что на "Седове" старшим механиком плавает Георгий Алексеевич! - Ты что, у меня котлы чистишь? - спросил он. Я смутился и даже забыл поздороваться. - Эх, замазались-то как! Ну ничего, теперь чистите, а потом и сами будете плавать вот на таком ледоколе в Арктику, - подбодрил Георгий Алексеевич. Пойдем ко мне в каюту, я велю чайку принести. Каюта старшего механика была небольшая, но уютная и веселая. На койке лежал баян. Я знал, что Георгий Алексеевич любил музыку. Нас удивили в каюте манометры - приборы для измерения давления в котле, точно такие же, какие мы видели в котельном отделении. Стармеху, чтобы знать давление в котлах, не нужно было даже выходить из своей каюты. Мы сидели в каюте у самого старшего механика, пили с ним чай и затаенно ликовали: будет о чем рассказать ребятам с нашей улицы. В дверь постучали, и в каюту широко шагнул высокий и плечистый усатый моряк. - Это что у тебя за гости, Алексеич? - Котлы у нас чистят, - ответил стармех. - Вот этот мне родственником приходится. Знакомьтесь, Владимир Иванович! Я встал, смущенный, и протянул руку. - Ты что же, начальник пароходства, что капитану первым руку суешь? усмехнулся моряк и отрекомендовался: - Капитан Воронин. Я еще больше смутился. Капитан? Володя тоже вскочил. Мы так и стояли, немного испуганные, не веря своим глазам. Мы видели капитанов, но ни с одним не были знакомы. Так я впервые увидел Владимира Ивановича Воронина, впоследствии на весь мир прославившегося своими походами на ледоколах "Сибиряков" и "Челюскин". Потом я чистил котлы еще на многих пароходах - на "Малыгине", на "Соловках", на "Софье Перовской" - и на буксирах. Все это были корабли моего детства, и на них я впервые изучал корабельную науку. Но детство уходило. Последним судном моего детства и первым в начинающейся взрослой жизни был ледокол "Владимир Русанов". На него я пришел практикантом из морской школы. И на нем в первый раз вышел в море, в свой первый рейс. Много было на "Русанове" бывалых и опытных моряков. И самым опытным среди них был ледовый капитан Борис Иванович Ерохин. Это о нем, о его смелости и выдержке, писал друг Ерохина известный детский писатель Борис Житков. Своим примером капитан Ерохин воодушевил команду на подвиг при тушении горящего и готового взорваться у архангельского причала парохода, груженного бертолетовой солью. "Горел не пароход, сам Ерохин горел, сказал Житков. - Этим чувством был подперт его дух". Далеко-далеко уплыли корабли детства. В жестоком морском бою героически погиб мой друг Андрей Семенов, командир корабля, торпедированного фашистской подводной лодкой. По всему свету плавают товарищи по морской школе, по старинной морской слободе Соломбале. Уплыли корабли. Но чудесный и драгоценный груз оставили они мне. Это память о море, о заполярных рейсах, о полуночном солнце и новоземельских птичьих базарах, о далеких бухтах, рейдах и причалах. Потому всегда так волнует меня время навигации, призывные корабельные гудки, приказы капитана порта.

Евгений Степанович КОКОВИН

ЛЕСОКАТ

Осенью 1929 года в редакции газеты "Правда Севера" произошло событие, взволновавшее всех сотрудников. Пропал очеркист. Он не явился в редакцию один день, другой, третий... Дома его тоже не оказалось. Накануне исчезновения ему был заказан большой очерк. Обеспокоенный секретарь редакции предлагал редактору обратиться в больницы и в милицию. - Подождем, - неопределенно сказал редактор. - Может быть, найдется. Но прошло еще два дня, а очеркиста не было.

Евгений Степанович КОКОВИН

МАЛЕНЬКИЙ ЛОДОЧНИК

Был первый час ночи, когда Гайдар вышел из трамвайного вагона на конечной остановке в Соломбале. Корреспондент краевой газеты, он по заданию редакции ездил на дальний лесопильный завод в Маймаксу. Гайдар устал, а еще предстояло перебраться через широкий рукав Северной Двины - реку Кузнечиху. Июньская белая ночь была тихая, безоблачная и прохладная. Над Кузнечихой чуть дрожал легкий и прозрачный низкий росистый туман. За Соломбалой, на северо-востоке, заря заката, не угасая, уже переливалась в зарю восхода. Гайдар вышел на берег и досадливо чертыхнулся. Маленький речной пароходик "макарка" пересекал реку в сторону города. Значит, теперь, в ночное время, его нужно ожидать целый час. Далеко за фарватером Северной Двины в первозданной тишине монотонно и чуть слышно погромыхивала землечерпалка. Огромный океанский лесовоз-иностранец неторопливо шел вверх по реке, минуя город, к лесобирже под погрузку. Труба была желтая с голубой полосой марки (по этим цветам Гайдар и определил, что пароход не советский). В Архангельске он жил немногим более полугода, а навигация открылась всего лишь полтора месяца назад. И все-таки Гайдар уже начинал разбираться в морских и портовых делах. Журналистика обучает всем профессиям. Ему нравился простор Северной Двины. И сейчас, глядя на плывущую громадину иностранного лесовоза, он с улыбкой вспомнил узенькую и тишайшую речку Тешу в далеком и родном Арзамасе. Там дома ниже этого океанохода. - Товарищ, садись, поедем! - услышал он откуда-то снизу, из-под помоста пристани, сипловатый, но сильный голос. Дощатый настил лежал на высоких сваях. Под настилом, обегая столбы, мирно поуркивали чистые струи воды. Слева у пристани стояли две лодки. Одна почти наполовину залезла под помост. С кормы ее поднялся невысокий, давно не бритый мужичок. Он и звал Гайдара на перевоз. На второй лодке, что уткнулась носом в берег, сидел мальчик лет десяти, удивительно белоголовый и белобровый, с ярко-синими глазами. Лицо его сильно загорело и обветрело. Должно быть, дневное солнце так же щедро золотило его лицо, как и выбеливало брови и волосы. - А ты тоже перевозишь? - спросил Гайдар, спускаясь с пристани на берег. - Перевожу. - Тогда поедем, - Гайдар шагнул в лодку мальчика. - Енька, перебиваешь! - сердито закричал второй перевозчик. - Я ж раньше тебя подъехал. Смотри, Енька, припомню! Мальчик виновато посмотрел на перевозчика, потом на незнакомого пассажира. - Дядя, - сказал он, - Хлопин в самом деле раньше меня приехал. Вы пересядьте к нему. - Нет, я поеду с тобой, - сказал Гайдар. - Поехали! - Дядя, а можно немножко подождать? - спросил мальчик. - Может быть, еще пассажиры подойдут. А то одного везти невыгодно. - Что? - Гайдар посмотрел на мальчишку, хотел рассердиться. - Невыгодно?.. Повысив голос, он подумал, что мальчик испугается. Но тот смотрел на пассажира спокойно и выжидающе. Резкое сочетание молочной белизны волос и кофейного лица с яркими васильковыми глазами вблизи еще больше удивило Гайдара. Как бы в раздумье, он спросил: - Тебя зовут Енька? Евгений?.. - Енька, - подтвердил мальчик. - Знаешь, Енька, - сказал Гайдар и показал рукой на другой берег, - там лежит больная девочка. А я доктор, и мне нужно поскорее к ней приехать. Понимаешь? - Тогда поедемте, - Енька встал и, упершись веслом в песок, решительно оттолкнул лодку от берега. Потом, действуя так же заправски, он сел и начал яростно грести: левым веслом вперед, правым - назад. Почти на месте лодка волшебно быстро развернулась. Едва удерживая равновесие, Гайдар стоял и изумлялся сноровке маленького гребца. - Давай я сяду, - потянулся он к веслам. - Зачем же, - сказал Енька. - Вы деньги платите. Это у нас пассажиры гребут, когда народу много. Тогда они не платят. - Я все равно заплачу, - усмехнулся Гайдар. - Нет, - сказал Енька. - Лучше я сам. Вдруг он поднял голову и хитро взглянул на Гайдара. - Дядя, а я ведь знаю, вы совсем и не доктор. - Как ты знаешь? - Такие доктора не бывают, - убежденно заявил Енька. - Я всех докторов в Соломбале знаю. - Так-таки всех? - Гайдар сделал вид, что удивляется. - До единого, - серьезно подтвердил Енька. - Даже военного из полуэкипажа... Трифонов его фамилья... Представительный такой и строгий. В кителе со светлыми пуговицами ходит и в фуражке с "крабом", хоть и доктор. Он к нам приходил, у нас мать больная. - А что с ней? - спросил Гайдар. Мальчик перестал грести и оглянулся. Потом резко затабанил левым веслом, направляя лодку на курс значительно выше пристани, с поправкой на быстрое течение. В этом Гайдар тоже увидел опыт и сноровку лодочника. - Порок сердца у нее и припадки, - сказал Енька, не забыв о вопросе Гайдара. А ты часто сюда приезжаешь? Не-е, не часто, только ночами. Днем не разрешают, гонят, а то и штрафуют. Да и днем два парохода через каждые пятнадцать минут ходят. Енька помолчал, усиленно гребя, потом спросил: - А девочка эта - ваша дочка? - Какая девочка? - удивился Гайдар. - Которая больная лежит. - Нет, я пошутил. У меня не дочка, а сын, маленький. Давай-ка я тебя сменю. Енька беспрекословно встал. Но пока Гайдар садился на его место, неожиданно правое весло выскользнуло из уключины, и стремительное течение подхватило его. Секунда, две-три - и весло уже было в нескольких метрах от лодки. - Эх, дядя, - с легкой укоризной сказал Енька. - Шляпы мы с вами. - Это верно, шляпы, - огорченно согласился Гайдар, тщетно пытаясь дотянуться другим веслом до весла, уносимого течением. - Не-е, так не выйдет, - сказал Енька. - Так его не словишь. Только лодку далеко снесет. Вот еще несчастье! Сейчас я его... Он быстро стянул рубашку, поставил босую ногу на борт, подскочил и головой вперед бросился в воду. Гайдар даже не успел крикнуть его имя. Енька плыл быстро, саженками, высоко поднимая вверх то одну, то другую руки. Гайдар взволнованно и с восхищением следил за пловцом, который не побоялся ни ночного холода, ни быстрины на многометровой глубине. - Боевой мальчишка, - прошептал он. Тем временем Енька ухватил весло, сильным толчком направил его в сторону лодки и уже на боку, рывками, поплыл следом. Даже в том, что толкал он весло в лопасть, рукояткой вперед, сказывалась смекалка мальчика. Несколько раз подталкивал Енька весло, пока оно не ткнулось в лодочный борт. Гайдар вытащил его и помог мальчику забраться в лодку. - Замерз небось? - Не-е. Мы часто вечерами купаемся, - сказал Енька, натягивая рубаху и садясь за весла. - Сейчас согреемся. А снесло все-таки порядочно. Ничего, мы быстро, дядя... - Ты не торопись, - сказал Гайдар. - Не к спеху. Минут через пятнадцать лодка подошла к пристани, у которой все еще стоял пригородный пароход. - С приключениями, и все равно быстрее, - сказал Гайдар. Он подал Еньке рубль. - Ой, что вы, дядя! - испугался мальчик. - У меня столько и сдачи нету. - А сдачи и не надо, - сказал Гайдар и потрепал Енькины белесые волосы. Забирай все. Молодчага! - Не-е, дядя. Это очень много. Постойте тут, я мигом на пароходе разменяю. - Не надо, - сказал Гайдар. - Я пошел. До свидания, отважный лодочник! Енька долго еще стоял с рублем в руке и смотрел вслед пассажиру. А Гайдар поднялся на высокий городской берег, помахал кепкой маленькому лодочнику и восхищенно подумал: "С такими ребятами не пропадешь!"

Евгений Степанович КОКОВИН

МАЛЫЙ МУЗЕЙ РЕВОЛЮЦИИ

Долгие годы стоял он в затоне на приколе. Давно отслужил свою службу маленький буксирный пароходик, ветеран речного флота. С давних пор в его однотопочном котле не поднимали пар и малярные кисти не прикасались к его поржавелым бортам. Не многие ныне плавающие речники и работающие судоремонтники помнят те времена, когда "Геркулес" таскал на буксире по реке баржи, соперничал с другими пароходами в скорости хода, в зычности гудка и в лихости подхода к причалу. Стоял старик на приколе, никому теперь уже не нужный и забытый. Зимой, когда на других судах шёл горячий ремонт, вокруг "Геркулеса" даже не окалывали лёд. С открытием навигации все пароходы, теплоходы и катера покидали затон, а он оставался у причала, и вид у него был грустный, словно обиженный. Вспомнили о нём однажды осенью, перед ледоставом, когда реку заполнила шуга. Начальство решило, что напрасно старый буксир занимает место. Места и в самом деле не хватало другим судам, а флот разрастался. "Геркулеса" вывели из затона и поставили у обрывистого берега выше затонского посёлка. "Постоит до весны, - сказал директор затона, - а там..." Зазвонил телефон. Директор не договорил, но всем находившимся в кабинете и так было понято, что ждёт "Геркулеса" весной. Конечно, его ожидала судьба всех старых, непригодных судов - на слом, на резку, в металлолом. В полном одиночестве дремал обречённый старый труженик, прижатый нарастающим льдом к берегу. Обильный снег, словно тентом, покрывал его палубу, рубку, машинный кап. Несколько дней поселковые ребята катались на коньках по замёрзшей реке. Но скоро снег толстым слоем покрыл и лёд. В воскресенье мальчики вышли на реку с лопатами и метлами, чтобы устроить каток - расчистить ледяную площадку. - Смотрите, ребята, - сказал Костя Глушков, - какой-то буксир прибило... - Это "Геркулес". Его не прибило, а привели сюда из затона, - отозвался всеведущий Рудик Карельский, сын главного механика. - Весной резать будут, старый потому что... - Пойдём посмотрим. Может быть, там пока теплушку сделаем. Греться будем и лопаты хранить. Костя взвалил лопату и метлу на плечо. Спустя минут десять шумная толпа уже хозяйничала на заброшенном пароходе. Ничего заслуживающего внимания ребята на "Геркулесе" не нашли. - Котёл под давление не годится, вся арматура снята, - деловито сказал Рудик. -Машину тоже обобрали. - А в каюте хорошо. Если времянку поставить, будет тепло! - сказал Володя. - А нам больше ничего и не нужно, - заметил Костя. - У нас в сарае есть старая печка. Ребята очистили палубу от снега, в каюту притащили железную печку-времянку и фонарь "летучая мышь". Печка нещадно дымила. Приходилось открывать иллюминатор. Однажды, когда мальчики грелись у печки, а в иллюминатор с посвистом задувал ветер, послышался скрип сходни, потом хрипловатый голос: - Эй, на "Геркулесе"! Кто тут живой? Самозваная команда притихла. Костя предупредительно поднял руку: "Тише!" - Что, уже резать пришли? - снова послышался тот же голос. Костя поднялся по трапу и приоткрыл дверь. На палубе, сняв ушанку и отряхивая её от снежных хлопьев, стоял похожий на Деда Мороза затонский старожил Мигалкин, судоремонтник-пенсионер. В бороде его искрились снежинки. - Ты чего тут? - удивлённо спросил Мигалкин. - Да так, ничего, - смущённо замялся Костя. - Здравствуйте! - Коли не шутишь, здорово! А я уж подумал, не автогенщики ли явились. Будто рановато, да и резать тут не с руки. Кран сейчас не подведёшь, да и вообще... Старик неторопливо надел шапку, расстегнул полушубок и, вытащив пачку "Прибоя", огляделся. Должно быть, его удивил порядок на палубе. - Так что же ты тут делаешь? Вижу, и камелёк горит. По-хозяйски. Только вот дым из двери валит. Почему так? - А мы тут греемся. Каток расчищаем и греемся. Старик спустился в каюту, осмотрел камелёк и сказал: - Нет, не по-хозяйски. Тяги нету, труба низко выведена. Глаза ест. Ух, сколько тут вас! А обогрев-то плохой! - А что нужно сделать? - спросил Рудик. - Вы нам только скажите, мы и сделаем. - Говорю, труба очень низко. Наращивать трубу надо. - А у нас больше трубы нету, - пожаловался Рудик. - Трубу найдём, - сказал Мигалкин. Он помолчал, закуривая, вздохнул, словно вспомнил что-то. - А я даже испугался было. Что такое - у "Геркулеса" дым? Пожар не пожар, а резать не время Весной будут резать. А жалко! - Он же старый, - сказал Рудик Карельский, - никуда уже не годен... - Это верно, старый, - согласился Мигалкин. - Старый, зато заслуженный. Пароход, можно скачать, геройский. Он, может, ордена боевого Красного Знамени достойный! - Ордена? - удивились ребята. - За что?.. - То-то и оно - за что? - Мигалкин снял ушанку, присел. - Вы думаете, "Геркулес" только баржи таскал? А вот и не только. Он, если хотите знать, в гражданской участвовал, воевал против белогвардейцев и интервентов. На нем орудие и пулеметы были. Когда белые на своих судах вверх по реке хотели прорваться, "Геркулес" им дорогу преградил. Больше двух часов шёл бой на реке - не пропустили белых и англичан. Были в этом бою на "Геркулесе" убитые и раненые. Потом к нашим в подкрепление прибыли балтийские моряки и путиловские рабочие из Петрограда. Ещё и другие бои вёл этот пароходик... А один раз под огнём белых доставил на наши позиции боеприпасы. Как раз успел вовремя, когда стрелять уже было нечем и наши отходить собирались. Вот тогда осколком снаряда убило капитана "Геркулеса" Василия Гавриловича Прилуцкого. Понятно вам, какой это буксир?.. Молча слушали мальчики старика. - А потом что? - спросил Костя. - Потом залатали пробоины, что от белогвардейских снарядов остались. Это уже когда Советская власть у нас полностью установилась. Плавал "Геркулес" ещё лет тридцать, баржи буксировал. Ещё и в Отечественную войну трудился. Мигалкин рылся в карманах полушубка и пиджака и никак не мог отыскать спички. Костя подал ему свою коробку. - Так зачем же его резать? - спросил он. - Затем, что бесполезный стал. На металл, - сказал Рудик. - Знаешь, сколько металла нужно! Мигалкин молчал, о чём-то раздумывая. - Он же революционный пароход, - сказал Костя. - Всё равно как броненосец "Потёмкин", - добавил Володя. - Как "Аврора"! - закричали другие ребята. - Сказали тоже, как "Аврора"! - засмеялся Рудик - А и верно, как "Аврора", - сказал Мигалкин. - Наша маленькая "Аврора". Моя воля, я бы не стал "Геркулеса" на металл сдавать. Сохранил бы для тех, кто революции и гражданской войны не видел. Сохранил бы для закалки революционного металла в душе человеческой. Такой металл нам тоже нужен! Старик даже сам удивился, как это у него такие слова нашлись. А ребята не заметили его смущения, загалдели: - Его бы в музей превратить. - Сюда бы экскурсии стали ходить, как на "Аврору" и в Музей Революции. - Директор не разрешит, - сказал Рудик. - В затоне план по сдаче металлолома. - План-то оно, конечно, план... - раздумчиво заметил Мигалкин. - А вот, может, этот буксир не только металлолома, а и всякого золота нам дороже. Вы ко мне, ребята, за трубой приходите. До весны ещё далеко. Обогреем пароход, тогда каюту помоете. - Хорошо бы здесь повесить портрет капитана, который погиб... Косте Глушкову "Геркулес" уже виделся настоящим музеем. - У Василия Гавриловича дочь жива, - вспомнил Мигалкин. - Если ей написать, может быть, карточку пришлёт. - А карточку увеличить или перерисовать, - сказал Костя. - И назовём буксир Малым музеем Революции! - Ребята, пойдем к директору школы, расскажем о "Геркулесе", а он директору затона позвонит. - Лучше прямо самим к директору затона. - В случае чего, вы, парни, в райком партии, - посоветовал Мигалкин и подмигнул: - Вас там раньше всех других примут. И я тоже слово скажу: не годится, мол, заслуженное судно на слом. Мигалкин ушёл, напомнив ребятам, чтобы приходили за трубой. Когда возвращались домой, уже темнело. - Рудик, а твой батя не поможет? - спросил Костя. - Что ты! - отмахнулся Рудик. - Отец матери сказал: "Геркулес" - это наше спасение! По металлолому..." - А матери-то почему? Она ведь не в затоне работает. - Он маме всё говорит. Что-то на работе не получается - он дома сердится и говорит. Я-то всё слышу. Знаешь, Костя, другой раз даже жалко его. - А чего жалко? Он на доске Почёта! - Ох, Костя, Костя!.. Ничего ты не понимаешь! Тебе легко - у тебя батька только слесарь... А мой отец говорит, сам слышал: "К чёрту это главное механичество! Пойду токарить. Или стармехом на судно. У меня инженерного образования нет. А с меня требуют, чтобы все механизмы..." Вот тебе и доска Почёта! По просьбе ребят директор школы позвонил директору затона. - Да, - сказал директор после телефонного разговора, - к сожалению, ничего не получается. План по сдаче металлолома - это раз; где стоять пароходу вопрос, это два; кто его будет охранять, отапливать, нужны штатные единицы - это три... И вообще... - Да... - сказал Костя, когда ребята в растерянности стояли у школы. - И вообще... - Мигалкин сказал, что нужно в райком. - Пойдёмте сначала к Мигалкину. Он живёт рядом с нами. Старик сидел на кухне и чистил картошку. - Здравствуй, пионерия! - приветствовал Мигалкин ребят. - За трубой? Сейчас, сейчас... Есть у меня кусок, всё равно выбрасывать, всё равно в металлолом. - Товарищ Мигалкин, - в замешательстве начал Костя, - мы не за трубой. "Геркулеса" не разрешают... резать будут. - Значит, резать... А трубу в металлолом вместе с "Геркулесом". - Старик стоял, держа в руке нож, которым чистил картошку. - А может быть, и этот нож в металлолом?.. И всё металлическое. Нож переплавим, сделаем ложку. А картошку чем чистить? Нет, трубу в металлолом можно, а нож и "Геркулеса" нельзя. Тут думать надо. Что можно и что нельзя... Стояли в маленькой кухоньке пятеро мальчишек и старый судоремонтник-пенсионер, стояли и молчали, не зная, что делать. - А если трубу в металлолом и ещё что-нибудь в металлолом, - сказал Рудик, - тогда и буксир не нужно резать. - А что ещё? Труба да у нас две старые кровати в сарае, - вспомнил Костя. - А ещё что? - А сколько весит "Геркулес"? Мигалкин взял у Кости шапку. - Садись, пиши! Вот бумага. В тот же день ребята принесли директору загона письмо. Они сидели в кабинете притихшие и ждали решения директора. А он, чуть нахмурившись, читал: "..."Геркулес" - заслуженный, революционный пароход. Мы, ученики средней школы, просим его не резать и сохранить в память о героической борьбе наших отцов и дедов за Советскую власть, превратить пароход в Музей Революции. А мы всей школой обязуемся собрать для государства столько металлолома, сколько весит "Геркулес"..." Директор отложил письмо и с улыбкой оглядел мальчишек, сидящих около него полукругом. Он был молод и тоже не участвовал в гражданской войне. - Значит, музей... - Ну да, Малый музей Революции, - сказал Костя. - Так что, ребята, добро! Два хороших дела. Судно, конечно, нужно подновить. Поможем. А экспонаты для музея - дело ваше. По рукам, действуйте! И директор на прощание пожал руки маленьким делегатам. Я мог бы рассказать, как ребята собирают металлолом, как любовно, по-следопытски разыскивают старые фотографии, письма и газеты времён гражданской войны. Это лишь удлинит рассказ. Но я уже вижу, как наши мальчишки поднимают на маленьком заслуженном кораблике красный флаг - флаг с серпом и молотом на Малом музее Революции.

Евгений Коковин

МЫ ПОДНИМАЕМ ЯКОРЯ

- А вы знаете, что такое якорь?.. Этот вопрос даже обидел меня. Подумаешь, якорь! Да это известно каждому мальчишке, каждой девчонке, хотя бы они и жили за тысячу миль от моря и никогда не видели судна. А я за последнее время перечитал уйму морской литературы - штормовых романов, штилевых повестей, рейдовых рассказов и всевозможных абордажно-яхтенных учебников, словарей и справочников. Но я мог и не читать всех этих книг, чтобы ответить, что такое якорь. Весной я закончил десятилетку, получил аттестат зрелости и летом решил временно поработать в редакции местной газеты. Несколько дней назад меня вызвал заведующий нашим отделом и сказал: - Слушай, Ершов, есть возможность отличиться! Блистательная тема - море! Передовой теплоход "Амур" в прошлую навигацию получил переходящий вымпел. Капитан на нем опытный моряк. Команде "Амура" скоро присвоят звание экипажа коммунистического труда. Как, по-твоему, это тема?.. - Тема, - согласился я и загорелся: - Напишу очерк на подвал. - Если хорошо, то можешь писать на два подвала, - расщедрился заведующий. - Недавно "Амур" ушел в первый рейс. Вернется - сразу же отправляйся на него. А в эти дни почитай что-нибудь такое, о морях и океанах. Настройся, понимаешь, настройся! Я понимал. Когда рабочий день в редакции закончился, я поспешил в библиотеку. В тишайшем читальном зале я боролся со штормами, сражался с пиратами, гарпунировал китов. Я поднимался по трапам на палубы фрегатов, бригов, шхун, яхт, пароходов и теплоходов, заходил во все портовые города, на необитаемые острова, в гавани, бухты и лагуны. Из морских словарей я узнал, что флаг "А" по международному своду сигналов означает: "Произвожу испытание скорости", а ящичные суда (на последнюю букву в алфавите) служили для перевозки сыпучих грузов и теперь они не строятся. Если эти ящичные суда больше не строятся, то зачем они мне? Ну пусть, на всякий случай. А вдруг после очерка об экипаже коммунистического труда я надумаю написать исторический морской роман! Словом, я перегрузился морскими знаниями и романтикой сверх ватерлинии и эти знания взвивались над моим клотиком. Выражать свои мысли иначе я уже не мог. Вопрос о якоре мне задал на причале моряк. Я пришел сюда встречать теплоход "Амур", чтобы побеседовать с командой и потом писать очерк. С виду моряк мне понравился - высокий, плечистый, блондинистый, с открытым добрым взглядом. Было ему лет сорок. - Скажите, пожалуйста, - обратился я к нему, - "Амур" пришвартуется к причалу или бросит якорь на рейде? "Пришвартуется", "причал", "на рейде" - эти слова должны были свидетельствовать о немалых моих морских познаниях. Моряк чуть заметно поморщился, а потом загадочно усмехнулся, но ответил тоже вежливо хрипловатым, но приятным баском: - "Амур" - теплоход грузо-пассажирский. На нем находятся пассажиры, и он, конечно, подойдет к причалу. Затем последовал этот странный - глупый или каверзный - вопрос: "А вы знаете, что такое якорь?" Придав себе вид обиженного, я ничего не ответил. Я уже не школьник, чтобы меня экзаменовать. Пусть не думает, что я уж совсем ничего не смыслю в морском деле. Правда, я не моряк, и мне никогда не приходилось бывать в море. Я, как уже говорил, только собирался написать о моряках "Амура" очерк для нашей газеты. Для этого и штудировал произведения маринистов и учебники морской практики. А может быть, моряк хотел посмеяться, разыграть меня? Я знал, за моряками такое водится. Любят подшутить над невеждами и новичками. Но хотя я не бывал в море, хотя вид у меня был совсем не моряцкий, невеждой я все же себя не считал. Во всяком случае драить наждачной шкуркой тот же якорь или колосники меня никто бы не заставил. Мы стояли на причале, к которому прижимались каботажные теплоходы, неуклюжие лихтеры и грязноватые работяги-буксиры. Нежнейший юго-западныи ветерок чуть заметно шевелил флаги и вымпелы на бесчисленных мачтах и флагштоках. Он был бессилен приподнять даже легкую сухую материю. Безмятежная вода гавани была неопределенного цвета, и я, забыв о моряке, раздумывал, как буду такую воду изображать. В голову лезли тысячу раз использованные "плавные воды", "зеркальная гладь", "чистые струи", "отраженные облака" и прочий словесный балласт. Не знаю, что в эти минуты выражало мое лицо, но только моряк сказал тем же хрипловато-мягким баском: - Вы, я вижу, обиделись. Но в самом деле нехорошо говорить "бросить якорь". Якорь - это символ! Как чудесно сказал один писатель: "Якорь символ надежды". От якоря очень часто зависит участь судна, хотя он и небольшой по сравнению с самим судном. И ни один корабль, заметьте, без якорей в море не выйдет. Кроме того, якорь - материальная ценность, он стоит не так уж дешево. Зачем же его "бросать"? Якоря бросают только в романах и нередко даже в морских газетах. А моряки якоря отдают. Я внимательно слушал незнакомца. Вот это здорово, черт возьми! Я бы, наверное, в своем очерке тоже "бросил якорь" или наплел еще какую-нибудь околесицу, а потом моряки надо мной потешались бы. Книги - дело хорошее, но, оказывается, чтобы писать, нужно, кроме книг, знать еще и кое-что другое. - Скажите, а какой писатель назвал якорь символом надежды? - спросил я. - О, это отличный писатель-маринист, - ответил моряк. - Джозеф Конрад. Читали?.. Это не якоребросатель. Конрад сам моряк, судоводитель и хорошо знает жизнь моряков. Оказывается, этот моряк не профан и в литераторе. Совсем неплохо бы познакомиться с ним поближе. - Вы интересовались "Амуром". Вы, вероятно, из редакции? Хотите что-нибудь написать? Удивительно, как он угадал? Неужели по моему виду можно заключить, что я из редакции? Кроме того, он раскусил мой замысел, вернее - задание, которое мне дали в редакции - Вообще-то я работаю в редакции, - уклончиво ответил я и стыдливо соврал: - Но здесь по другому делу... встречаю знакомого, он приезжает на "Амуре"... А писать о моряках не собираюсь. Я и в море никогда не бывал. Последние слова были святой правдой. Моряк оживился. - А вы сходите в море, ну хотя бы на один рейс. Тогда напишите. Может быть, станете нашим советским Станюковичем. - Он протянул мне руку: Капитан "Амура" Краев. Капитан "Амура"?.. Я стоял пораженный, даже забыв протянуть в ответ свою руку. - Как же так?.. "Амур" идет с моря, а капитан... а вы на берегу... - Ничего особенного. Только вернулся из отпуска. А сейчас за меня на судне старпом. Я пожал капитану Краеву руку и тоже представился: - Вячеслав Ершов, корреспондент местной газеты. - Очень хорошо, очень приятно. Так собирайтесь с нами на "Амуре" в следующий рейс. Покачаетесь, посмотрите, и пусть будет ваш якорь чист. Капитан взглянул на часы и попрощался. Он пошел к проходным воротам, пошел не вразвалочку, не враскачку, а спокойной походкой нормального человека. Почему-то считается, что все моряки должны ходить вразвалку. Я многое прочитал о море и о морской практике, и все-таки в разговоре с первым встречным моряком попал впросак "бросил" якорь, а его можно только отдавать. "Пусть будет ваш якорь чист", - сказал мне капитан "Амура". Позднее я узнал: "якорь чист" - значит, якорная цепь свободно прошла клюз и якорь без задержек поднят. Судно уходит в море. И я решил последовать совету капитана Краева. пойти на "Амуре" в рейс. Скоро мы поднимем якоря.

ЕВГЕНИЙ КОКОВИН

ПОЛЯРНАЯ ГВОЗДИКА

Повесть-путешествие

Живут на нашем Севере Сказки и Легенды, смелые и героические, затейливые и мечтательные, светлые и улыбчивые. Великое множество их, сестриц-волшебниц. Весело и вольготно живут они в теремах резных-узорчатых, в простых крестьянских избах и на сценах сельских клубов, на рыбацких станах, в чумах и на базах оседлости пастухов-оленеводов. И владеют Сказки и Легенды на Севере огромными землями. От древнего города Великого Устюга раскинулись их владения по могучей и раздольной Северной Двине, по медвежьим берегам Беломорья, по неохватным ягельным1 просторам ненецкой тундры до самого Камня-Урала и по далеким заполярным островам до хмурого и сурового батюшки Груманта-Шпицбергена. Много-много сказок и легенд, былин и сказаний на Севере, но никто не знает их больше, чем старый Степан Егорович Поморцев.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Лев Колодный

Цикл "Ленин без грима"

По чужому паспорту

За границу летом 1900 года Владимир Ильич Ульянов выехал по заграничному паспорту, выданному на имя, данное ему отцом и матерью. К тому времени у него было много других имен. В рабочих кружках звали Николаем Петровичем. В студенческом питерском кружке марксистов из-за ранней лысины - Стариком. В московских кружках - Петербуржцем. Первые книги вышли под псевдонимом Владимир Ильин, причем, как мы помним, полиция хорошо знала, кто скрывается под этим псевдонимом. В германском городе Мюнхене наш герой тайно зажил как господин Мейер. Под этой кличкой нашла с большим трудом мужа приехавшая за границу из ссылки Надежда Константиновна, полагая, что супруг скрывается по паспорту на имя чеха Модрачека в городе Праге. В Чехии, однако, конспиратора не оказалось. При встрече с Крупской настоящий Модрачек догадался: "Ах, вы, вероятно, жена герра Ритмейера, он живет в Мюнхене, но пересылал вам в Уфу через меня книги и письма". Из Праги покатила Надежда Константиновна в Мюнхен. Нашла по данному ей адресу пивной бар, за стойкой которого оказался герр Ритмейер. Он не сразу сообразил, что хочет от него незнакомая женщина, не признавшая в нем своего мужа. "Ах, это верно жена герра Мейера, - догадалась супруга бармена, - он ждет жену из Сибири. Я провожу". И проводила в квартиру, где за столом заседали Владимир Ильич, его старшая сестра Анна и друг-соратник Юлий Мартов... "Немало россиян путешествовало потом в том же стиле, - вспоминала тот эпизод Надежда Константиновна, - Шляпников заехал в первый раз вместо Женевы в Геную: Бабушкин вместо Лондона чуть не угодил в Америку". Молодая супруга бывшего присяжного поверенного, нигде не служившая и не получавшая жалованья, могла колесить по Европе, а обосновавшись там, вызвать мать-пенсионерку, помогавшую вести хозяйство. Паспорт и деньги у наших революционеров находились, чтобы из Москвы и других городов России перебираться в сытые, ухоженные города Европы, где, засучив рукава, они принимались подталкивать родину к революции. После приезда жены в образе жизни Владимира Ильича произошло несколько метаморфоз. Если до ее появления в Мюнхене пребывал он без паспорта, без прописки под именем Мейера, то после воссоединения с Надеждой Константиновной появился паспорт на имя болгарина доктора юриспруденции Мордана К. Иорданова, презентованный болгарскими друзьями, социал-демократами. Конспирация проявлялась и в том, что вся корреспонденция между заграницей и Россией шла через чеха Модрачека в Праге. От него только по почте она попадала в руки нелегала в Мюнхене. Жили Иордан К. Иорданов и его супруга тихо-тихо в предместье, круг их общения строго ограничивался проверенными людьми. Просидев четырнадцать месяцев в камере дома предварительного заключения, отбыв от звонка до звонка три года ссылки в Восточной Сибири, угодив затем на десять дней еще раз в дом предварительного эвключения за нелегальный проезд из Пскова через Царское Село в Питер, Владимир Ильич, по-видимому, твердо решил никогда больше не подвергать себя арестам. В отличив от, скажем, товарищей Дзержинского, Сплина, которые неоднократно довершали побеги из ссылки, Ленин, отсидев срок исправно, даже не помышлял бежать, хотя сделать это было сравнительно несложно. Выйдя на свободу, хорошо зная, чем ему предстоит заниматься, а именно изданием подпольной общерусской партийной газеты, будущий редактор отлично понимал, что выпускать ее в России практически невозможно. Подготовленную там к выпуску нелегальную газету ждала участь "Рабочего пути", изъятого полицией перед самым выходом в свет. Хорошо помнил Владимир Ульянов, чем закончился первый съезд новорожденной социал-демократической партии, состоявшийся, когда он пребывал в Шушенском, в Минске. На него собралось девять делегатов. Новоявленных членов ЦК полиция арестовала, как и почти всех делегатов исторического съезда. Поэтому, ответив на вопрос "Что делать?" в известном своем сочинении, его автор понимал: общерусскую газету и партию можно поставить на ноги только за границей. Поэтому уехал надолго в Европу, развив там невероятно бурную деятельность. Живя в эмиграции, господин Мейер находит типографию, добывает нелегальным путем русский шрифт, обзаводится корреспондентами и агентами. В конце 1900-го выходит долгожданный первый номер известной всем "Искры" с эпиграфом из Александра Пушкина "Из искры возгорится пламя!", а также журнал "Заря"... Для издания журнала владельцу типографии предьявлялся паспорт на имя Николая Егоровича Ленина, потомственного дворянина. К тому времени законный владелец паспорта пребывал на том свете. Как выяснено историком М. Штейном, у умиравшего коллежского секретаря паспорт был взят дочерью Ольгой Николаевной и передан подруге Надежде Крупской. Иными словами - паспорт таким образом украли. Документ попал в умелые руки. Они подделали год рождения. Фотографий тогда на паспортах не полагалось. Владелец фальшивого паспорта подписал свою статью в журнале "Заря" новым псевдонимом - Николай Ленин, войдя под этим чужим именем в историю. Как видим, обман в самой разной форме стал образом жизни пролетарского революционера. К тому времени за редактором "Искры" числилось много других псевдонимов: К. Тулин, К. Т-н, Владимир Ильин... Всего же их исследователи насчитывают более 160... Но из них Н. Ленин стал самым известным, а причиной его появления послужило не пристрастие к сибирской реке Лене, не к женскому имени Лена, а конспиративная операция, связанная с хищением паспорта. Имея этот документ, а также свой, выданный в Питере паспорт, тем не менее Владимир Ульянов обосновался под именем Мейера, причем без паспорта на это имя. Такое в тогдашней Германии было возможно. Как уже говорилось, поначалу жил Владимир Ильич, он же герр Мейер, без прописки у партайгеноссе Ритмейера. "Хотя Ритмейер и был содержателем пивной, но был социал-демократ и укрывал Владимира Ильича в своей квартире. Комнатешка у Владимира Ильича была плохонькая, жил он на холостяцкую ногу, обедал у какой-то немки, которая угощала его мельшпайзе. (То есть мучными блюдами. - Ред.). Утром и вечером пил чай из жестяной кружки, которую сам тщательно мыл и вешал на гвозде около крана". В этом описании биограф Ленина Н. Вапентинов видит стремление Надежды Константиновны "прибедниться", нарисовать образ, который бы соответствовал представлениям масс об облике пролетарского вождя, полагающих, что их кумир должен был хлебнуть лиха. Отсюда в ее воспоминаниях мы постоянно встречаем "комнатешку" вместо комнаты, "домишко" вместо дома и так далее. На самом же деле никаких лишений у Ильича и до приезда жены и после не существовало. Просто герр Майер не придавал особого внимания быту и столовался у нещедрой на выдумки соседки - немецкой кухарки, потчевавшей постояльца германскими пирогами и пышками, повидимому, ни в чем не уступавшими полюбившимся ему сибирским аналогам, шанежкам и т.п. Ульянов-Мейер мог себе позволить обедать каждый день и в ресторане, пить чай не из жестяной, а фарфоровой чашки, жить в отдельной квартире, а не "комнатешке". Будучи редактором "Искры", он начал впервые получать постоянно жалованье, такое же, как признанный вождь Плеханов. Что позволяло жить безбедно, как буржуа. Время от времени поступали литературные гонорары, порой крупные - в 250 рублей. В тридцать лет сыну продолжала присылать деньги мать Мария Александровна. Когда начала выходить "Искра", из Москвы Мария Александровна переслала 500 рублей с редактором "Искры" Потресовым. Последний ошибочно полагал, что эти деньги передавались для газеты... Ему и в голову не могло прийти, что столь большую сумму шлет на личные расходы великовозрастному сыну мама. Надежда Константиновна служила при "Искре" секретарем, ее вписали в паспорт Иорданова под именем Марица. Прожив месяц в некоей "рабочей семье", доктор Иорданов с женой Марицей сняли квартиру на окраине Мюнхена в новом доме. Купили мебель. Если у Надежды Константиновны тенденция "прибеднить" эмигрантскую жизнь не особенно бросается в глаза, то у Анны Ильиничны явственно видна преднамеренная дезинформация. "Во время наших редких наездов, - пишет Анна Ильинична, - мы могли всегда установить, что питание его далеко недостаточно". Это замечание относит ся к жизни за границей, куда старшая сестра, нигде и никогда не служившая, могла приезжать, когда ей хотелось. Она же кривила душой, когда писала, что в Шушенском ее брат жил "на одно свое казенное пособие в 8 рублей в месяц", в то время как финансовая подпитка со стороны семьи не прекращалась. Брату слали книги ящиками, причем дорогие, подарили охотничье ружье и многое другое. Когда же за портрет вождя взялись партийные публицисты, то у них из-под пера потекла махровая ложь. "Как сам тов. Ленин, так и все почти другие большевики, жили впроголодь, и отдавали последние копейки для создания своей газеты. Владимир Ильич всегда бедствовал в первой своей эмиграции. Вот почему, возможно, наш пролетарский вождь так рано умер", - фантазировал в книжке "Ленин в Женеве и Париже", изданной в 1924 году, "товарищ Лева", он же большевик М. Владимиров, служивший наборщиком "Искры". Он не мог не знать, что на гроши, на копейки газету не издашь. Требовались десятки тысяч рублей в год. Не жил впроголодь и "товарищ Лева", потому что труд наборщиков оплачивался точно так же хорошо, как и редакторов. Этот автор выдумал о жизни вождя "впроголодь". Сам Ленин писал, что "никогда не испытывал нужды". Откуда же брались деньги, тысячи? Их давали состоятельные люди предприниматели, купцы, писатели, полагавшие, что с помощью социал-демократов, таких решительных, как Николай Ленин, им удастся разрушить самодержавие, сделать жизнь России свободной, как в странах Европы, где существовал парламент, партии, независимые газеты, где люди могли собираться на собрания, демонстрации, делать то, что не имели права подданные императора в царской России до революции 1905 года. Живя под Мюнхеном, супруги Иордановы, по словам Надежды Кйнстантиновны, "соблюдали строгую конспирацию... Встречались только с Парвусом, жившим неподалеку от нас в Швабинге, с женой и сынишкой... Тогда Парвус занимал очень левую позицию, сотрудничал в "Искре", интересовался русскими делами". Кто такой этот Парвус? Редакторы десятитомных "Воспоминаний о Владимире Ильиче Ленине", откуда я цитирую эти строчки, практически не дают никакой информации на Парвуса, пишут только, что настоящая фамилия его Гельфанд, а инициалы А. А. В вышедшем недарно втором томе Большого энциклопедического словаря находим краткую справку. "Парвус (наст. имя и фам. Ал-др Львович Гельфанд. 1869-1924), участник рос. и герм. с-д. движения. С 1903-го меньшевик. В 1-ю мировую войну социал-шовинист: жил в Германии. В 1918-м отошел от полит. деятельности". Между тем личность Парвуса требует особого внимания. Товарищ Крупская многое о нем не договаривает! Это что же за семьянин такой примерный, Парвус, у домашнего очага которого, играя с сынишкой, грелась бездетная чета Ульяновых? Почему Надежда Константинбвна, упомянув, какую позицию занимал Парвус в начале века и чем интересовался в прошлом, ни словом не обмолвилась о том, чем занимался упомянутый деятель позднее, как будто ее читатели хорошо были осведомлены о нем. Да, хорошо, очень хорошо многие большевики знали этого примерного семьянина Парвуса: и Надежда Константиновна, и Владимир Ильич, и Лев Давидович Троцкий - все другие вожди, а также Максим Горький. Ворочал Парвус большими деньгами и когда сотрудничал в "Искре", и когда перестал интересоваться российскими делами. Максим Горький поручал ему собирать литературные гонорары с иностранных издательств, и тот, откачав астрономические суммы в пору, когда писателя публиковали во всем мире, а его пьесы шли во многих заграничных театрах, не вернул положенную издательскую дань автору, прокутил тысячи с любовницей, о чем сокрушенно писал "Буревестник". Этот же Парвус в марте 1915 года направил правительству Германии секретный меморандум "О возрастании массовых волнений в России", где особый раздел посвятил социал-демократам и лично вождю партии большевиков, хорошо ему известному по совместной работе в "Искре". Вслед за тем в марте того же года (какая оперативность) казначейство Германии выделило 2 миллиона марок на революционную пропаганду в России. А 15 декабря Парвус дал расписку, что получил 15 миллионов марок на "усиление революционного движения в России", организовав некое "Бюро международного экономического сотрудничества", подкармливая из его кассы легально верхушку всех социалистических партий, в том числе большевиков. В бюро Парвуса оказался в качестве сотрудника соратник Ильича Яков Ганецкий, будущий заместитель народного комиссара внешней торговли. Через коммерческую фирму его родной сестры по фамилии Суменсон и большевика (соратника Ленина) М. Козловского, будущего председателя Малого Совнаркома, текла финансовая германская река в океан русской революции, взбаламучивая бурные воды, накатывавшие на набережную Невы, где стоял Зимний дворец. Как этот тайный механизм нам сегодня знаком по страницам современных газет, где сообщается о других подставных лицах, других фирмах "друзей", через которые утекли из нашей страны сотни миллионов (может быть, больше, кто их теперь сосчита-. ет?) за границу на дело мировой революции, так и не состоявшейся вслед за "Великой Октябрьской"! Да, не жил Владимир Ильич "впроголодь", не отдавал "последние копейки" на издание газеты, как показалось "товарищу Леве", рядовому революционеру. На издание и доставку "Искры" расходовались тысячи рублей в месяц, велики были расходы на тайную транспортировку. В чемоданах с двойным дном везли газету доверенные люди, агенты. Кроме, большевиков, занимались этим делом контрабандисты, они альтруизмом не отличались. Транспорты с газетой шли по суше, через разные таможни, а морем через разные города и страны: Александрию на Средиземном море, через Персию, на Каспийском море... "Ели все эти транспорты уймищу денег", - свидетельствует секретарь "Искры" Крупская, хорошо знавшая технологию сего контрабандоного дела, она пишет, что в условленном месте завернутая в брезент литература выбрасывалась в море, после чего "наши ее выуживали". Поистине глобальный масштаб, титанические усилия. Так же, как в Мюнхене, под чужим именем обосновался Ленин весной 1902 года в Англии. "В смысле конспиративном устроились как нельзя лучше. Документов в Лондоне тогда никаких не спрашивали, можно было записаться под любой фамилией, - повествует Н. К. Крупская. - Мы записались Рихтерами. Большим удобством было и то, что для англичан все иностранцы на одно лицо, и хозяйка так все время считала нас немцами". Как все просто было у этих некогда легкомысленных немцев и англичан! В Мюнхене можно было представиться Мейером, потом жить под паспортом Иорданова, вписав в него жену безо всяких справок под именем Марица... В Лондоне вообще паспорта не потребовалось, записались, очевидно, в домовой книге Рихтерами... Читаешь воспоминания Крупской про все эти конспиративные хитрости и думаешь, что не такие они невинные, как может показаться на первый взгляд. Именно эти маленькие хитрости, мистификации, обманы привели всех нас к большой беде. С чего начиналась вся эта игра? С ложного адреса, указанного в формуляре Румянцевской библиотеки? Или с лодложного паспорта, выкраденного у умиравшего коллежского секретаря Николая Ленина? С обмана простоватого минусинского исправника, у которого запрашивалось разрешение на поездку к друзьям-партийцам под предлогом... геологического исследования интересной в научном отношении горы? Пошло все с обмана филеров - жандармов, исправников, урядников, а кончилось обманом всего народа, который вместо обещанного мира с Германией получил лютую гражданскую войну; вместо хлеба - голод, вместо земли комбеды, политотделы, колхозы; вместо рабочего контроля над фабриками и заводами - совнархозы, наркоматы, министерства... И в Лондоне Ульяновы-Рихтеры жили по-семейному, вызвали, как обычно, мать Недежды Константиновны, сняли квартиру, решили, по словам Крупской, кормиться дома, а не в ресторанах, "так как ко всем этим "бычачьим хвостам", жареным в жиру скатам, кексам российские желудки весьма мало приспособлены, да и жили мы в это время на казенный счет, так что приходилось беречь каждую копейку, а своим хозяйством жить было дешевле."

Лев КОЛОДНЫЙ

Цикл "Ленин без грима"

Под псевдонимом "Ильин"

Заканчивался год 1895-й. Это значит, что на земле Владимир Ильич Ульянов прожил уже четверть века. Его сверстники по симбирской гимназии, Казанскому и Петербургскому университетам служили, произносили речи в судах, делали карьеру на государственной и частной службе, заводили собственное дело. Помощник присяжного поверенного Ульянов шел к цели жизни иным путем. Под именем Николая Петровича появлялся в разных концах Петербурга в квартирах, где его поджидало по нескольку рабочих - слушателей кружков. И часами вел пропаганду марксизма. Революция. - говорил лектор одному из единомышленников, вернувшись из-за границы, - предполагает участие масс. Но ее делает меньшинство". Это "меньшинство" он впоследствии назовет "профессиональными революционерами", чье занятие - исключительно дела партийные, революционные, конспиративные. Такую жизнь профессионального революционера и вел Николай Петрович уже тогда, до первого ареста. "Революция - не игра в бирюльки",- говорил он студенту Михаилу Сильвину, слушателю кружка, а другому - рабочему слушателю кружка, Владимиру Князеву посоветовал не увлекаться развлечениями: "Я слышал, что вы любите ходить на танцы, но это бросьте - надо работать вовсю". Что же касается собственных заработков, то признавался другому слушателю кружка, что работы, в сущности, никакой нет, что за год, если не считать обязательных выступлений в суде, он не заработал даже столько, сколько стоит помощнику присяжного поверенного выборка документов. На какие деньги при таком отношении к службе жил помощник присяжного поверенного Ульянов, мы уже знаем. Но где брались средства для печатания его книги на гектографах, где нашлись деньги на печатание листовок, издание газеты, которую было подготовили в Петербурге молодые марксисты? - Надо обязать членов партии вносить членские взносы, устраивать лотереи и пользоваться всеми возможными источниками для добывания денежных средств, - поучал Николай Петрович портового рабочего Владимира Князева, которому помогал как адвокат отсудить наследство покойной бабушки. Известно, что во время забастовки на фабрике Тopнтoнa в Питере в ноябре Ленин вместе с товарищем посетил рабочего Меркулова и вручил ему 40 рублей для передачи семьям арестованных. Откуда они появились у питерских марксистов, ведь не из гонораров за непроизносимые адвокатские речи, не из переводов матери Марии Александровны? Очевидно, кто-то из состоятельных студентов - слушателей кружков дал из своих личных средств. Тогда, в 1895-м. до "всех возможных источников добывания денежных средств" дело не дошло. В тот момент, когда питерские марксисты, объединившись. в "Союз борьбы за освобождение рабочего класса", вот-вот должны были выпустить первый номер газеты под названием "Рабочее дело", вот тогда столичная полиция решает, что пора зту "песню прекратить". И производит аресты. В ночь с 8 на 9 декабря Владимир Ульянов вместе с товарищами по "Союзу борьбы" взят под стражу, становится жильцом камеры N 193 дома предварительного заключения. Тюремную камеру заключенный превращает в рабочий кабинет, пишет "Проект программы социал - демократической партии", заказывает книги в тюремной библиотеке. С их помощью, отмечая буквы точками и штрихами, устанавливает связь с соседями. Занимается гимнастикой, пишет письма. Наконец, приступает к большой работе"Развитие капитализма в России". Поэтому просит родных прислать ему нужные книги. Просит купить чемодан, похожий на тот, который он привез из-за границы, но без двойного дна, опасаясь, что полиция вернется к давнему эпизоду, задним числом уличит его в транспортировке нелегальной литературы. Родные бросаются на помощь. В Питер приезжают мать, сестры Анна Ильинична, Мария Ильинична... "Мать приготовляла и приносила ему три раза в неделю передачи, - пишет Анна Ильинична, - руководствуясь предписанной специалистом диеты, кроме того, он имел платный обед и молоко". Молоком этим подследственный исписывал страницы тюремных книг, затем этот текст прочитывался, перепечатывался на воле. Чтобы писать молоком, Владимир Ильич делал чернильницы из хлеба. Когда надзиратель усиливал наблюдение - он их съедал, отправляя в рот за день по нескольку таких чернильниц о чем со смехом рассказывал родным на свиданиях. Книги, свежие журналы - все было под рукой, в камере. Передачи, свидания разрешались все время, еда приносилась самая изысканная. Свою минеральную воду я получаю и здесь, мне приносят ее из аптеки в тот же день", - писал заключенный вскоре после ареста. Интересно, есть ли сегодня в какой-нибудь из петербургских аптек хоть какая-нибудь минеральная вода? Можно ли в магазине купить парное молоко? Даже за хлебом требуется порой выстоять очередь... Короче говоря, когда спустя год неторопливое казенное следствие по делу "Союза борьбы" закончилось, то безо всякого суда (вот он, явный произвол царизма) было обьявлено решение о высылке Владимира Ульянова на три года в Восточную Сибирь. Владимир Ильич не без сожаления даже воскликнул, обращаясь к Анне Ильиничне: - Рано, я не успел еще материалы собрать. Другая сестра, Мария Ильинична, свидетельствует: "И как это ни странно может показаться, хорошо в смысле его желудочной болезни повлияло на него и заключение в доме предварительного заключения, где он пробыл более года. Правильный образ жизни и сравнительно удовлетворительное питание (за все время своего сидения он все время получал передачи из дома) оказали и здесь хорошее влияние на его здоровье. Конечно, недостаток воздуха и прогулок сказался на нем - он сильно побледнел и пожелтел, но желудочная болезнь давала меньше себя знать, чем на воле". Такая была царская карательная система задолго до первой русской революции, до "Манифеста" о свободах. Ну, а какую систему в тюрьмах и следственных изоляторах установила ленинская "рабоче - крестьянская власть", когда ее возглавил бывший узник камеры N 193, ныне каждый хорошо знает. В ссылку Владимир Ульянов получил разрешение ехать без конвоя, своим ходом, свободно. По пути из Питера остановился на несколько дней в феврале 1897 года в Москве, где тогда все еще жила семья Ульяновых. На сей раз она квартировала в районе Арбата, на Собачьей площадке. в красивом деревянном особняке. Это был пятый из известных краеведам московский адрес Ульяновых за три с половиной года пребывания в городе. Эту арбатскую квартиру никто из Ульяновых не описал. По всей вероятности, она была такая же. как обычно. С отдельными комнатами для каждого члена семьи, общей столовой, с роялем, который следовал за Марией Александровной повсюду, куда бы она ни переезжала. Со столом, покрытым белоснежной крахмальной скатерью. "Помню простую обстановку квартиры Ульяновых, просторную столовую, где стоял рояль и большой стол, покрытый белой скатерью"... Это описание очевидца относится к квартире в Самаре, но такой же интерьер формировался постоянно везде, где селилась большая, дружная семья. Такая простота с роялем обеспечивалась довольно стабильно много лет, хотя помощи от старшего сына матери никогда ждать не приходилось. Да никто в ней не нуждался. Наоборот. каждый член семьи Ульяновых был готов оказать всегда помощь дорогому и талантливому Владимиру, не считаясь со временем, издержками на покупку дорогих книг, диетической еды, чемодана с двойным дном и тому подобных вещей. Что касается довольно частых переездов с квартиры на квартиру, то это была в принципе обычная практика московской жизни для многих состоятельных людей, когда они предпочитали арендовать жилье, не покупая собственные дома. Так поступала, например, мать Александра Пушкина, менявшая квартиры по нескольку раз в год. Так делала семья писателя Аксакова, когда возвращалась осенью из собственной усадьбы в Абрамцеве зимовать в первопрестольную. Так, мы видим, практиковали Ульяновы, выбирая, что удобнее и лучше... Спустя три года после окончания ссылки, отдохнувший от суеты столичной жизни, надышавшийся свежим воздухом, накатавшийся на коньках и на лыжах, наохотившийся в тайге, наевшийся свежайшим мясом, сибирскими пирожками, молодой революционер с женой вернулся из неволи в Москву. С вокзала отправился домой, не на Арбат, Собачью площадку, а в другой район Москвы. О чем впереди... К слову сказать, о существовании телятины, как товара, я узнал не из витрин московских магазинов, за которыми наблюдаю лет сорок, а из чтения воспоминаний Надежды Константиновны о пребывании в ссылке, в Шушенском. Эти воспоминания давно поразили мое воображение, думаю, что также сильно воздействуют они сегодня на читателей, поскольку Надежда Константиновна, когда писала после смерти Ильича мемуары, не предполагала, что вместо обещанного им коммунизма настанет время, когда жизнь осужденных в царской ссылке будет казаться нам пребыванием в санатории за казенный счет. Сначала процитирую эпизод, где рассказывается о том, как Владимир Ильич занимался для души адвокатской практикой. не имея на то право, как ссыльный, давал юридические советы шушенским крестьянам и при этом узнавал разные житейские истории, изучал таким образом экономическую сторону жизни сибирского села. "Раз бык какого-то богатея забодал корову маломощной бабы (как видите, даже в мельчайшем бытовом эпизоде не покидает мемуаристку, Надежду Константиновну, классовый подход. - Л. К.). Волостной суд приговорил владельца быка заплатить бабе десять рублей. Баба опротестовала решение и потребовала "копию" с дела. - Что тебе копию с белой коровы, что ли? - посмеялся над ней заседатель. Разгневанная баба побежала жаловаться Владимиру Ильичу. Часто достаточно было угрозы обижаемого, что он пожалуется Ульянову, чтобы обидчик уступил". Теперь, когда мы получили некоторое представление, какую роль играл в шушенской жизни ссыльного некий "заседатель", вершивший волостной суд, приведу другой эпизод, где этот же человек выступает не как юридическое лицо, а как эксплуататор, торговец, по отношению к ссыльному. Итак, цитирую. "Заседатель" - местный зажиточный крестьянин - больше заботился о том, чтобы сбыть нам телятину, чем о том, чтобы "его" ссыльные не сбежали. Дешевизна в этом Шушенском была поразительная, Например, Владимир Ильич за свое "жалованье" - восьмирублевое пособие - имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку - и то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин был простоват - одну неделю для Владимира Ильича забивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест - покупали на неделю мяса, работница во дворе в корыте, где корм скоту заготовляли, рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю. Но молока и шанег было вдоволь и для Владимира Ильича, и для его собаки, прекрасного гордона - Женьки, которую он выучил и поноску носить, и стойку делать, и всякой другой собачьей науке. Так как у Зыряновых (хозяева избы в которой жил ссыльный. - Л. К.) мужики часто напивались пьяными, да и семейным образом жить там было во многих отношениях неудобно, мы перебрались вскоре на другую квартиру - полдома с огородом наняли за четыре рубля. Зажили семейно. Летом некого было найти в помощь по хозяйству. И мы с мамой воевали с русской печкой. Вначале случалось. что я опрокидывала ухватом суп с клецками, которые рассыпались по исподу. Потом привыкла. В огороде выросла у нас всякая всячина - огурцы, морковь, свекла, тыква; очень я гордилась своим огородом. Устроили мы во дворе сад - съездили мы с Ильичем в лес, хмелю привезли, сад соорудили. В октябре появилась помощница, тринадцатилетняя Паша, худущая. с острыми локтями, живо прибравшая к рукам все хозяйство". Так вот, припеваючи ("...Владимир Ильич очень охотно и много певший в Сибири..." - это тоже из воспоминаний Н. К. Крупской) жили ссыльные там, где сегодня днем с огнем не найти ни по дешевке, ни за большие деньги всего того, что так хорошо описала Надежда Константиновна. Слова Крупской дополняет интерьер дома в Шушенском, где ныне находится один из многочисленных музеев Ленина. Квартиру нашего будущего вождя в сибирском доме вдовы Петровой видели многие. ...По стенам комнаты, где поселились молодые, стоят кровати, книжный шкаф, массивная конторка, стол, стулья, тумбочка. кресло... В такой обстановке, при крепком рубле, позволявшем за копейки покупать телятину, осетрину, за десять рублей корову, заканчивает Ленин монографию "Развитие капитализма в России. Процесс образования Внутреннего рынка для крупной промышленности". Пишет статьи, где доказывает необходимость построения партии, которая должна во главе рабочего класса разрушить до основания этот самый рынок и построить новое общество без "богатеев", без "маломощных баб", без "заседателей", так плохо надзиравших за ссыльным, норовивших сбыть по дешевке ему свою телятину. Из мемуаров Крупской и многих других революционеров создается впечатляющая картина царской ссылки, испытанной тысячами противников самодержавия. Своих политических врагов режим отправлял на жительство в места "не столь отдаленные" нередко без охраны, за казенный счет. Получал каждый по 8 рублей жалованья в месяц. Никто не принуждал отрабатывать эти приличные деньги на лесоповале, на "химии", в рудниках и так далее. За восемь рублей ссыльные могли не только снимать нормальное жилье, но и питаться так, как сегодня не снится нам, свободным гражданам, семьдесят лет пытавшимся безуспешно претворить в жизнь заветы Ильича. А именно: регулярно, каждый день, потреблять телятину, объедаться клецками, бараньими котлетами, шаньгами и прочими сибирскими блюдами, дополняя мясо, рыбу овощами из собственного огорода, нанимая прислугу в помощь жене. Никаких при этом зон, лагерей, колючей проволоки, собак, чекистов, вертухаев, сексотов. шмонов и прочих большевистских изобретений и прелестей, никаких! Как же так вышло, что блестяще образованный юрист, пройдя такие ссыльные университеты, и его соратники, интеллектуалы, испытавшие царскую ссылку, создали невиданный в истории по жестокости "Архипелаг ГУААГ"? Загадка века, не иначе. Человек, который в Шушенском по вечерам "обычно читал книжки по философии - Гегеля, Канта, французских материалистов, а когда очень устанет - Пушкина, Лермонтова. Некрасова", стало быть, философски образованный, напряженно постоянно думающий о всеобщих законах развития природы и общества, воспитанный на шедеврах русской (лучшей в мире) литературы, именно он - автор 58-й чудовищной статьи советского Уголовного кодекса. Именно Владимир Ильич - автор "расстрельных" статей, требовавший ужесточения наказаний за инакомыслие, организатор первых в истории XX века концлагерей для сограждан. Сомневающихся в моих словах - отсылаю к 45-му тому Полного собрания сочинений В. И. Ленина, где напечатаны его "совершенно секретные" письма "т. Курскому", появившиеся в том последнем году, когда еще он мог водить пером по бумаге, незадолго до полного паралича. Этот т. Курский был наркомом юстиции. Вот ему-то умиравший Ильмч приказал к шести статьям Уголовного кодекса РСФСР, предусматривавшим за политическую деятельность высшую меру наказания, то есть расстрел, с 58 по 63 статьи, прибавить еще пять, с 64 по 69, завещав "расширить применение расстрела... По всем видам деятельности меньшевиков, с-р (то есть социалистов-революционеров. - Л. К,) и т. п.". Значит, убивать тех партийцев, с кем вождь отбывал срок в сибирской ссылке,,, В письмах к т. Курскому Ленин предстает в полный рост - безо всякого коммунистического грима. Карателем. ...В феврале 1900 года срок ссылки кончился. По дороге из Сибири (конечный пункт следования - Псков, где полагалось жить недолго после ссылки. - Л. К.) Владимир Ильич нелегально заезжает в Москву, к родным. В Подольске встретил его младший брат Дмитрий, отбывавший в этом подмосковном городе свой срок ссылки. Успел и он попасть под надзор полиции. "Нашел его в вагоне третьего класса дальнего поезда,- пишет Дмитрий Ульянов, - Владимир Ильич выглядел поздоровевшим, поправившимся, совсем, конечно, не так, как после предварилки". (Имеется в виду дом предварительного заключения. - Л. К.). "Мы жили в то время на окраине Москвы у Камер-Коллежского вала, по Бахметьввской улице, - дополняет рассказ брата сестра Анна Ильинична. Увидев подъехавшего извозчика, мы выбежали все на лестницу встречать Владимира Ильича. Первым раздалось горестное восклицание матери: "Как же ты писал, что поправился? Какой же ты худой!" Не успело утихнуть радостное возбуждение (как теперь пишут - эйфория) от долгожданной встречи, как дорогой Володя захлопотал о своем, о революционном деле, отправив младшего брата на почту, чтобы дать телеграмму дорогому товарищу, каким являлся для него в те дни Юлий Мартов (будущий непримиримый враг), с которым вместе намеревался выпускать за границей общерусскую газету, строить партию нового типа... "Смело, братья, смело, и над долей злой Песней насмеемся удалой", распевал в те дни Владимир Ильич песню, сочиненную Мартовым, не чуравшимся придумыванием песен. Пелись тогда и другие революционные песни, сочиненные другим ссыльным Глебом Кржижановским: "Беснуйтесь, тираны!". "Вихри враждебные"... Мелодии к ним Владимир Ильич и младшая сестра подбирали на семейном рояле, который, как видим, наличествовал и на Бахметьевской улице, на окраине. Нелегальное появление Ульянова в Москве не осталось незамеченным "недреманным оком" полиции. Небезызвестный начальник московского охранного отделения Зубатов доносил "совершенно секретно": "...в здешнюю столицу прибыл известный в литературе (под псевдонимом Ильин) представитель марксизма Владимир Ульянов, только что отбывший срок ссылки в Сибири, и поселился, тоже нелегально, в квартире сестры своей Анны Елизаровой, проживающей в доме Шаронова, по Бахметьевской улице, вместе с мужем своим Марком Елизаровым и сестрой Марией Ульяновой (все трое состоят под надзором полиции)". По всей вероятности, тогда охранка марксистов особенно не опасалась, никаких мер в отношении нарушившего предписание Владимира Ульянова не приняла, дала ему возможность пожить у родных в Москве.

Лев Колодный

Цикл "Ленин без грима"

С двойным дном

Итак, отвоевав изрядно с народниками на страницах будущей книги "Что такое "друзья народа", ее молодой автор сложил в стопку рукопись монографии и с сознанием исполненного долга отправился из Питера Москву. Он заслужил право на отдых, и таковой представился впервые не на берегах родной Волги, в глуши под Казанью, в родовом Кокушкине, не на собственном хуторе под Самарой, где обычно собиралась летом дружная семья, а в неведомых Кузьминках, близ подмосковной станции Люблино Курской железной дороги. На этой дороге работал Марк Елизаров, муж Анны Ильиничны вместе с двумя сослуживцами снял он на три семьи дачу в лесной местности, удобно связанной с Москвой. ...Видел я двухэтажный старинный дом в Кузьминках, на фасаде которого долгое время висела мемориальная доска, сообшая прохожим, что именно здесь проживал летом 1894 года Владимир Ильич Ленин. Рядом с особняком в лесу располагались другие дачи, арендованные на дето москвичами. Местность эта издавна считаталась дачной, находилась вблизи знаменитых подмосковных усадеб "Кузьминки" и "Люблино", изобиловала ягодами, грибами, каскадами прудов. Вслед за водружением в тридцатые годы мемориальной доски, в шестидесятые годы прозошла полная музеефикация всего здания стараниями энтузиастов-краеведов, во главе которых стоял старый большевик Бор-Раменский, кандидат исторических наук, узник советских лагерей. Однажды, лет так двадцать тому назад, он пригласил меня в Кузьминки взглянуть на дело рук своих. Было ветерану партии что показать, чем гордиться: двухэтажный особняк превратился по существу в еще один мемориальный дом-музей Ленина, причем первый - в пределах новых границ Москвы, куда вошли некогда подмосковные Кузьминки и Люблино. Не жалея времени, сил, средств, при помощи Московского горкома партии и государственных музеев энтузиастам удалось раздобыть множество натуральных вещей конца XIX века, книг, заполнить ими просторные стены. Я тогда написал об этом музее очерк. Еще бы, именно на кузьминской даче вождь завершил книгу, которую толкователи ленинизма признают "подлинныминным манифестом революлюционной социал-демократии". Именно этот манифест заканчивался возвышенными словами: "...русский РАБОЧИЙ, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет РУССКИЙ ПРОЛЕТАРИАТ (рядом с пролетариатом ВСЕХ СТРАН) прямой дорогой открытой политической борьбы к ПОБЕДОНОСНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ". Вот уже когда пролетариям соседнего с дачей Люблинского литейно-механического и всех других заводов была уготована роль авангарда в задуманной в голове молодого дачника мировой встряске. Таким образом, белая дача в Люблино стала объектом музейного показа, местной достопримечательностью. К ней проторили тропу экскурсанты, благоговейно взиравшие на простую металлическую кровать, заправленную тонким одеялом, стул и стол под настольной лампой с зеленым абажуром... Здесь вроде бы допоздна горел свет, здесь будущий вождь писал свои сочинения, переводил Энгельса, брошюру Каутского "Основные положения Эрфуртской программы", на этой даче наш вождь учился печатать на машинке, прочем непременно быстро. И вдруг в один черный для энтузиастов день музей тихо прикрыли. Экспонаты куда-то увезли. Как мне рассказывал опечаленный Бор-Раменский, доживавший свой век в интернате для ветеранов, именно он обнаружил в архиве документы, удостоверявшие. что семья Ульяновых жила не на этой, а на другой, не сохранившейся даче. Так, с одной иллюзией, связанной с Лениным, было покончено. Старые большевики, такие, как Бор-Раменский, участники революции и гражданской войны, отсидевшие по два десятка лет в родных советских тюрьмах и лагерях, до последнего вздоха верили, что в эти самые лагеря они попали случайно, по некой исторической ошибке, по злой воле предателя Сталина, изменившего великому делу Ленина. - А наш Ильич - человек гениальный, он не виноват в лагерях, - считал Бор-Раменский и внушал эту мысль мне, молодому тогда члену партии. Ему хватило мужества и честности признаться в ошибке, которую разделили с ним партийные инстанции, давшие "добро" на открытие музея. Но докопаться до истоков трагедии собственной загубленной жизни и своего поколения не смог. На этой ли, на другой ли даче, но именно в Кузьминках автор монографии "Что такое "Друзья народа" прожил все лето - два с половиной месяца. Не только писал, переводил классиков. Научился кататься на велосипеде, купался в пруду, встречался с московскими молодыми марксистами, решившими своими силами издать сочинение Петербуржца. Для этого ездил с дачи в Москву, на Садовую-Кудринскую, где в глубине владения, в двухэтажном строении, проживал член "шестерки" врач Мицкевич. В этом доме автор передал свою рукопись московскому студенту А, Ганшину, которая произвела на последнего "огромное впечатление". Он и вызвался издать труд, благо был человеком состоятельным. Вспоминая о беседах в Кузьминках на берегу пруда спустя тридцать лет, этот же состарившийся издатель писал, что "уже тогда чувствовалось, что пред тобой могучая умственная сила и воля, в будущем великий человек". Чтение нового сочинения в кружках происходило и в Москве, и в Питере, куда уехал в конце августа отдохнувший и посвежевший будущий "великий человек", а тогда помощник присяжного поверенного, о котором, очевидно, за лето подзабыли коллеги из юридической консультации, где, бывало, он как адвокат вел прием истцов. Об адвокатской практике в 1894 году "Биохроника" не упоминает ни разу: всё - тайные кружки, встречи с марксистами-интеллигентами, с рабочими на их квартирах. Одному пролетарию вождь помогал изучать первый том "Капитала" Карла Маркса. Можно только вообразить. что из этой затеи вышло... В конце года в письме к матери он, занятый штудированием Маркса, просит достать ему третий том "Капитала". Волнуют и семейные дела. Младшая сестра Мария Ильинична с трудом одолевает гимназический курс, терзается, что успевает плохо, о чем сообщает любимому брату. А тот отечески отвечает. Из "Биохроники" узнаем: "Ленин пишет письмо М. И. Ульяновой, в котором беспокоится о ее здоровье, рекомендует не переутомляться". Все так, но не совсем. Вот что на самом деле писал Владимир Ильич Марии Ильиничне: "С твоим взглядом на гимназию и занятия я согласиться не могу... Мне кажется, теперь дело может идти самое большее о том, чтобы кончить, А для этого вовсе не резон, усиленно работать... Что за беда, если будешь получать тройки, а в виде исключения двойки?.. Иначе расхвораешься к лету не на шутку. Если ты не можешь учить спустя рукава - тогда лучше бросить и уехать за границу, Гимназию всегда можно будет кончить - поездка теперь освежит тебя, встряхнет, чтобы ты не кисла очень уж дома. Там можно поосмотреться и остаться учиться чему-нибудь более интересному, чем история Иловайского или катехизис Филарета". Да, брат знал, что говорил, сам штудировал Иловайского и Филарета, сдавал на пятерки почти все гимназические дисциплины, цену им знал, высоко не ставил. И советовал поэтому сестре в 16 лет бросить... выпускной класс, семью и уехать учиться за границу! Зная о трех источниках семейного бюджета (пенсия матери, наследство отца, земельная рента), мы уже не особенно удивимся такому совету. Ясное дело. что "деньжонок" и на дорогу, и на жизнь, и на учебу за границей нашлось бы и для младшей дочери, как находились они для всех остальных детей. Вот выдержка из другого, более позднего письма сестре: "Меня вообще очень удивляет, что ты с неохотой едешь за границу. Неужели интереснее сидеть в подмосковной деревушке?". Еще одно ленинское указание по этому поводу, на сей раз матери; "Маняша, по-моему, напрасно колеблется. Полезно бы ей пожить и поучиться за границей, в одной из столиц, и в Бельгии особенно бы удобно заниматься. По какой специальности хочет она слушать лекции?". Наконец, Маняша решилась и отправилась по совету брата в Бельгию, где начала слушать лекции в университете. "План Маняши ехать в Брюссель мне кажется очень хорошим. Вероятно, учиться там можно лучше, чем в Швейцарии, С французским языком, вероятно, она скоро справится. В климатическом отношеним, говорят, там очень хорошо". Когда сестра оказалась в Брюсселе, то не только училась, но следила за новой литературой, интересовавшей брата, покупала дорогие книги и отправляла ему в Россию... А он, узнав, что Маняша устроилась в Брюсселе, углубил свои знания о местоположении столицы Бельгии, после чего писал сестре: "Взялись сейчас за карты и начали разглядывать, где это - черт побери находится Брюссель. Определили и стали размышлять: рукой подать и до Лондона, и до Парижа, и до Германии, в самом, почитай, центре Европы... да, завидую тебе", - писал уже из мест не столь отдаленных брат... Ясное дело, что подбивал ненавязчиво сестру съездить из Брюсселя погулять и в Лондон, и в Париж, и в Берлин, все ведь рядом, до всего рукой подать, коль в руке "деньжонки", заработанные трудом алапаевских хлеборобов! Одной рукой принимает Владимир Ульянов "деньжонки" от матери, полученные за аренду земли, прибавочную стоимость, изъятую у крестьян Алапаевки. А другой рукой молодой хозяин хутора сочиняет экономическую статью, где с гневом пишет о неких "кулацких элементах, арендующих землю в размере, далеко превышающем потребность", которые "отбивают у бедных землю, нужную тем на продовольствие". У младшей из Ульяновых дело с учебой обстояло все-таки плохо, высший курс наук она так до конца и не одолела, в отличие от других братьев и сестер, уважавших дипломы. Прославленный наш педагог Надежда Константиновна в свою очередь писала в Брюссель юной родственнице, терзавшейся угрызениями совести: "Ты совсем в других условиях живешь. "Хлебное занятие", не знаю, не знаю, стоит ли к нему готовиться, думаю, не стоит, а если понадобятся деньги, поступить на какую-нибудь железную дорогу, по крайней мере, отзвонил положенные часы и заботушки нет никакой, вольный казах, а то всякие педагогики, медицины и т. п, захватывают челозека больше, чем следует. На специальную подготовку время жаль затрачивать...". Да, таких откровений в томах педагогических сочинений Н. К. Крупской вы не найдете. Там совсем другие наставления для детей трудящихся. Но, как видим, и иные мысли ведомы были Надежде Константиновне, столпу научного коммунистического воспитания, борцу за трудовую политехническую школу:.. Эти слова еще можно увидеть на вывесках многих обнищавших московских школ, испытавших на себе не одну большевистскую реформу. Такой вот аморальный взгляд на службу как на бесполезное времяпрепровождение ради заработка внушается девушке, по словам поэта, "обдумывавшей житье". Все эти и другие письма - не только свидетельства двойной морали, но и того, что Ульяновы и примкнувшая к ним Крупская жили без нужды, в достатке, даже разделившись на четыре семьи. Но сейчас хотелось бы сказать о другом. Русская интеллигенция могла посылать своих детей учиться - за границу, даже имея средний достаток какой был у Ульяновых, интеллигентов второго поколения. Не все, конечно, российские юноши и девушки без особой пользы, как Мария Ульянова, училось в европейских университетах.. Многие получали блестящее образование, становясь дипломированными инженерами. врачами, учеными.. Многие пополняли знания, расширяли кругозор, перенимали передовой опыт, технологии, чтобы начать собственное дело сразу же после окончания гимназии или домашнего образования, которое не уступало казенному. На 25-м году жизни устремился за границу и Владимир Ульянов, чтобы укрепиться в избранной им вере на родине вероучителей... Ехал за границу Владимир Ильич легально, с заграничным паспортом, даденным ему для поездки на лечение, якобы после перенесенной болезни. Жандармы вряд ли поверили в некую болезнь поднадзорного брата грозного Александра Ульянова, прежде они отказывали в заграничном паспорте, советовали лечиться на Кавказе, пить "Ессентуки" N 17. Первого мая 1895 года вырвавшийся на свободу Петербуржец пересекает государственную границу Российской империи и движется по железной дороге в Швейцарию, В пути у него возникают некоторые трудности в усвоении разговорного немецкого языка, о чем он сообщил матери. После Швейцарии Париж, знакомство с зятем Карла Маркса - Полем Лафаргом. В июле - опять Швейцария, отдых на курорте. Хотя некоторые временные языковые трудности при вживании в заграничную атмосферу случались, о чем свидетельствует письмо матери, но, как мы знаем, впервые оказавшись в Европе, Владимир Ульянов чувствовал себя там свободно: отдыхал, жил на курорте, часами просиживал в библиотеках, читал по первоисточникам интересовавшие его сочинения, писал и переводил. Не важно для него было, где жить: то ли в Швейцарии, то,ли во Франции, то ли в Германии - по вполне понятной причине - благодаря отличному знанию иностранных языков. И дело не только в природной способности нашего вождя к иностранной речи, но и в замечательной системе классического образований, которое давала российская гимназия. Не какая-то особенная, столичная, самая рядовая, провинциальная, симбирская в частности. Посмотрим расписание занятий в седьмом классе, когда в нем учился Владимир Ульянов. (Всего обучение длилось восемь лет). Учились шесть дней в неделю, по четыре - максимум пять уроков. Из 28 часов занятий на физику, математику отводилось всего 5 часов! По часу на логику и географию, закон божий. По два часа - на историю, словесность. И 16 (шестнадцать) часов в неделю занимались гимназисты языками - греческим, латинским, немецким и французским, причем основное внимание обращалось на письменные и устные переводы с русского на иностранный! Гимназическое начальство не гналось за процентом успеваемости, не страшились ставить нерадивым и неспособным двойки, нещадно оставляли таких на второй и третий год. Но уж те, кто получал аттестат зрелости, не бэкали, не мэкали, как все мы, воспитанники советских школ и университетов, не размахивали руками, прибегая к языку жестов, когда возникала необходимость пообщаться с иностранцами, будь то дома, будь то заграницей. В реальных училищах больше времени уделялось естественно научным предметам. Но классическое гимназическое образование - нацелено было на постижение языков, на знание в первую очередь гуманитарных наук. Это позволяло сформировать мировоззрение, нравственность молодых, дать им возможность ощутить себя европейцами, дать в руки ключ к первоисточникам новейшей научной литературы, которая выходила тогда главным образом на немецком и французском языках. Гимназическое образование позволяло каждому уже в 17 лет при желании заводить деловые отношения с иностранцами без переводчиков, основывать совместные предприятия, ездить в служебные командировки за границу, не испытывая трудности в общении, постижении информации по любым наукам, промыслам и ремеслам. Эта замечательная национальная гимназическая система народного образования была разрушена, когда к власти пришел воспитанник симбирской гимназии Владимир Ульянов. Вкупе со своей супругой, занявшейся делами "народного просвещения", они раз и навсегда покончили с латынью, греческим, древними языками, свели к минимуму изучение современных европейских языков. И мы получили то, что имеем сегодня. Заканчивая Московский университет, даже филологический факультет, никто не знает того, что знал когда-то каждый российский гимназист! ...После Швейцарии - Берлин, снова знакомства, встречи, сочинение статьи, походы в театр, библиотеку... Из Москвы приходит письмо с информацией о том, что подыскивается новая квартира после дачного сезона... Русские люди, оказавшись за границей в те времена, не устремлялись по магазинам и лавкам в надежде купить нечто дефицитное или модное, не глазели на витрины, как на музейные стенды. Любой заморский товар продавался в Москве и других городах по тем же примерно ценам, что в Берлине и Париже: рубль, как известно, являлся валютой конвертируемой, устойчивой, уважаемой. Что же покупал Владимир Ульянов - за границей: книги, которых не было в России. Купил также особый чемодан - с двойным дном, пользовавшийся повышенным спросом у русских. Для перевозки не контрабандных товаров, а нелегальной литературы, которую десятилетиями ввозили в империю из Европы, где свободно печатались журналы и газеты разных революционных партий. На нашенской таможне при досмотре бдительные стражи хотя и переворачивали новый чемодан господина Ульянова, но не заметили двойного дна, а также всего, что в нем перевозилось через кордон. А от того, чтобы не воспользоваться таким хитрым чемоданом. Владимир Ильич, хотя и опасался разоблачения, не удержался. Когда досмотр благополучно закончился, путешественник с радостью устремился домой в Москву, в семью, которая в начале сентября проживала в Майсуровском переулке, на Остоженке, а также на подмосковной даче в Бутове, известном сейчас строительством многоэтажных домов-коробок. Да, Владимиру Ульянову удалось обмануть таможенников и жандармов, что радовало его, как ребенка. В те дни. как свидетельствует Анна Ильинична, "он много рассказывал о своей поездке и беседах, был особенно довольный, оживленный, я бы сказала, сияющий. Последнее происходило главным образом от удачи на границе, с провозом нелегальной литературы". Из Москвы ездил Владимир Ильич в Бутово, на дачу, где за Анной Ильиничной велся "негласный надзор". Вместе с ее мужем Марком Елизаровым совершил поездку в Орехово-Зуево, в подмосковный город, где властвовала знаменитая Морозовская мануфактура, прославившаяся к тому времени мощной стачкой текстильщиков. Хотелось посмотреть этот фабричный город, крепость пролетариата в будущей революционной войне. Пока молодой революционер четыре месяца путешествовал по Европе, родная полиция не дремала и "замела" многих московских марксистов. "Был в Москве, - писал в те дни Петербуржец, - Никого не видал... Там были громадные погромы, но, кажется, остался кое-кто и работа не прекращается". Пока над Петербуржцем темные тучи проносятся мимо, он на свободе. Ему улыбается счастье. На таможне, как мы знаем, где пересекалась граница, а находилась она тогда в Вержблове, все обошлось. Начальник пограничного отделения донес в Департамент полиции, что при самом тщательном досмотре багажа, ничего предосудительного в нем не обнаружено. Но гулять на свободе оставались считанные дни. Петербургская полиция оказалась более бдительной, чем Вержбловская.

Лев Колодный

Цикл "Ленин без грима"

Сквозь синие очки

...В начале весны 1906 года поезд опять доставил жившего по подложному паспорту вождя из Питера в Москву. На вокзале его никто не встречал. Ильич из конспиративных соображений никого не уведомил о приезде. С Каланчевской площади направился на квартиру в Большой Козихинский переулок (ныне улица Остужева) вблизи Тверской, где жил учитель городского училища на Арбате Иван Иванович Скворцов, большевик, член так называемой литературно - лекторской группы при МК РСДРП. Через него намеревался связаться с руководством глубоко ушедшего в подполье Московского комитета, зализывавшего раны после катастрофы в декабре 1905 года. Хозяин квартиры СкворцовСтепанов, будущий редактор газеты "Известия", несколько раз принимал дорогого гостя, который просил подробных рассказов все о том же подавленном московском восстании. Поселили вождя на квартире врача, некоего "Л", фамилию, его так и не удалось установить, несмотря на усилия следопытов, изучавших жизнь Ленина в Москве. В те мартовские дни 1906 года. заночевал он однажды на Большой Бронной, в доме 5, на квартире артиста Малого театра Н, М. Падарина. Охранке не могло прийти в голову, что в хоромах артиста императорского театра привечают революционера, больше всех повинного в той кровавой драме, что разыгралась на улицах Москвы. Как вспоминал о тех днях Скворцов - Степанов: "С жгучим вниманием относился Владимир Ильич ко всему, связанному с московским восстанием. Мне кажется, я еще вижу, как сияли его глаза и все лицо освещалось радостной улыбкой, когда я рассказывал ему, что в Москве ни у кого, и прежде всего у рабочих, нет чувства подавленности, а скорее наоборот... От повторения вооруженного восстания нет оснований отказываться". Тысяча с лишним убитых студентов, рабочих, женщин, детей, множество раненых: похороны, стенанья родственников покойных, свежие могилы. И лицо, озарявшееся улыбкой! В те дни посетил Ильич давнего знакомого врача Мицкевича, бывшего члена "шестерки" студентов, которые в конце XIX века организовали группу, от которой пошла история Московской партийной организации, увлекшей народ на баррикады. Жена Мицкевича, принимавшая гостя, также засвидетельствовала, что он был полон оптимизма, предостерегал товарищей, чтобы они не впадали в уныние, доказывал, что наступило временное вынужденное затишье перед новыми боями. Московские партийцы сделали все возможное, чтобы в "красной Москве" вождь не провалился, не был арестован. По-видимому, больше одной ночи он ни у кого из тех, кто предоставлял кров, не ночевал. чтобы не попасть в поле зрения дворников и полиции. В те дни Ленин все еще верил, что партии удастся вызвать всплеск еще одной мощной революционной волны. Ильич ошибочно полагал, что она снова в том же году должна была высоко подняться. В Девятинском переулке прошла конспиративная встреча главного теоретика большевизма с боевиками и членами так называемого военно - технического бюро, то есть практиками. Одни из них предпочитали оборонительную тактику восстания, другие - наступательную. Вождь внимательно слушал обе стороны, и, естественно, поддержал сторонников активных действий. "Декабрь подтвердил наглядно, - писал Ленин в статье "Уроки Московского восстания", - еще одно глубокое и забытое оппортунистами положение Маркса, писавшего, что восстание есть искусство и что главное правило этого искусства - отчаянно - смелое, бесповоротно - решительное наступление". Судя по дошедшим до нас сведениям, Ильич в мартовские дни 1906 года перемещался по городу с утра до ночи, с места на место, с одной конспиративной квартиры на другую, с одного совещания на другое. На том из них, которое было назначено в Театральном проезде в помещении Музея содействия труду, вся эта кипучая деятельность оборвалась. Помешал околоточный, который, завидев скопление людей, поинтересовался, есть ли разрешение на такое собрание. - Наверху полиция. Мне удалось вырваться. Надо немедленно уходить, такими словами встретил спешившего на заседание вождя один из участников совещания, успевший уйти от греха подальше. Пришлось Ильичу спешно ретироваться из Москвы. О тех днях, проведенных в городе, на стенах зданий напоминает несколько мемориальных досок: они на доме на Остоженке, где на конспиративной квартире собирался московский актив партии, на Большой Сухаревской, где на квартире фельдшерицы Шереметевского Странноприимного дома заседал Замоскворецкий райком, на доме в Мерзляковском переулке, где проживал присяжный поверенный, некто В. А. Жданов, член уже упоминавшейся литературно-лекторской группы... Никому из артистов, врачей, фельдшериц, учителей, адвокатов, которые предоставляли жилища для собраний, ночевок вождя, в голову не приходила мысль, что Ленин,- придя к власти, вышвырнет всех их из уютных гнезд. Рассказывая о проживании Владимира Ильича по чужим квартирам, Надежда Константиновна не раз подчеркивала, что он при этом испытывал большое, неудобство, переживал, что приносит порой незнакомым людям беспокойство своим поселением. "Ильич маялся по ночевкам, что его очень тяготило. Он вообще очень стеснялся, его смущала вежливая заботливость любезных хозяев...". Вот еще одно подобное замечание: "часами ходил из угла в угол на цыпочках, чтобы не беспокоить хозяек", которые за стенкой играли на рояле, обдумывая во время таких хождений на цыпочках строчки новой работы, анализирующей опыт пережитой революции. И вот такой стеснительный, предупредительный, истинно-интеллигентный, вежливый человек придумал решение жилищной проблемы после захвата власти. После чего навсегда умолкли игра на рояле, и веселое щебетание девушек хозяек чистеньких квартир, которые вскоре после революции перестали быть физически чистыми, превратились в перенаселенные коммуналки с общей ванной, общим туалетом на несколько десятков жильцов. Да, отплатил предупредительный и обходительный постоялец черной неблагодарностью и московскому доброжелателю с Бронной, актеру Падарину, и врачу "Л", и питерским либералам - зубному врачу Доре Двойрис с Невского проспекта, и зубному врачу Лаврентьеву с Николаевской улицы, и адвокату Чекруль-Куше", и папаше Роде, домовладельцу, отцу подруги Надежды Константиновны, любезно предоставившему квартиру под партявку. Отблагодарил всех прочих, сочувствовавших революции, сполна. За что они боролись - на то и напоролись. Так было в прошлом, так может случиться сейчас. Остались тогда все перечисленные господа без квартир, мебели, без шуб, белопенных сервизов, столового серебра и, ясное дело, еды, без денег и драгоценностей... Живя подолгу в Питере и Москве, Ленин хорошо представлял столичные доходные дома и их жилища. В них, как правило, насчитывалось по пять -семь и более комнат. Они проектировались с таким расчетом, чтобы в многодетных семьях каждому взрослому члену семьи было по отдельной комнате, не считая гостиной. В таких больших квартирах проживала также прислуга. Эти квартиры знают хорошо коренные москвичи и питерцы, обитатели нынешних трущоб в центре городов. Злосчастные коммунальные квартиры произошли как раз в результате побед вооруженного восстания, после того социального переворота, который задумывался Владимиром Ульяновым, когда он кочевал с одной квартиры на другую и хорошо присмотрелся к их размерам, прикидывая в уме, как поступить с жильцами, когда наконец победит рабочий класс, фактически, его партия. Еще до захвата власти будущий глава советского правительства проигрывал в голове такой сценарий: "Пролетарскому, государству надо принудительно вселить крайне нуждающуюся семью в квартиру богатого человека. Наш отряд рабочей милиции состоит, допустим, из 15 человек: два матроса, два солдата, два сознательных рабочих, из которых пусть только один является членом нашей партии или сочувствующий ей, затем интеллигент и 8 человек из трудящейся бедноты, непременно не менее 5 женщин, прислуги, чернорабочих и т, п. Отряд является в квартиру богатого, осматривает ее, находят 5 комнат на двоих мужчин и две женщины - "Вы потеснитесь, граждане, в двух комнатах на эту зиму, а две комнаты приготовьте для поселения в них двух семей из подвала. На время пока мы при помощи инженеров (вы, кажется, инженер?) не построим хороших квартир для всех, обязательно потеснитесь. Гражданин студент, который находится в нашем отряде, напишет сейчас в двух экземплярах текст государственного приказа, а вы будьте любезны выдать нам расписку, что обязуетесь в точности выполнить его". Такая вот была голубая мечта, которая в реальной действительности обернулась злым кошмаром и тихим ужасом. Он длится свыше семидесяти, лет в старых домах Москвы, куда после Октября заявились без приглашения непрошеные гости - отряды из "сознательных рабочих и солдат". Да, в многокомнатных квартирах, предназначенных на одну семью, с одной кухней, одной ванной и одним туалетом, поселили по указанию вождя в каждой комнате по семье. Да только не временно, "на эту зиму". Что из всего вышло, описали Михаил Булгаков, Михаил Зощенко, многие другие литераторы, оставившие нам картины послереволюционного быта. Коммунальные квартиры отравляют жизнь многим людям поныне. Конца этому ленинскому почину пока не видно. Граждане инженеры так и не построили почти за век достаточно жилья для граждан рабочих, потому что многие из них занялись строительством объектов совсем иного свойству, "закрытых" городов, о которых мы узнаем сегодня, ракетодромов, баз и так далее. А своих средств у граждан, чтобы заиметь достойное жилье, не было. Между прочим, квалифицированные рабочие в дореволюционных столицах могли арендовать вполне буржуазные квартиры, обставив их мебелью. Странно, но от внимания историков, не раз переиздававших и дополнявших справочник "Ленин в Москве", ускользнул еще один случай посещения вождем Москвы, в дни революции 1905 г., причем засвидетельствованный не кем-нибудь, а Крупской. Это посещение Москвы она относит к осени 1905 года, Тогда пришлось также срочно покидать город, еще не познавший ужаса "вооруженного восстания", причем не без маскарада, к которому тяготел Ильич. На вокзал к поезду он проследовал... в синих очках, а в руках держал желтую финскую сумку, В таком-то виде посадили москвичи своего кумира в последний вагон поезда - экспресса. Этот маскарад, как считает Надежда Крупская, вместо того чтобы отвлечь, привлек к нему внимание полиции. Придя на квартиру к мужу после его возвращения из Москвы, она обнаружила шпиков. Решили срочно уходить. И ушли, взявшись под руки, как добропорядочная супружеская пара. Никто не остановил. Никто не спросил документов. Однако от подъезда пошли "в обратную сторону против той, которая была нужна", сели на одного, потом на другого, затем на третьего извозчика, заметали следы. Читая о всех этих явках, конспиративных квартирах, езде на извозчиках, свиданиях в меблированных комнатах, маскарадных переодеваниях, начинаешь думать, что Владимир Ильич и Надежда Константиновна явно страдали манией преследования, страшившись постоянного ареста, чему, конечно, были основания, им хорошо известные. Если из Москвы вернулся Ильмч в синих очках, то, побывав в 1906 году на партийном съезде в Стокгольме, вернулся таким, что жена его родная не узнала. Сбрил бороду, усы постриг, надел на голову соломенную шляпу. Да, любил Ильич маскарад, внедрил на десятки лет в партийную практику метод изменения внешности и в этом деле был закоперщиком. ...Недавно генеральный прокурор России Валентин Степанков сообщил, что на Старой площади среди тысяч разных кабинетов ЦК КПСС была неожиданно обнаружена "абсолютно подпольная мастерская для фальсификаторских нужд". В помещении под N 516 оказалось четырнадцать засекреченных комнат, где шла фабрикация фальшивых документов для нелегального перехода границы и проживания за рубежом агентов партии и ее "друзей". Как пишет генеральный прокурор, в этих подпольных комнатах нашли не только фальшивые паспорта, штампы, печати, бланки, множество фотографий и тому подобных атрибутов, необходимых для выделки подложных документов, но и "средства для изменения внешности - парики, фальшивые усы, бороды, гримировальные принадлежности". Как полагает прокурор, эта так называемая секретная группа "парттехники" при международном отделе ЦК КПСС берет свое начало со времен Коминтерна, то есть с первых лет революции. Но здесь явная неточность. Вся большевистская "парттехника" берет начало от париков и грима Владимира Ильича, от его синих очков и соломенной шляпы. Когда чилийского вождя компартии товарища Луиса Корвалана. в 1983 году решили из Москвы перебросить из одного полушария в другое - в Чили для работы в подполье, то чекисты и ребята из "парттехники" следовали заветам Ильича. Они разработали операцию, в отчете о которой докладывали: "Изменение внешности т. "Хорхе (то есть Луиса Корвалана. - Ред.) проведена пластическая операция, изменены цвет волос и прическа, подобраны очки и контактные линзы для постоянного ношения, проведена работа с зубами, переданы спецпояса для снижения общего веса и некоторого изменения фигуры и походки". Во всем этом легко усматривается преемственность с тем, что делал Владимир Ильич в годы первой русской революции. Конечно, у него не было контактных линз, спецпоясов и пластической операции сделать ему тогда врачи не могли, но многое товарищ Хорхе позаимствовал у товарища Карпова, Вебера, Николая Ленина... Между прочим, искусно сделанные парики в прошлом стоили больших денег, но они находились и для изменения внешности, и для безбедного проживания в гостиницах и частных квартирах, и для поездок по стране и за границу. Надежда Константиновна вспоминала, что как-то поздно вечером вернулась из Питера на финляндскую дачу, а там ее ждут голодные и холодные семнадцать нежданных гостей, семнадцать выбранных на съезд партийных активистов, направлявшихся... в Лондон. Куда они и проследовали на другой день из Финляндии. Сначала в Швецию, оттуда морем до Англии и обратно, а через несколько недель вернулись в разные города России. В числе делегатов находился, в частности, Иван Бабушкин, один из немногих рабочих, ставший профессиональным революционером, что позволило ему свободно перемещаться по империи и за ее пределами. Исполняя волю партии, призвавшей народ к оружию, Иван Васильевич взялся за его добычу. Арестовали Бабушкина с поличным, когда вез транспорт с оружием. Карательная экспедиция, озлобленная убийствами со стороны революционеров, расправилась с Бабушкиным без суда. Его расстреляли на месте преступления. Вспомнил ли Иван Васильевич в последние мгновенья жизни своего питерского наставника, учившего его азам марксизма, энергичного Николая Петровича, вспомнил ли он председательствовавшего на съезде в Лондоне вождя, ратовавшего за это самое оружие, за которое он заплатил жизнью? Несмотря на постоянную слежку, как пишет Крупская, "...полиция не знала все же очень и очень многого, например, местожительства Владимира Ильича. Полицейский аппарат был в 1905-м и весь 1906 год порядочно дезорганизован". Так ли это? В январе 1906 года питерская охранка начала выяснять адрес вождя для его ареста. Однако основанием для него служил не факт Московского вооруженного восстания, а... статья Ильича в газете, в которой власти увидели "прямой призыв к вооруженному восстанию". Статья попала на глаза самому графу Витте, премьеру, препроводившему ее в департамент полиции. Была дана команда арестовать автора статьи. Но вот парадокс! Слежка велась постоянно, команда была дана, а исполнить ее не спешили, Вернувшийся в Питер после первого посещения Москвы в начале 1906 года, Ильич срочно меняет из-за этой слежки один питерский адрес за другим. После второго посещения Москвы Ленин живет по паспорту на имя доктора Вебера. Под другой фамилией - Карпова выступает публично на разных собраниях. На его публикации налагаются аресты, их издатели привлекаются к ответственности, а сам автор безнаказанно живет в столице, появляется всюду, где ему хочется, а в случае опасности спешит перебраться через границу в Финляндию. Только через год, в январе 1907 года, департамент полиции сообщает питерскому охранному отделению, что Ленин проживает в Куоккала, где у него проходят многолюдные собрания. Вслед за питерскими вроде бы взялись за Ильина и московские власти, решив возбудить судебное преследование за выход известного сочинения "Две тактики социал-демократии в демократической революции". Хотя точный адрес вождя был известен полиции уже в начале года, в апреле судебный следователь 27-го участка г. Петербурга пишет отношение окружному суду "о розыске Ленина через публикацию". В июне по империи рассылается циркуляр со списком лиц, подлежащих розыску и аресту. Под N 2611 значится: "Владимир Ильич Ульянов (псевдоним Н. Ленин)". По этому циркуляру надлежало "арестовать, обыскать, препроводить в распоряжение следователя 27 уч. г. С.-Петербурга". Этот порядковый номер 2611 красноречиво доказывает, что царские правоохранительные органы не понимали тогда роли Н. Ленина в событиях, не выделили его первой строкой среди всех других революционеров. Об адресе вождя в Финляндии сообщала в Питер и заграничная агентура, не ушел от ее внимания факт встречи Ильича с Камо, о котором было известно, что именно он ограбил почтовую карету с казной. Кстати, на финской даче этот боевик и вручил Ленину награбленное. Но и этого факта царской полиции, по-видимому, для ареста было недостаточно. Из полицейской переписки видно, что в ноябре за финляндской квартирой Ленина в Куоккала установлено наблюдение. Ну, а он скрылся от полиции снова. Сначала поселился под Гельсингфорсом, нынешними Хельсинками. Затем решил в декабре 1907 года снова уехать в эмиграцию, убедившись, что больше восстания не поднять. Заметая следы, по чужому новому паспорту на имя финского повара, не умея говорить пофийски, перемещался Ленин по стране. Ехал поездом, шел пешком, передвигался на пароме, на лошадях... Держал курс санным путем на глухой островок, чтобы сесть на пароход. Посадку произвел не как все пассажиры на пристани, где проверялись документы. На островке обычно подбирали редких пассажиров-аборигенов. Там полиции не было. Ночью по пути к острову, в сопровождении двух пьяных проводников, финских крестьян, шествуя по льду Финского залива, Владимир Ильич провалился под лед и чуть было не утонул. - Эх, как глупо приходится погибать, - успел подумать тогда терпящий бедствие вождь, Но все обошлось. Дошли с приключениями до острова. И пароход увез финского повара, фамилию которого мы уже не узнаем, на долгие годы из России.