Моор

Не знаю, из какого металла отлиты эти плитки — то ли бронза, то ли ещё какой сплав. У них насыщенный плотный цвет, они массивны и крепки, и это правильно, потому что каждая плитка — это жизнь. Вот, например, Рикхен Вайль, урождённая Пинкуз, депортирована и сгинула — понизу бронзового квадрата три вопросительных знака. Конечно, это означает смерть. Тротуары окрест университета выложены серыми каменными плитами, и металлические памятки всегда живут внутри такой плиты — по три, пять, девять штук. Они попадаются через каждые двадцать-тридцать шагов. Я ни разу не видела, чтобы кто-нибудь из прохожих склонялся к высеченным в металле именам, но я нередко читаю их, потому что эти люди своею смертью оплатили моё право здесь жить (неплохо), учиться (нехотя) и получать стипендию (немалую). На этот раз я задержалась у входа в лавку. Из-за витрины звал уютный свет, там было вкусно, опрятно и чисто, оттуда крались запахи жаркого и колбас, а у входа, прямо напротив двери из земли молча смотрели памятки. Оказывается, когда-то в этом подъезде жило семейство Зеелиг — Бруно и Лина, родители, а также Манфред, Герд и Хорст, сыновья — и некая Эльфриде Аппель. От них остались шесть коричневых квадратиков, и на каждом с освежающей честностью высечено «убит» или «убита». Я прочла это слово целых шесть раз. Шестеро соотечественников, соседей, сограждан, людей, убитых жителями этой страны. Добро пожаловать в Моор.

Другие книги автора Надежда Яр

Космоопера и полемика со "Звёздными войнами", со множеством заимствований из оных, а также из ряда других источников (Эдемский цикл Гаррисона среди основных пострадавших). Ни в коем случае не честный фанфик, а вещь, близкая к римейку. Весь цикл целиком в одном файле.

АУ согласно изначально запланированному Лукасом финалу "Возвращения джедая": Люк переходит на Тёмную сторону Силы.

К тому же у меня началась бессонница.

Когда в дверь позвонили, была полночь. Я не спеша поднялась, сунула ноги в тапочки и погладила спящую на одеяле кошку Чушку. Глазок был тёмен — свет в коридоре не горел.

— Кто там?

— Арсеньев, — тихо сказал сухой голос.

Оказалось, что он едва ли выше меня ростом. Тонкий, высохший человек в плотном тёмном костюме по мерке, в туфлях на толстой подошве, чтобы казаться выше. В руке у него была чёрная трость с набалдашником. Он церемонно поклонился мне, прошёл в комнату и сел за стол. Я спросила:

— Доктор Тэллу — изолятор три. Доктор Тэллу — изолятор три…

В изоляторе было светло и сухо. Ребёнок уже умирал. Он прожил в моём Замке три недели и за это время прошёл весь путь от средней степени истощения до несомненного угасания.

— …Сначала плазма помогла, но… Майа, у него фактически нет иммунитета. Уже нет. Ему становится всё хуже. Смотри сама…

Я протянула руку за историей болезни.

Сверху лежала фотография: наш малыш три недели назад, аккуратно укутанный в тёплое синее одеяло. Несовершеннолетнего пациента 598-XY2504 самым классическим образом подбросили в нашу «детскую корзинку» в Западной стене, существующую специально для этой цели. Сероглазое худенькое дитя на четвёртом месяце жизни, как все подкидыши, безымянное — то есть для документов Джей Ди. К истории болезни прилагалась записка, засунутая подбросившими его людьми в детскую рубашонку. Записка была зачем-то сфотографирована, и эта фотография тоже прилагалась. На снимке и в записке красовалось одно-единственное слово — угловатый почерк, жирный красный маркер. «Кровь».

Перед сном они говорили о смерти.

   — «Safe in their Alabaster Chambers —
   Untouched by Morning
   And untouched by Noon —
   Sleep the meek members of the Resurrection —
   Rafter of satin,
   And Roof of stone…»[1]

У ведьмы был высокий девичий голос с ломкой стеклянной нотой. Недурной голос. Она любила читать стихи вслух и умела их выбирать. За прошедшие несколько дней Герман Граев успел прослушать здесь неплохой сборник. Стихи, стекло, Стекловский… Интересно, она всегда любила стихи, или этот бедовый поэт её заразил?

Воскресенье — благословенный день: к нам нисходит Доктор Блютгейер. В это утро я стараюсь встать рано, чтобы не спешить, сломя голову, к Исцеленью. Не осквернив рот вкусом обыкновенной пищи, я надеваю лучшую одежду и вынимаю из чехла ловцовские вилы. Перед тем, как выйти за ворота, я долго стою перед зеркалом, тяжёлым взглядом изгоняя из облика моего отражения несобранность и несолидность. Сегодня серьёзный день.

Я выхожу во двор и открываю ворота. На обочине меня ждёт выкрашенный в белый цвет плоский камень. Я глубоко вздыхаю. Неделя завершена. Почти счастливый, я преклоняю колени.

В ту зиму холода сожрали всё тёплое, живое выше кромки вечных снегов. Стая долго спускалась с гор, петляя по угрюмым склонам и избегая пропастей, лавин и тупиков. Снег намертво засыпал склоны гор до самого плато, укрыл все скалы и разломы камня белизною обманчиво тёплой шерсти. Кое-где Стае удалось выследить добычу, однако голод бродил не только по безжизненным вершинам. Задолго до прихода Стаи хищники низовий настигли и пожрали почти всю неспящую дичь, после чего попрятались в своих берлогах в скалах. Стая выслеживала и пожирала обитателей берлог, но эти хищники были невелики и жилисты и отчаянно сражались за свою жизнь. Их жёсткие шкуры покрывали не много тощей плоти. По пятам Стаи неторопливо шагал Голод. Сны то и дело обнажали его сухие длинные клыки, пустынный череп и обломки шкуры, прилипшие к обглоданным костям. Хозяин зим клонился на плато бесплотным зевом. Он считал Стаю своей законной добычей.

Фанфик по "Звёздным войнам" (Расширенной вселенной) о роли Леи Органы и адмирала Трауна в истории Далёкой-далёкой галактики.

Популярные книги в жанре Социальная фантастика

Рассказ о том, как могла бы выглядеть история Ассоль и Грэя, будь она написана сегодня.

«Психадж» — роман о жизни и смерти, о посмертных воспоминаниях души, о великой любви, называемой СТОРГЕ, о жажде жизни и тайной силе, о странствиях душ в «трансмифах метакультур» (терминология Даниила Андреева). 5,5 а.л. Неумолимая смерть похищает нас для нового воплощения. Но между смертью и забвением существует переходное состояние сознания — ПСИХАДЖ, или погружение душ в опыт былых воплощений. Находясь на грани жизни и смерти, Сергей Новожилов не торопится к новому воплощению. Он дорожит именно ЭТОЙ ЖИЗНЬЮ. Его любовь к жене, активное неприятие смерти уводят его душу в мир иллюзий, в котором его подстерегают ловушки псевдореальности. Самое главное для него в этом пути — НЕ УМЕРЕТЬ ОКОНЧАТЕЛЬНО. Спутник Сергея по Психаджу — талантливый, но слабохарактерный человек — в решающую минуту приходит ему на помощь. Вместе с Сергеем они странствуют в мыслеобразах мифопоэтических парадигм Древнего Египта, Китая, Греции, Индии, Скандинавии. Мы оставляем наших героев на распутье, но уже очевидно, что теперь они на правильном пути.

Миниатюра на тему Машины Времени, написанная специально для литературного конкурса «Взгляд в будущее», организованного компанией ФИНАМ.

История имеет обыкновение повторяться – и чем дальше, тем во все более бредовых формах. Особенно если речь идет о борьбе с «врагами народа и общества».

Новая болезнь человечества – Синдром Боязни Конца Света.

Что ждет человечество в результате «вертикального прогресса» – превращение в суперсуществ, утративших человеческий облик, или отказ от безграничного могущества ради возможности оставаться людьми?

Эрд Глорин проявлял снимки, сделанные астрографом, когда его молодой помощник Коев появился в дверях лаборатории. Обычно жизнерадостное и неунывающее лицо его на этот раз было озабоченным и, пожалуй, виноватым. Глорин нехотя оторвался от дела – он не любил, когда мешали работать – и повернулся к юноше.

– Что-нибудь случилось? – мрачно осведомился он.

– Да, шеф,- смущенно ответил Коев.- Как ни жаль, но Х-реле МЗ полетело ко всем чертям. Придется менять, шеф.

Чистя старую лампу, сельский попик вызвал могущественного джинна. Какое желание ему загадать?

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Город, люди, Боги…

Было сыро и холодно, и стены действительно были сложены из костей. А по улицам здесь и правда бродило чудовище. Оно пожирало маленьких детей, злых людей и не останавливалось даже перед другими чудовищами. Дьявол поставил его властвовать над городом тьмы, чтобы там никогда не всходило солнце.

Диедре уже случалось проваливаться в эту тьму. Она спасалась, хватаясь за руку мамы. Мама глядела в её испуганные глаза и говорила: «Ты ищешь взглядом лик демонов. Я вижу их в твоих глазах. Дия, ты рождена видеть Бога! Не смотри в пропасть лет — они могут увидеть тебя». И всё так и случилось. Самым краем сознания Диедра помнила, что она сидит в железной комнате в космическом корабле, а корабль летит в подпространстве, и если она не будет плакать, шуметь или ходить сквозь стены, в конце пути её отведут к маме. Диедра верила отцу Прево, но ничего не могла с собой поделать. В её душе зияла отверстая дверь, и она видела, видела город. Стены костяных зданий росли из паутины дорог, мириады крохотных окон источали мертвенный свет, и прямо над головой Диедры висел фонарь, с которым было что-то не то. В его форме было что-то плохое. Диедра не поднимала голову. Она надеялась, что этот сон скоро пройдёт.

Он был уже на грани совершенного отчаяния, готов был сдаться и принять распад в ничто, но сумерки всё же пришли, как они приходили всегда во Вселенной. Он неожиданно почувствовал рядом с собою чьё-то новое дыхание и удивлённо понял, что он давно уже не один. Мальчик сидел в одном из внутренних дворов замка и с чем-то играл. Мастер заметил его, бросив взгляд из высокого окна, внимательно рассмотрел и тут же решил, что это его дитя, хотя он и не помнил, как его сотворил. Впрочем, откуда же ещё могла бы взяться здесь эта новая душа? Он породил её в бреду агонии, в припадке безумия или во сне. Потому дитя и получилось таким, каким было. Он спросил себя, способен ли он на такое в сознательном состоянии, но отбросил этот бессмысленный вопрос. Всё было так, как было.

— Ууу-ла-ла-ла-ла-ла-ла!!!

Многоглоточный нестройный вой раскатывается по асфальту, и вонючая вода брызжет прямо в лицо из-под колёс мотоциклов. Никто не поднимает на байкеров взгляда. Здоровье дороже собственного достоинства. Стены блоков откосами гор обозначают аллеи; чуть выше город давно зарастил небеса артериями своих мостов и венами висячих аллей. Город течёт изо всех своих дыр неоновым светом. С неизмеримых высот на наши головы и тротуары каплет какая-то рыжая жидкость, нечто вроде смеси ржавчины и дождя, и я тщательно сжимаю губы. Не хотелось бы пробовать её на вкус. Что это на самом деле за жидкость — кислотный дождь с прохудившихся куполов, растворы радиоактивных осадков или просто оттоки забитых сортиров — я не знаю и знать не хочу.